Роль Сергия Радонежского в истории русского монашества. Школа Сергия Радонежского: ученики, собеседники и последователи преподобного. Путь к Сергию

В своей знаменитой речи 1892 г., посвященной Сергию Радонежскому, В. О. Ключевский, оценивая значение преподобного, говорил о том чувстве нравственной бодрости и духовной крепости, которое Сергий вдохнул в русское общество. По словам историка, оно «еще живее и полнее» воспринималось русским монашеством. В подтверждение своей мысли он привел две цифры. Если в первые сто лет (1240–1340) после монголо-татарского нашествия на Руси возникло всего каких-нибудь три десятка новых монастырей, то уже в следующее столетие (1340–1440) появилось до 150 новых обителей.

«Таким образом, – делает вывод В. О. Ключевский, – древнерусское монашество было точным показателем нравственного состояния всего мирского общества: стремление покидать мир усиливалось не оттого, что в мире скоплялись бедствия, а по мере того, как в нем возвышались нравственные силы. Это значит, что русское монашество было отречением от мира идеалов, ему непосильных, а не отрицанием мира, во имя начал, ему враждебных… Эта связь русского монастыря с миром обнаружилась и в другом признаке перелома, в перемене самого направления монастырской жизни со времени преподобного Сергия. До половины XIV в. почти все монастыри на Руси возникали в городах или под их стенами; с этого времени решительный численный перевес получают монастыри, возникавшие вдали от городов, в лесной глухой пустыне, ждавшей топора и сохи. Так к основной цели монашества – борьбе с недостатками духовной природы человека, присоединилась новая борьба – с неудобствами внешней природы… Преподобный Сергий с своею обителью и своими учениками был образцом и начинателем в этом оживлении монастырской жизни, „начальником и учителем всем монастырем, иже в Руси“, как называет его летописец. Колонии Сергиевой обители, монастыри, основанные учениками преподобного или учениками учеников, считались десятками, составляя почти четвертую часть всего числа новых монастырей во втором веке татарского ига, и почти все эти колонии были пустынные монастыри, подобно своей метрополии… До половины XIV в. масса русского населения, сбитая врагами в междуречье Оки и верхней Волги, робко жалась здесь по немногим расчищенным среди леса и болот полосам удобной земли. Татары и Литва запирали выход из этого треугольника на запад, юг и юго-восток. Оставался открытым путь на север и северо-восток за Волгу; но то был глухой непроходимый край… Монах-пустынник и пошел туда смелым разведчиком. Огромное большинство новых монастырей с половины XIV до конца XV в. возникло среди лесов костромского, ярославского и вологодского Заволжья: этот Волжско-Двинский водораздел стал северной Фиваидой православного Востока. Старинные памятники истории Русской церкви рассказывают, сколько силы духа проявлено было русским монашеством в этом мирном завоевании… Многочисленные лесные монастыри становились здесь опорными пунктами крестьянской колонизации: монастырь служил для переселенца-хлебопашца и хозяйственным руководителем, и ссудной кассой, и приходской церковью, и наконец приютом под старость. Вокруг монастырей оседало бродячее население, как корнями деревьев сцепляется зыбучая песчаная почва. Ради спасения души монах бежал из мира в заволжский лес, а мирянин цеплялся за него и с его помощью заводил в этом лесу новый русский мир. Так создавалась… Великороссия дружными усилиями монаха и крестьянина, воспитанных духом, какой вдохнул в русское общество преподобный Сергий».[983]

В. О. Ключевский назвал далекий край – там, где зарождалась современная Россия, – «северной Фиваидой». Это название выдающийся историк позаимствовал у А. Н. Муравьева, впервые открывшего в середине XIX в. неизвестный дотоле для русской общественности обширный край северных монастырей. Данное имя было дано последним Русскому Северу не случайно, а по аналогии с египетской Фиваидой – пустынной областью в Южном Египте, центром которой являлся город Фивы. В историю христианства она вошла как колыбель монашества. Но оказалось, что и на Руси существовал свой собственный «мир иноческий, нимало не уступающий Восточному, который внезапно у нас самих развился в исходе XIV столетия и в продолжение двух последующих веков одушевил непроходимые дебри и лесистые болота родного Севера. На пространстве более 500 верст, от (Троице-Сергиевой. – Авт.) лавры до Белоозера и далее, это была как бы одна сплошная область иноческая, усеянная скитами и пустынями отшельников, где уже мирские люди как бы вынуждены были, вслед за ними, селиться и составлять свои обительные грады там, где прежде особились одни лишь келии. Преподобный Сергий стоит во главе всех, на южном краю сей чудной области и посылает внутрь ее своих учеников и собеседников», – писал А. Н. Муравьев.[984]

Благодаря авторитету В. О. Ключевского понятие «Северной или Русской Фиваиды» широко вошло в современную речь и стало обозначать совокупность монастырей северных областей России, основанных учениками, собеседниками и последователями Сергия Радонежского.

Правда, исследования последующих историков внесли коррективы в картину, нарисованную В. О. Ключевским. Выяснилось, что монастырской колонизации в действительности предшествовало освоение новых мест крестьянами, а не наоборот, как полагал выдающийся историк. Справедливости ради отметим, что новых серьезных исследований по этой проблематике нет, если не считать изданной полстолетия назад книги И. У. Будовница.[985]

Выяснилось также, что не существует четкого определения географических пределов Северной Фиваиды. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть – как определяли ее рамки исследователи. Мы уже могли видеть, что А. Н. Муравьев, впервые выдвинувший это понятие, говорил в целом о пространстве к северу от Троице-Сергиевой лавры «до Белоозера и далее», В. О. Ключевский указывал более четкие рамки: «Волжско-Двинский водораздел» и леса «костромского, ярославского и вологодского Заволжья». Первым определить рубежи Северной Фиваиды попытался Г. П. Федотов. По его мнению, она слагалась из нескольких районов. В первую очередь следует назвать область вокруг Кириллова и Ферапонтова монастырей, ставшую ее главным центром. Вторым ее центром явилась «южная округа Вологодского уезда, обширный и глухой Комельский лес, переходящий в пределы костромские и давший свое имя многим святым… Третьим духовно-географическим центром Святой Руси был Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере. Узкое и длинное, до семидесяти верст, Кубенское озеро связывает своими водами Вологодский и Белозерский край. Вдоль берега его шла дорога из Вологды и Москвы в Кириллов… Соловецкий монастырь был четвертой по значению обителью Северной Руси – первым форпостом христианства и русской культуры в суровом Поморье, в «лопи дикой», опередившим и направлявшим поток русской колонизации». При этом исследователь оговаривался, что «указанные центры… не исчерпывают, конечно, Святой Руси XV века, этого золотого века русской святости», и добавлял к ним обители Макария Калязинского и Макария Унженского, а также новгородские и частью псковские монастыри.[986]

Однако вряд ли можно согласиться с данным определением, которое носит весьма широкие рамки и охватывает практически все монастыри Русского Севера, возникшие в XIV–XV вв. Между тем духовные центры, основанные учениками Сергия Радонежского, составляли, как подчеркивал В. О. Ключевский, лишь часть совокупности обителей Русского Севера. Чтобы разобраться в этом вопросе, необходимо выяснить – какие монастыри были основаны учениками Сергия Радонежского и их последователями?

Вопрос этот представляется достаточно сложным, поскольку в литературе число учеников Сергия определяется по-разному.

Первая попытка выяснить их количество относится к XV в. и принадлежит Пахомию Логофету, составившему на основании записей Епифания Премудрого первый их перечень, куда вошли 11 человек. Это были упоминающиеся в тексте «Жития» Сергия Радонежского первые насельники Троицкой обители, составлявшие круг ближайших учеников троицкого игумена, постоянно общавшихся с ним, имена которых дошли до нас благодаря Епифанию Премудрому.

Долгое время это число учеников Сергия оставалось неизменным. Составитель списка учеников Сергия, написанного в XVII в. (рукопись Московской духовной академии № 203. Л. 277), называет все те же 11 человек. Правда, при этом он добавляет: «також и в прочих монастырех Сергиевых святых многое множество, их же дни в летех не изложены». Связано это было с тем, что Пахомий Логофет именовал учениками преподобного только тех лиц, имена которых он нашел в записях Епифания Премудрого. Между тем, как мы видели, сам Пахомий, говоря об основании Сергием новых обителей и назначении первых их настоятелей, а также их связи с преподобным, постоянно использует термин «ученик».

По мнению О. А. Белобровой, в XV–XVI вв. учениками Сергия, помимо его ближнего круга общения, начинают именовать тех его современников, которые создавали с его ведома и в его время новые монастыри и следовали его «стопам», главным образом в деле монастырской колонизации земель. Во многом это было связано с тем, что к этому времени Троице-Сергиев монастырь становится крупнейшим на Руси и представители других обителей, желая поднять значение своих духовных центров, стали пытаться связать их основание с фигурой Сергия. Помимо этого, в широкий обиход входит масса житий других русских святых, в которых обнаруживаются их связи с Сергием и основанной им обителью. Таким образом, понятие «ученик» Сергия Радонежского к XVII в. переосмысляется, выходит за пределы житийной традиции и приобретает более самостоятельный смысл.

Данный процесс нашел свое отражение как в житийной литературе, так и иконографии. В святцах, составленных после 1652 г. Симоном Азарьиным, имеется особая глава «Преподобного ж Сергия ученицы, свидетельствовани быша в житии его и в прочих повестех», в которой перечислено 22 ученика преподобного. Примечательна икона конца XVII в., изображающая Сергия Радонежского в кругу учеников. Это произведение станковой живописи (36,5×31,5 см) было создано для какого-то небольшого помещения по типу так называемых «моленных» икон. Изображения 26 персонажей, в рост, расположены на ней в три ряда. В Троице-Сергиевом монастыре эта икона считалась, по-видимому, реликвией и хранилась в Ризнице, среди довольно ограниченного числа предметов. Икона аналогичного сюжета существовала здесь и раньше. Опись Троице-Сергиева монастыря 1641 г. называет в древнем Троицком соборе «образ местной обитель живоначальные Троицы в лицах, написан преподобный чюдотворец Сергей со ученики, обложен серебром, басмою, золочен; у святых венцы резные, золочены; поставление князя Алексея Ивановича Воротынскова». Как видим, по составу и количеству в этих двух памятниках число учеников не совпадает. Это показывает, что в XVII в. своеобразный культ учеников Сергия Радонежского варьировался, изменялся, то есть не был каноничным и догматичным.[987] Во второй половине XVIII в. к их числу относили уже 27 человек. По всей видимости, исчерпывающий их перечень находим в исторической выписи Екатерины II о Сергии Радонежском.[988]

Она включила в число учеников преподобного еще нескольких иноков Троицкой обители при Сергии, известных по позднейшим источникам, первых игуменов основанных Сергием монастырей, сведения о которых есть в Пахомиевской части его «Жития», героев Куликовской битвы Александра Пересвета и Андрея Ослябю, а также нескольких выходцев из Троицкой обители, известных как основателей обителей в XIV в.

В следующем, XIX в. количество учеников Сергия возрастает еще более. Икона XIX в. преподобного Сергия с учениками в северном притворе Троицкого собора лавры изображает его с 30 учениками. В их число попадают новые лица, как близкие его времени, так и жившие спустя столетия. Во многом это объясняется развитием традиции церковных патериков. Слово «патерик» буквально с греческого (от patria – отечество) означает «отечник», то есть книга отцов или об отцах. Так издавна назывались назидательные сказания о жизни и подвигах духовных отцов, подвизавшихся в пустынях или иноческих обителях различных стран христианского православного мира.

Литература патериков возникла в IV–V вв., когда появились три сборника, вошедшие в основной фонд христианской литературы: так называемый Азбучный патерик, в котором в азбучном порядке были собраны изречения старцев, Египетский патерик, или «История монахов в Египте», содержащий краткие рассказы о египетских анахоретах, их притчи и афоризмы, повествование о египетских монахах Палладия, епископа Еленопольского, написанное им по просьбе византийского сановника Лавса (о значимости последней книги свидетельствует тот факт, что рассказы из нее читаются в православном богослужении на утренях во время Великого поста).

Перечисленные сочинения создали основу жанра, ставшего чрезвычайно популярным в византийской литературе и христианской книжности. Одним из существенных этапов в его развитии стало появление «Луга духовного» Иоанна Мосха (умер в 634 г.), известного в славянской книжности под названием Синайского патерика, своего рода путевых записок автора, совершившего в сопровождении своего ученика Софрония (будущего иерусалимского патриарха) путешествие по скитам и монастырям Ближнего Востока. Следует назвать также Римский патерик, представляющий собой беседы папы Григория Двоеслова (умер в 604 г.) с архидьяконом Петром, в которых рассказывается о жизни итальянских подвижников.

В славянской письменности патерики появились на самых ранних этапах ее развития и пользовались исключительной популярностью, дойдя до нас в большом числе рукописей, и вошли в извлечениях в славянский Пролог.

По образцу переводных патериков создавались и оригинальные произведения этого жанра. К наиболее известным из них относятся Киево-Печерский патерик с рассказами из жизни монахов Киево-Печерского монастыря (XIII в.), Волоколамский патерик (XVI в.) с житиями монахов Иосифо-Волоколамского, Пафнутьево-Боровского и других монастырей. Создание патериков продолжалось и в позднейшее время, вплоть до XX в. (Соловецкий патерик, Архангельский патерик, Валаамский патерик и др.). В конце XIX в. был издан «Троицкий патерик», в котором поименно назывались ученики и сподвижники преподобного.

Если быть абсолютно точным, то свет увидели два «Троицких патерика». Первый из них, принадлежащий перу М. В. Толстого, содержал в хронологическом порядке сведения о более чем ста подвижниках, так или иначе связанных с Сергием Радонежским и основанным им монастырем.[989] Чуть позже он был переработан троицким архимандритом Никоном (Рождественским Н. И.) и построен, как святцы, в календарном порядке.[990]

В результате этих двух изданий перед читателем возникала грандиозная картина многочисленных ветвей духовного генеалогического древа, имеющего корни в основанной Сергием Троице. Не случайно, что именно с конца XIX в. преподобного начинают именовать «игуменом всея Руси».

Последний по времени шаг по установлению духовной генеалогии наследия Сергия Радонежского был сделан в 1981 г., когда патриархом Пименом было принято решение об установлении празднования 6/19 июля Собора Радонежских святых, куда вошли сам Сергий Радонежский, его сродники, ученики и собеседники, а также наиболее известные настоятели и иноки Троице-Сергиевой обители (всего здесь 75 человек).

Приведенный обзор показывает, что на протяжении столетий количество учеников и последователей Сергия Радонежского не оставалось неизменным, а постоянно увеличивалось. Во многом это происходило за счет вовлечения в научный оборот ранее неизвестных материалов. Вместе с тем очевидно и то, что Собор Радонежских святых не охватывает всего духовного наследия троицкого игумена. Поэтому М. Е. Никифоровой был предложен новый подход для характеристики школы преподобного Сергия. Ее представителей она делит «на три части, лучше сказать, на три круга, которые пошли по монашеской среде от брошенного преподобным Сергием камня: первый круг – ближайшие ученики или друзья, второй круг – последователи – ученики учеников или просто иноки, поставившие традицию преподобного Сергия правилом жизни, и третий круг – монахи, жившие в XVI в., еще сохранившие старые корни».[991]

Любопытно отметить, что этот процесс продолжается и в наши дни. Так, некоторые авторы относят к последователям преподобного и включают в школу Сергия Радонежского Павла Флоренского (1882–1943), священника, религиозного мыслителя, профессора Духовной академии при Троице-Сергиевой лавре перед ее ликвидацией в 1919 г. Он был одним из немногих, кто спас мощи Сергия от разорения и сохранил их для потомков.[992] Несомненно, что и в дальнейшем состав школы Сергия Радонежского будет все более и более пополняться.

В целом из многочисленных ветвей духовного генеалогического древа, восходящих к преподобному, можно выделить несколько главных. При этом они тесно переплетаются между собой, так что отделить одну ветвь от другой порой крайне сложно. Кратко охарактеризуем представителей школы Сергия Радонежского, дав информацию о литературе, в которой можно найти дополнительные сведения об их жизни. Представляется верным начать эту характеристику с лиц, включенных в состав Собора Радонежских святых, которых условно делят на четыре группы: сродники Сергия Радонежского, его ученики, собеседники преподобного и святые иноки Троице-Сергиевой обители.

Сродники преподобного Сергия. В эту группу вошли: прп. схимонах Кирилл и прп. схимонахиня Мария, родители Сергия Радонежского (умерли в 1342 г.);[993] прп. Стефан Московский, старший брат Сергия Радонежского (XIV в.);[994] свт. Феодор, архиепископ Ростовский, племянник Сергия и сын Стефана, собственноручно постриженный преподобным в монашество, известный как первый игумен Симонова монастыря. Позднее, уже будучи ростовским владыкой, Феодор стал основателем Рождественского монастыря в Ростове (умер 28 ноября 1394 г.).[995]

Ученики преподобного Сергия. Их перечень открывает имя прп. старца Митрофана, игумена Хотькова монастыря, постригшего Сергия в монашество (умер в 1353 г.).[996]

Затем следует круг ближайших учеников троицкого игумена, постоянно общавшихся с ним, который составили первые насельники обители: прп. Василий Сухой, первым пришедший к Сергию с верховьев Дубны;[997] уроженцы Ростова, переселившиеся в Радонеж вместе с семейством Кирилла: прп. Онисим (Онисим вратарь), дядя преподобного;[998] его сын дьякон прп. Елисей (Елисей диакон);[999] прп. Иаков Якут Радонежский (Иаков посольник), служивший своего рода рассыльным для братии;[1000] пришедший в Троицу смоленский архимандрит прп. Симон;[1001] иноки: прп. Исаак (Исаакий) Молчальник (умер зимой 1387/88 г.)[1002] и прп. Макарий (свидетель чуда с ангелом);[1003] прп. Симон безмолвник (Симон екклисиарх), которому Сергий рассказал о явлении ему Богородицы;[1004] прп. Михей Радонежский, келейник Сергия (умер 6 мая 1386 г.).[1005] К сожалению, даты жизни первых троицких монахов нам не известны (за исключением Михея и Исаака Молчальника) и поэтому их считают жившими в XIV в. и условно скончавшимися до 1392 г., года кончины преподобного. В этот круг ближнего общения Сергия Радонежского включают и прп. Епифания Премудрого (умер 14 июня 1419 г.), автора «Жития» преподобного.[1006]

Позднее в число учеников Сергия Радонежского включили еще трех иноков Троицкой обители при жизни ее основателя. Известие о двух из них – прп. Варфоломее и прп. Науме Радонежских – встречается в «Сказании» Авраамия Палицына, рассказывающего об осаде Троицкого монастыря в Смутное время. Согласно ему, Сергий Радонежский явился пономарю Иринарху и сказал, что для помощи осажденным он послал в Москву «в дом Пречистой Богородицы и к Московским чудотворцам, чтобы совершить молебны, трех учеников своих, Михея, Варфоломея и Наума, в третьем часу ночи. Видели их и враги ваши литовцы». Согласно троицким преданиям, Варфоломей и Наум были учениками Сергия и погребены в обители.[1007]

Еще одним учеником преподобного называют прп. Иоанникия (XIV в.). Его имя отсутствует в редакциях «Жития», принадлежащих Епифанию Премудрому и Пахомию Логофету, а также в Месяцеслове середины 1650-х гг. Симона Азарьина. Судя по всему, он был одним из первых насельников монастыря, скончавшихся в обители. К моменту прихода туда Епифания Премудрого о нем мало кто помнил, и только позднее устная монастырская традиция включила его в число учеников Сергия (по изображению на иконе Троицкого собора).[1008]

В число учеников преподобного включают и героев Куликовской битвы воинов-схимонахов прп. Александра Пересвета (погиб 8 сентября 1380 г.) и прп. Андрея Ос-лябю (XIV в.) Радонежских. Полагают, что Александр был брянским боярином, Андрей – любутским. Источники именуют их братьями, но это слово могло иметь разные значения (родные братья, побратимы, братья по иночеству; какое значение имелось в виду – определенно сказать нельзя). Александр погиб на Куликовом поле. Что касается Андрея, то в документах начала 90-х гг. XIV в. встречается упоминание «чернеца Андрея Осляби» в числе бояр митрополита Киприана, а в числе послов от великого князя в Царьград в 1398 г. назван «чернец Родион Ослябя». В XVIII в. полагали, что Родион – монашеское имя Ос-ляби до пострига, однако позднее утвердилось мнение, что его род традиционно нес службу у московских митрополитов и поэтому имена представителей рода – Андрей, Родион, Акинф (упоминается в числе бояр митрополита Фо-тия в 1425 г.) – встречаются на протяжении нескольких десятилетий.[1009]

В перечень учеников Сергия также вошли: прп. Илия келарь, Радонежский, заведовавший хозяйством обители при Сергии (умер 29 мая 1384 г.);[1010] прп. Нектарий, вестник (XIV в.), который, судя по позднейшим летописям, доставил Дмитрию Донскому послание Сергия Радонежского на Куликово поле.[1011]

Другой ученик Сергия прп. Игнатий Троицкий или Радонежский упоминается в одном из посмертных чудес Сергия Радонежского. Из «Жития» Никона Радонежского, написанного Пахомием Логофетом в 40—50-е гг. XV в., известно, что Игнатий был «присным учеником» и келейником Никона, а также главным информатором для составителя жития. Из актов Троицкой обители выясняется, что Игнатий, возможно, происходил из угличских землевладельцев и был свидетелем – «послухом» ряда из них.[1012]

В перечень учеников Сергия Радонежского включены и первые игумены основанных преподобным монастырей, сведения о которых есть в Пахомиевской части его «Жития». Самым первым из них был прп. Андроник Московский, Спасский,[1013] родом из Ростова, первый игумен московского Андроникова монастыря.[1014] Сведения о нем дошли в составе «Житий» Сергия Радонежского и митрополита Алексея.

Также из Ростова происходил прп. Афанасий Старший Высоцкий или Серпуховской,[1015] первый игумен Высоцкого Серпуховского монастыря.[1016] Основным источником его биографии, помимо нескольких летописных сообщений, является написанное в 1697 г. в московском Чудовом монастыре «Слово о житии преподобного отца нашего Афанасия Высоцкого». В русской агиографической литературе оно единственное в своем роде, поскольку содержит рассказ о двух преподобных Афанасиях – основателе Высоцкого монастыря и его преемнике. По предположению архимандрита Леонида (Кавелина), этот памятник был составлен знаменитым Карионом Истоминым, но данное утверждение требует дополнительной аргументации. В мае 1698 г. «Слово…» было переписано в Высоцком монастыре. Согласно этому источнику, Афанасий являлся выходцем из Обонежской пятины Новгородской земли и в миру носил имя Андрей. Его отцом был священник Авксентий, а мать звали Марией. Услышав о Сергии Радонежском, Афанасий пришел в Троицу и после обязательного послушания был самолично пострижен Сергием. Был близок к митрополиту Ки-приану, о чем свидетельствуют «Ответы» последнего на вопросы «игумена Афанасия». В 1382 г. Афанасий оставил Высоцкую обитель, назначив ее игуменом Афанасия Высоцкого младшего, и ушел с изгнанным митрополитом Ки-прианом сначала в Киев, а затем в Константинополь, где в 1387 г. купил себе келью в Студийском монастыре. Там же он скончался в начале XV в.

Другим учеником троицкого игумена являлся прп. Роман Киржачский, возглавивший после Сергия основанную им Благовещенскую Киржачскую обитель. О нем известно лишь из «Жития» Сергия Радонежского, а о дальнейшем жизненном пути, как отмечал в свое время Н. С. Стромилов, «ни в предании, ни в письменных памятниках (в Троицко-Сергиевой лавре) и нигде никаких сведений не сохранилось». Из церковного предания известна лишь дата его кончины – 29 июля 1392 г.[1017] По счету «от сотворения мира» это соответствует 6900 г. «Круглая» дата, в которой отсутствуют цифры десятков и единиц, заставляет усомниться в реальности года смерти Романа – вероятнее всего, он скончался позднее. Интерес к личности Романа Кир-жачского наметился в 90-е гг. XX в., когда в Киржачском монастыре возобновились богослужения, а в ноябре 1996 г. под руководством археолога С. А. Беляева были проведены раскопки и обретены его мощи. К этому же времени относится и попытка создания Г. П. Чиняковой очерка жизни Романа Киржачского. По ее предположению, Роман родился в первой четверти XIV в. Узнав о преподобном Сергии, он пришел к нему и был пострижен, «по всей вероятности, во второй половине XIV в.» в день Покрова Пресвятой Богородицы 1 октября, когда отмечается память Романа Сладкопевца, в честь которого он получил свое монашеское имя. Пахомий Логофет в «Житии» Сергия, говоря об уходе преподобного после ссоры со Стефаном, сообщает, что он вышел из монастыря совершенно один. Однако позднее, в источнике XVII–XVIII вв. «Книга, глаголемая описание о российских святых» появилось утверждение, что Сергий взял с собой своего ученика Романа. Это позволило Г. П. Чиняковой высказать осторожную догадку, что Роман мог быть тем самым канонархом, из-за которого троицкий игумен поссорился со своим старшим братом. Однако все это – позднейшие предположения. Более того, мы можем установить источник этого утверждения. Среди чудес Сергия, о которых рассказывает Пахомий Логофет, одно сообщает о том, что преподобный, взяв с собой не названного по имени ученика, «низвел» источник воды вблизи монастыря. Последующие монахи приложили немало усилий, чтобы отыскать его. Некоторые при этом указывали на колодцы вблизи обители, другие же, ссылаясь на то, что в некоторых вариантах «Жития» Сергия говорится о реке, соотнесли его со знаменитым «Гремячим ключом» приблизительно в 20 километрах от Троицкого монастыря в направлении Киржачской обители. Так возникло позднейшее предание о том, что во время ухода преподобного из Троицы сопровождавший его Роман после трудного перехода почувствовал жажду и, не в силах терпеть, обратился к Сергию с просьбой помолиться, чтобы Господь извел из ближайшей горы воду. Видя горячую веру ученика, преподобный взмолился Богу и ударил посохом по склону горы, из которой немедленно забил холодный источник целительной воды. Отсюда становится ясным, что в данном случае мы имеем дело с контаминацией и переосмыслением сюжета из «Жития» Сергия.[1018]

Учеником Сергия Радонежского также был прп. Григорий Голутвинский, Коломенский, первый игумен Голутвина монастыря. Относительно него А. Б. Мазуров считает, что по косвенным данным можно полагать, что через несколько лет после основания Голутвинской обители Григорий стал выборным коломенским архимандритом, в ведении которого находились четыре коломенских монастыря. Судя по записи в утраченной Троицкой летописи первой четверти XV в., отразившей раннее московское летописание, в 1392 г. архимандрит Григорий был хиротонисан во епископа Коломенского. На его взгляд, есть основания считать этого Григория настоятелем Голутвина монастыря, поскольку другой архимандрит Григорий в 80—90-х гг. XIV в. по источникам неизвестен. В 1396 г. коломенский епископ Григорий присутствовал на хиротонии Ростовского епископа Григория. В 1401 г. он участвовал в соборе в Москве, сведения о котором (противоречивого характера) сообщает только Никоновская летопись. Согласно Троицкой летописи, Григорий скончался 13 февраля 1405 г.[1019]

В числе учеников троицкого игумена также видим прп. Леонтия Стромынского, первого игумена Дубенского Стромынского монастыря. О нем сведений сохранилось крайне мало. Некоторые предполагают, что вскоре после основания обители он скончался. Но более верным кажется иное объяснение. Екатерина II в составленном ею житии преподобного отметила, что Леонтий «бысть духовник всему братству». Это требовало его практически постоянного пребывания в Троице, и он, видимо, вскоре покинул Стромынь.[1020]

В перечень учеников троицкого игумена входит и прп. Савва Сторожевский, Звенигородский. Считается, что он был одним из первых учеников и сподвижников Сергия Радонежского. По его благословению он стал игуменом Дубенского монастыря «на острову», основанного преподобным в память Куликовской битвы. Затем после его смерти в течение шести лет управлял Троицкой обителью, а потом основал свой монастырь под Звенигородом, которым управлял до своей кончины 3 декабря 1407 г.[1021]

Наконец, одним из самых заметных учеников Сергия Радонежского являлся прп. Никон Радонежский, его непосредственный преемник в Троицкой обители. Он сумел восстановить ее после нашествия Едигея, построил в ней первый каменный Троицкий храм, для украшения которого привлек лучших иконописцев того времени – Андрея Рублева и Даниила Черного. Именно на время его игуменства приходится обретение мощей Сергия Радонежского. Скончался он 17 ноября 1426 г. Житие Никона сохранилось в двух редакциях – краткой, написанной Пахомием Логофетом, и более полной середины XVI в.[1022]

До сих пор говорилось о лицах, которые в той или иной мере уже упоминались в различных редакциях «Жития» Сергия Радонежского. Но с именем основателя Троицкой обители связаны имена и других учеников преподобного, сведения о которых находим в их собственных «Житиях». Упомянем имя вышедшего из Троицкого монастыря прп. Мефодия Пешношского, воздвигнувшего Николаевский Пешношский монастырь в 15 км от Дмитрова, на речке Пешноше, притоке Яхромы. Считается, что он умер в 1392 г., но скорее всего эта дата условна.[1023]

Другим учеником Сергия Радонежского является прп. Авраамий Галичский (Чухломской или Городецкий), основавший в окрестностях Галича четыре обители. Главным источником его биографии является житие, составленное в середине XVI в. городецким игуменом Протасием и основанное на старых монастырских записях. Оно дошло до нас более чем в 20 списках. Место рождения и его мирское имя неизвестны. Согласно отрывку из его древнейшего жития, Авраамий первоначально подвизался в нижегородском Печерском монастыре, откуда перешел в Троицкую обитель. Это указание дает определенную хронологическую привязку к 1365 г., когда Сергий ездил с миротворческой миссией в Нижний Новгород и посетил Печерский монастырь. Пробыв некоторое время в Троице, Авраамий, с благословения Сергия, ушел в Галичское княжество, где, судя по данным жития, поселился во владениях князя Дмитрия Галичского.

Здесь, на северо-восточном берегу Галичского озера, он основал первый в окрестностях Галича монастырь – посвященную Успению Богородицы Авраамиеву пустынь, впоследствии получившую название Авраамиева Новозаозерского (Новоезерского) монастыря (ныне село Умиление Галичского района Костромской области). Затем образовался новый монастырь в верховье реки Виги, воздвигнутый в честь Положения пояса Богородицы и получивший название Великой пустыни (ныне деревня Озерки Чухломского района Костромской области). Позднее Авраамий поставил в 12 км от него на той же реке церковь в честь Собора Богородицы. Так возникла Верхняя пустынь (ныне село Коровье Чухломского района). Последней обителью Авраамия стал основанный им на Чухломском озере Городецкий монастырь с церковью во имя Покрова Богородицы (ныне село Ножкино Чухломского района).

Согласно житию, Авраамий Галичский преставился 20 июля 1375 г., но ряд церковных историков полагал, что его кончина случилась несколько позже, так как современником Авраамия назван князь Юрий Дмитриевич, получивший Галичский удел только в 1389 г.[1024]

Несколько учеников преподобного выбрали местом для своих духовных подвигов обширный Комельский лес к югу от Вологды, пересекаемый реками Обнорой, Нурмой, Комелой и их притоками. Можно предположить, что это были иноки Троицкой обители, покинувшие ее после введения в ней общежительного устава в 1374 г.

Духовным родоначальником комельского отшельничества считается прп. Сильвестр Обнорский или Пошехонский, ученик и постриженик Сергия Радонежского, первым пришедший сюда из Троице-Сергиева монастыря, и основавший в 20 км от города Любима на берегах речки Обноры, впадающей в реку Кострому, Воскресенскую обитель. Сначала он жил пустынником, а позднее вокруг него собралась братия. После этого Сильвестр отправился в Москву и испросил у митрополита Алексея благословение на создание монастыря. Указание на благословение митрополита Алексея указывает на период до 1378 г. Полагают, что преподобный скончался 25 апреля 1379 г.[1025]

Чуть позже видим здесь прп. Сергия Нуромского или Обнорского, Вологодского. Из жития, составленного во второй половине XVI в., известно, что он был родом грек и постригся в монахи на Афоне. Появившись на Руси, он пользовался наставлениями Сергия Радонежского, а затем решился уйти в Комельский лес. Достигнув его, он поселился на горе на левом берегу реки Нурмы, впадающей в Кострому, в 60 км от Вологды. Здесь он воздвиг храм Происхождения древ Честного креста Господня и основал Спасский монастырь, где стал пастырем вплоть до своей кончины 7 октября 1412 г.[1026]

Но наиболее видным представителем комельского отшельничества стал другой ученик Сергия Радонежского, прп. Павел Обнорский или Комельский, создавший в 4 км от обители Сергия Нуромского, являвшегося его собеседником и духовным отцом, Троицкий Павло-Обнорский монастырь. Из его жития, написанного в середине XVI в., известно, что сначала он, уроженец Москвы, постригся в Христорождественском монастыре на Волге, а оттуда перешел непосредственно в Троицу. Затем, с благословения Сергия, он провел довольно много времени в отшельнической келье в лесу. Ища совершенного безмолвия, он удалился на север, где жил в Комельском лесу в дупле старой липы. И только в 1414 г., по благословению митрополита Фотия, он основал свою обитель на берегу реки Нурмы. Затем, поручив настоятельство в обители своему ученику Алексею, он по-прежнему жил отшельником на горе и приходил к братии на молитву только по субботам и воскресным дням вплоть до своей кончины 10 января 1429 г.[1027]

К числу учеников Сергия Радонежского относят прп. Афанасия (по прозвищу «Железный посох») и прп. Феодосия Череповецких, живших во второй половине XIV в. и основавших Воскресенский Череповецкий монастырь при впадении речки Ягорбы в реку Шексну. Время возникновения монастыря неизвестно, во всяком случае, в середине XV в. он уже существовал. Обитель была разорена в Смутное время, а потому сведений о них практически не сохранилось, за исключением факта основания обители.[1028]

К ученикам преподобного причисляют прп. Никифора Боровского. Сведения о нем неясные. Он считается основателем Покровского Высоцкого монастыря на восточной окраине Боровска, на берегу Протвы, первым наставником знаменитого Пафнутия Боровского (умер до 1414 г.).[1029]

В качестве игумена этой обители его сменил другой ученик Сергия Радонежского – прп. Никита Боровский, Высоцкий, Серпуховской, Костромской, Радонежский. Данные о нем весьма скудны и противоречивы, жизнеописание отсутствует – некоторые исследователи смешивают его с Никифором Боровским. Считается, что он был сродником Сергия Радонежского, принял постриг в Троицкой обители, а затем стал третьим игуменом Серпуховского Высоцкого монастыря после кончины Афанасия Высоцкого младшего в 1395 г. Полагают, что около 1415 г. он оставил Серпуховской Высоцкий монастырь и после кончины Никифора Боровского возглавил Высоцкий монастырь в Боровске, где его учеником был Пафнутий Боровский. Сообщают, что в начале 1420-х гг. он покинул и эту обитель, направившись на север, в Кострому, где на окраине города основал Богоявленский монастырь (в середине XIX в. эта обитель стала женской и стала именоваться Богоявленско-Анастасьиной). Точное время кончины Никиты неизвестно. Видимо, это произошло после 1421 г.[1030]

Учеником Сергия Радонежского также именуют прп. Ферапонта Боровенского, Калужского (XIV–XV вв.), удалившегося в леса под Мосальском и основавшего там Успенскую Боровенскую обитель, в 10 км от Мосальска, при речке Боровенке. Год его кончины неизвестен.[1031]

Иноком Троицкой обители при Сергии Радонежском и его пострижеником церковное предание называет прп. Иакова Железноборовского, Галичского. Судя по его «Житию», составленному в конце XVI в. игуменом Железноборовского монастыря Иосифом, он происходил из рода галичских служилых людей Аносовых. После смерти родителей он пришел в Троицкий монастырь, где принял постриг от Сергия Радонежского. Прожив в обители некоторое время, он, по благословению преподобного, отправился в Галичское княжество, где на берегу реки Тёбзы, недалеко от ее впадения в Кострому, у села Железный Борок, где располагались древние железные рудники (ныне село Борок Буйского района Костромской области, в 15 км от г. Буя), основал обитель во имя Рождества Иоанна Предтечи. На возведение деревянного храма он получил в 1390 г. благословенную грамоту от митрополита Киприана. Фигура Иакова встречается в летописях. Под 1415 г. сообщается, что великий князь Василий I просил некоего старца (имя его не называется) из «монастыря святого Иоанна Предтечи под бором за рекою», к которому имел большую любовь и доверие, молиться о здравии своей тяжко страдавшей в родах жены. Старец предсказал благополучное рождение наследника, и 10 марта 1415 г. в великокняжеской семье родился будущий великий князь Василий Темный. Скончался он 11 апреля 1442 г.[1032]

В число учеников Сергия Радонежского вошли и представители следующего поколения, лично знавшие преподобного.

Насельниками обители Андроника Московского являлись прп. Савва Спасский, Московский (называется спостником Андроника, стал игуменом после его смерти, умер около 1410 г.)[1033] и прп. Александр Спасский, Московский, сменивший Савву в качестве игумена обители (умер после 1427 г.),[1034] прп. Андрей Рублев, иконописец московский, сначала послушник у Никона Радонежского, а затем инок Андроникова монастыря (умер до 17 ноября 1426 г.),[1035] и работавший вместе с ним, его наставник, предположительно инок той же обители, прп. Даниил Черный, иконописец московский (умер до 17 ноября 1426 г.).[1036] Из самых известных их работ укажем на росписи придворного Благовещенского собора в Московском Кремле, соборных храмов во Владимире, Троице-Сергиевой обители и Спасского собора в своем монастыре. Иконы, написанные ими, пользовались большой известностью начиная с XV в. Особенно известна рублевская «Троица», служившая храмовой иконой в Троицком соборе обители Сергия Радонежского.

Настоятелем серпуховской Высоцкой обители после Афанасия старшего стал прп. Афанасий младший Высоцкий, Серпуховский. По преданию, он родился в Ярославле в благочестивой семье Иллариона и Анны, получив мирское имя Амос. Будучи в юных летах, он пришел к Афанасию Высоцкому старшему в только что основанную обитель. Через несколько лет, удостоверившись в окончательном выборе юноши, он постриг Амоса в монашество, назвав своим именем – Афанасий. Покидая обитель в 1382 г. и уходя в изгнание вместе с митрополитом Киприаном, Афанасий старший поручил управление обителью своему ученику. Через несколько лет Афанасий младший серьезно заболел и скончался 12 сентября 1395 г.[1037]

Со Стромынским монастырем, первым настоятелем которого Сергий Радонежский поставил Леонтия Стромынского, были связаны имена прп. Саввы[1038] и прп. Иакова[1039] Стромынских. Относительно Саввы подробности его жизни остаются неизвестными, поскольку его жития не сохранилось. Известен лишь день его кончины – 20 июля, а год указывается – 1392-й, когда умер и его учитель Сергий Радонежский, что говорит об условности даты. По традиции считается, что он вместе с Леонтием Стромынским участвовал в основании Стромынского монастыря и был вторым его игуменом. Что касается Иакова Стромынского, известно лишь то, что он являлся игуменом Стромынского монастыря.

Некоторые авторы в числе учеников троицкого игумена называют прп. Ксенофонта Тутанского, основавшего Ту-танский Вознесенский монастырь на берегу реки Тьмы, в 30 км к юго-западу от Твери, где позднее было село Тутань. О монастыре и жизни его основателя никаких сведений не сохранилось. Считается, что обитель возникла не позже XV в., а Ксенофонт был иноком Троице-Сергиевой обители. Вероятно, это утверждение возникло из того факта, что начиная с 1571 г. Тутанский монастырь оказался «приписным» к Троице-Сергиевой обители. Из составленной по этому поводу грамоты на имя троицкого архимандрита Кирилла местные вотчинники Заборовские утверждали, что обитель возникла уже в XVI в.: «а поставили есьмя монастырь сами и строили».[1040]

Также к ученикам Сергия Радонежского ряд церковных историков относит прп. Пахомия Нерехтского, Сыпановского, Костромского. По преданию, в миру его звали Иаковом и он был сыном Игнатия, священника церкви св. Николая во Владимире. Отец рано скончался, а мать Анна не препятствовала сыну стать на путь иночества. Монашеский постриг он принял во Владимирском Рождественском монастыре, где долгое время был дьяконом, а затем был назначен митрополитом Алексеем настоятелем Царево-Константиновской обители под Владимиром. Позднее он уходит в костромские пределы, где в 2 км от Нерехты на речке Гриденке в местечке Сыпаново устраивает Троицкую обитель, где впоследствии и скончался 21 марта 1384 г., назначив себе преемником пришедшего к нему из Рождественского монастыря Феодора. Начиная с 1629 г. Троицкий Сыпанов монастырь также стал «приписным» к Троице-Сергиевой обители.[1041]

Также с 1699 г. «приписным» стал и Троицкий Бело-песоцкий Каширский монастырь, основание которого в литературе иногда связывается с именем преподобного.

Но источники не прослеживают связей их основателей с Сергием Радонежским, кроме фактов позднейшей «приписки» к Троице-Сергиеву монастырю, что не позволяет отнести указанных лиц к ученикам троицкого игумена.

Собеседники преподобного Сергия. В эту группу вошли лица, являвшиеся современниками Сергия Радонежского и духовно связанные с ним.

К их числу причисляют прп. Феодора (умер 22 октября 1409 г.) и Павла (скончался после 22 октября 1409 г.) Ростовских или Борисоглебских, основателей Ростовского Борисоглебского монастыря на берегу реки Устье, в 15 км от города.[1042] После недолгого игуменства в Борисоглебской обители Феодор поручил надзор над ней Павлу, а сам удалился с несколькими учениками сначала на берег Кубенского озера, откуда его изгнали местные жители, а потом на устье реки Ковжи, впадающей в Белое озеро, где основал Ковженский Николаевский монастырь (в 40 км от Белоозера). Перед смертью он возвратился в Ростов.

Собеседником Сергия Радонежского называют свт. Дионисия Суздальского, сначала игумена основанного им нижегородского Печерского монастыря, затем архиепископа Суздальского. В 1377 г. «по благословению» Дионисия была написана Лаврентьевская летопись. В отличие от преподобного Дионисий согласился стать архиереем, более того, активно участвовал в церковной борьбе своей эпохи. В 1384 г. он был поставлен в Константинополе на Киевскую и всея Руси митрополичью кафедру, но в Киеве он был схвачен местным князем Владимиром Ольгердовичем и умер в заточении 15 октября 1385 г.[1043]

Определение собеседника Сергия Радонежского также применяется и к ученику Дионисия Суздальского прп. Ев-фимию Суздальскому, основателю и архимандриту Спасского монастыря в Суздале. Основным источником сведений о нем является его житие, сохранившееся в нескольких редакциях, первые из которых восходят к рубежу XVXVI вв. Евфимий был уроженцем Нижнего Новгорода и рано получил духовное образование. Монашеский постриг он принял в Нижегородском Печерском монастыре от его основателя Дионисия Суздальского. Когда суздальский князь Борис Константинович в середине XIV в. решил основать в Суздале монастырь, он обратился к Дионисию Суздальскому и тот для создания новой обители направил сюда Евфимия. По его имени она стала впоследствии именоваться Спасо-Евфимиевым монастырем. Житие рассказывает, что он был спостником и собеседником Сергия Радонежского, бывая у него в Троице. Скончался Евфимий 1 апреля 1404 г.[1044]

Собеседником троицкого игумена также именуют свт. Стефана Пермского, знаменитого просветителя зырян. Согласно его житию, написанному Епифанием Премудрым, он родился в Великом Устюге, в семье причетника Симеона. С детства помогая отцу в церкви, Стефан рано выбрал духовную карьеру и принял постриг в ростовском монастыре Григория Богослова. Главным делом его жизни стала миссионерская деятельность в стране зырян, куда он отправился в 1379 г. Из Устюга он двинулся вниз по Северной Двине до впадения в нее Вычегды, откуда начинались земли зырян. Здесь он начал проповедовать христианство и ставить храмы, открывать школы, для которых перевел на зырянский язык богослужебные произведения. В 1383 г. митрополитом Пименом он был поставлен в пермские епископы и успешно управлял епархией вплоть до своей кончины 26 апреля 1396 г. Считается, что он основал несколько обителей: Спасскую Ульяновскую пустынь, в 165 км от Усть-Сысольска, Стефановскую – в 60 км от него, Архангельскую Усть-Вымскую.[1045]

К собеседникам Сергия Радонежского также причисляют и свт. Михаила, епископа Смоленского. О нем известно, что он принял постриг в Московском Симоновом монастыре, где был учителем знаменитого впоследствии Кирилла Белозерского. В 1383 г. он был хиротонисан во епископа Смоленского и пробыл на этой кафедре до 1396 г., когда, уклоняясь от смут в Смоленском княжестве, отказался от нее. Скончался он 6 мая 1402 г. и был погребен в Троицкой обители.[1046]

Ближайшим другом и соседом преподобного являлся другой его собеседник прп. Стефан Махрищский,[1047] основатель Троицкого Махрищского монастыря[1048] (скончался 14 июля 1406 г.). Собеседниками Сергия также именуют учеников Стефана Махрищского – прмч. Григория и прмч. Кассиана Авнежских, с которыми он основал Троицкую Авнежскую пустынь при впадении реки Авнеги в Сухону (умерли 15 июня 1392 г.).[1049]

Другим собеседником Сергия именуют прп. Дмитрия Прилуцкого или Вологодского. Основным источником сведений о нем является его житие, известное более чем в 200 списках и нескольких редакциях, составленное в конце XV в. Макарием, игуменом основанного преподобным Прилуцкого монастыря.

Он был сыном богатого купца и уроженцем Переславля-Залесского (по позднейшему преданию, он родился в деревне Веслево Переславского уезда в купеческой семье Покропаевых). Рано пристрастившись к чтению книг, он начал помышлять о духовной карьере. Приняв постриг в одном из местных монастырей, спустя несколько лет он основал неподалеку от Плещеева озера свою собственную Николаевскую обитель. Полагают, что он познакомился с Сергием Радонежским в 1354 г., когда тот ходил в Переславль к епископу Афанасию для поставления в игумены Троицкой обители. Впоследствии они подружились и стали единомышленниками. Поскольку Переславль был великокняжеским владением, о Дмитрии узнали в Москве и, по преданию, он крестил одного из сыновей Дмитрия Донского, возможно Василия I. Позднее он вынужден был покинуть родные места и отправился со своим любимым учеником Пахомием на север – в вологодские пределы. Там, при слиянии рек Лежи и Великой, неподалеку от Авнежской волости, он поставил храм Воскресения Христова, однако местные жители, опасаясь потерять свои земли, выгнали преподобного. Он ушел к Вологде и в 3 км от города, в излучине («при луке») реки Вологды основал Спасо-Прилуцкий монастырь. Считается, что это произошло в 1371 г. Однако есть основания полагать, что вынужденный уход Дмитрия Прилуцкого из родных мест был связан с теми же обстоятельствами, что заставили уйти на север Стефана Махрищского. Если это так, то данные события следует датировать периодом кратковременного пребывания Митяя на митрополичьей кафедре – 1378 и 1379 гг. После кончины последнего Дмитрий, в отличие от Стефана Махрищского, не стал возвращаться, а остался в основанном им монастыре. Считается, что он скончался 11 февраля 1392 г., благословив на игуменство в монастыре своего ученика Пахомия.[1050]

Собеседниками преподобного также стали два постриженика московского Симонова монастыря. Первым из них был прп. Кирилл Белозерский. О его жизни становится известным из жития, написанного в середине XV в. Пахомием Логофетом, заставшим очевидцев и учеников Кирилла, долго живших с ним. Он происходил из боярской семьи, имел мирское имя Кузьма, очень рано потерял родителей и долгое время жил у своего родича окольничего Тимофея Васильевича Вельяминова, служа у него казначеем. Несмотря на склонность к монашеской жизни, Кузьма не мог найти игумена, который решился бы постричь его, не опасаясь гнева Вельяминова, принадлежавшего к ближайшей свите великого князя Дмитрия Донского. Только Стефан Мах-рищский в одну из своих побывок в Москве решился постричь его и принял на себя вспышку хозяйского недовольства. В конце концов Вельяминов уступил, и Кирилл (он получил это монашеское имя) поселился в незадолго до того основанном Симоновом монастыре. Здесь, под руководством будущего смоленского епископа Михаила, он быстро стал известен своей суровой аскезой и неутомимым трудом. По монастырскому преданию, когда Сергий Радонежский бывал в Симоновской обители, он прежде всего заходил к Кириллу. После того как Феодор Симоновский стал ростовским архиереем, Кирилл заменил его в качестве настоятеля монастыря. Но жизнь в богатой столичной обители не сочеталась с любовью к строгой жизни и единению, и поэтому Кирилл покидает Симонов монастырь и уходит в глухие белозерские леса, где в 1397 г. создает знаменитый впоследствии Кирилло-Белозерский монастырь, которым он управлял вплоть до своей кончины 9 июня 1427 г.[1051]

Из Москвы на Север Кирилл ушел вместе со своим другом и спостником, пострижеником Симонова монастыря, уроженцем Волоколамской земли (из рода Поскочиных), также собеседником Сергия Радонежского прп. Ферапонтом Белозерским (Можайским, Лужецким),[1052] ставшим основателем Ферапонтова монастыря в 15 км от обители друга,[1053] а затем вернувшимся в 1408 г. в Подмосковье, где благодаря ему возник Лужецкий монастырь в Можайске.[1054] О его биографии становится известным из жития, написанного в середине XVI в. иноком Ферапонтова монастыря Матвеем. Скончался Ферапонт 27 мая 1426 г.

Наконец, в число собеседников Сергия Радонежского вошли блгв. вел. кн. Дмитрий Донской (умер 19 мая 1389 г.)[1055] и его супруга прп. Евфросиния Московская, в миру вел. кнг. Евдокия (умерла 6 июля 1407 г.), основавшая Вознесенский монастырь в Московском Кремле.[1056]

Еще один раздел Собора Радонежских святых, Святые иноки Троице-Сергиевой обители, включил в себя наиболее выдающихся представителей Троице-Сергиева монастыря (позднее – лавры).

Их перечень открывает свт. Вассиан I (Рыло). Согласно «Летописцу о Ростовских архиереях», он родился недалеко от Ростова, другие источники называют местом его рождения окрестности Волоколамска. Прозвище «Рыло» он получил за то, что, по свидетельству «Летописца», любил рыть пруды. Известно, что он был родичем прп. Иосифа Волоцкого и любимым учеником Пафнутия Боровского, от которого принял пострижение. С 1455 по 1466 г. он был игуменом Троице-Сергиевой обители, затем архимандритом московского Спасского монастыря, а с 1467 г. ростовским архиепископом. Его перу принадлежат послание великому князю Ивану III на Угру, где он призывал к решительным действиям против татар, и житие Пафнутия Боровского. Скончался Вассиан 23 марта 1481 г.[1057]

Прп. Мартиниан Белозерский был любимым учеником и келейником Кирилла Белозерского. Согласно житию, в миру его именовали Михаилом, а сам он родился в Белозерском крае, в деревне Сяма вблизи Кирилло-Белозерского монастыря в крестьянской семье Стомаховых и при рождении был наречен Михаилом. В ранней юности он был приведен в обитель к Кириллу Белозерскому, которого отрок упросил принять к себе. Именно Кирилл постриг его в монашество. После смерти своего учителя в 1427 г. Мартиниан удалился на безлюдный лесистый остров озера Воже, в 120 верстах от монастыря. Вскоре к нему пришли другие иноки, и Мартиниан основал там Вожеозерскую Спасскую обитель в честь Преображения Господня. Впоследствии он перешел в Ферапонтов монастырь, где стал игуменом после ухода Ферапонта Белозерского в Можайск. В 1447 г. после знакомства с великим князем Василием Темным он был назначен игуменом Троице-Сергиева монастыря и на этом посту пробыл до 1453 г. В результате конфликта с великим князем он возвратился в Ферапонтов монастырь, где пробыл вплоть до своей кончины 12 января 1483 г.[1058]

Свт. Серапион был троицким игуменом в 1495–1506 гг., а затем стал архиепископом Новгородским. По преданию, он родился в подмосковном селе Пехорке и с ранних лет стремился к иночеству. По настоянию родителей вступил в брак и принял сан священства. Однако через год он овдовел и постригся в Дубенском Успенском монастыре, «что на острову», когда-то основанном Сергием Радонежским. Там был избран игуменом, а затем перешел в Троицкий монастырь, где по воле великого князя Ивана III также становится настоятелем. В бытность его на новгородской кафедре возник конфликт Иосифа Волоцкого с местным князем Федором Борисовичем Волоцким, в результате которого Иосиф со своим монастырем перешел непосредственно под власть митрополита. Серапион подверг Иосифа церковному запрещению, поскольку тот действовал самовольно, без разрешения своего владыки, которым являлся новгородский архиепископ. Василий III воспринял запретительную грамоту Серапиона как личное оскорбление. В 1509 г. был созван церковный собор, осудивший Серапиона, и тот был заключен в московский Андроников монастырь. Через два года он был освобожден и остаток дней провел в Троицкой обители, вплоть до своей кончины 16 марта 1516 г. Похоронен он был у Троицкого собора, там, где позднее возникла названная по его имени Серапионова палатка.[1059]

В Собор Радонежских святых вошел и прп. Арсений Комельский, Вологодский, игумен Троице-Сергиевой обители с 1525 по 1527 г., затем основавший Арсениев монастырь в Комеле. Основным источником сведений его биографии является «Сказание о житии и отчасти чудес исповедание преподобного отца нашего Арсения игумена, составшего обитель Пресвятые Богородицы на Комельском лесу, в Олонове конце», написанное в первой половине XVII в. монахом обители Иоанном. Арсений родился в конце XV в. в Москве, в дворянской семье Сахарусовых, издавна служивших митрополитам «всея Руси». В молодости принял постриг в Троице-Сергиевом монастыре, где позднее стал игуменом. Подражая Сергию Радонежскому, Арсений всегда носил одежды «худы, и многошвенныи, раздранны». Тяготясь обязанностями настоятеля, в 1527 г. он тайно ушел из обители и в поисках уединения пришел в Комельский лес, на Олонов конец. У впадения речки Кохтыш в Лежу, примерно в 25 верстах от Вологды, неподалеку от обители Иннокентия Комельского, он основал свой монастырь. Через три года он получил от Василия III грамоту на здешние земли. Скончался Арсений 24 августа 1550 г., став последним по времени выходцем из Троице-Сергиева монастыря, основателем в этих местах новых обителей. Примечательно, что освоение этого края монашествующими было начато и закончено выходцами из обители преподобного Сергия.[1060]

Свт. Иоасаф принадлежал к известному с середины XV в. роду детей боярских Скрипицыных. По всей видимости, он принял постриг в Троице-Сергиевой обители и упоминается как старец монастыря в актах середины 20-х гг. XVI в. В 1529 г. он становится игуменом Троице-Сергиева монастыря и в этом качестве в 1530 г. крестил сына Василия III – будущего царя Ивана IV, а через три года вместе с Даниилом Переславским участвовал в крещении второго сына великого князя – Юрия, а через месяц участвовал в монашеском пострижении Василия III перед его кончиной. В период борьбы боярских партий в годы малолетства Ивана IV после сведения в феврале 1539 г. митрополита Даниила с кафедры стал новым московским митрополитом. Но уже в январе 1542 г. Иоасаф был низложен и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь, откуда в середине 40-х гг. XVI в. вернулся в Троицу. Здесь он и скончался 27 июля 1555 г.[1061]

Прп. Максим Грек был одним из самых образованных людей своего времени. Он родился в семье богатого греческого сановника в городе Арте (ныне на территории Албании), получил блестящее образование, много путешествовал по Европе, изучая латинский и древнегреческий, французский и итальянский языки и словесные науки: историю, философию и богословие, побывал в Париже, Флоренции и Венеции. Затем он принял монашеский постриг в афонском Ватопедском монастыре, где изучал хранившиеся там древние рукописи. Во второй половине 10-х гг. XVI в. он появился в Москве, будучи прислан из Константинополя для разбора греческих рукописей и книг Софьи Палеолог, матери великого князя Василия III. Здесь, по просьбе митрополита Варлаама, он переводит богослужебные книги с греческого на церковнославянский язык. Но когда митрополичью кафедру занял Даниил, положение изменилось. Начались разногласия с митрополитом, поскольку Максим Грек высказал сомнение в каноничности поставления московских митрополитов Собором русских епископов, а не константинопольским патриархом. Гроза грянула, когда во время развода Василия III с первой супругой Максим Грек прислал великому князю «Главы поучительные к начальствующим правоверных», где выступил против развода. Максима заключили в темницу в Симонове монастыре. Формальным поводом для заточения стали неточности, обнаруженные в переводах, которые были вменены ему как умышленная порча книг. Через шесть лет его сослали под церковным запрещением в Тверской Отроч монастырь. Только в 1551 г. ему разрешили жить свободно и сняли с него церковное запрещение. Последние годы Максим Грек провел в Троице-Сергиевой обители, где скончался 21 января 1556 г. и был похоронен.[1062]

К Радонежским святым принадлежит и сщмч. Иоасаф Боровский. Сведения о нем довольно скудны. Он родился в середине XVI в. и принял монашеский постриг в Пафнутьево-Боровском монастыре, где в начале 1590-х гг. стал игуменом. В марте 1605 г. он был назначен архимандритом Троице-Сергиевой обители. Именно на этот период пришлась осада монастыря, начавшаяся в сентябре 1608 г. и продолжавшаяся до января 1610 г. Настоятелю Троицкой обители пришлось приложить немало усилий, чтобы монастырь с честью справился с этими трудностями. После окончания осады, отнявшей практически все силы у Иоасафа, он, с благословения патриарха Гермогена, ушел «на покой» в родной ему Боровский монастырь. Но эта обитель вскоре подверглась нападению польско-литовских интервентов. Иоасаф убедил защитников монастыря «сесть в осаду и дать отпор врагу». Однако 5 июля 1610 г. враги прорвались в монастырь и устроили резню защитников, в которой погиб и Иоасаф (всего здесь было убито до 12 тысяч человек).[1063]

В состав Собора Радонежских святых был включен и прп. Иринарх пономарь, упоминаемый в сказании об осаде Троицкого монастыря в начале XVII в. Сведения о нем крайне скудны, известно лишь, что скончался он в 1621 г.[1064]

Главным источником о биографии прп. Дионисия Радонежского является его житие, написанное его учеником Симоном Азарьиным в середине XVII в. Он родился во второй половине XVI в. в семье Федора Зобнинского, посадского человека Ржева. Затем родители переехали в Старицу, где его отец стал старостой Ямской слободы. По настоянию родителей Давид женится и становится священником при Богоявленской церкви в селе Ильинском Старицкого уезда, принадлежавшем Старицкому Успенскому монастырю. В самом начале XVII в. его постигла личная трагедия – умерли жена Васса и дети, после чего он принял монашеский постриг в Успенском монастыре. Вскоре он становится в нем казначеем, а затем архимандритом. В начале Смуты вопреки инструкциям Лжедмитрия I он оказал у себя в обители теплый прием низложенному патриарху Иову, тем более что он был пострижеником этого монастыря. Позднее он знакомится с патриархом Гермогеном, а в феврале 1610 г., сразу после снятия осады, назначается им архимандритом Троице-Сергиевой обители, каковым оставался вплоть до кончины 12 мая 1633 г. На этом посту он активно содействовал освобождению Москвы от иностранных интервентов, участвовал в венчании на царство Михаила Романова. В ноябре 1616 г. царским указом ему с коллегами было поручено исправление Требника. Но их работа вызвала критику, и на соборе 1618 г. они были объявлены еретиками и отлучены от Церкви. Только в результате вмешательства иерусалимского патриарха Феофана и вернувшегося из польского плена патриарха Филарета они были оправданы.[1065]

Собор Радонежских святых включает в себя имя прп. Дорофея книгохранителя, ученика Дионисия Радонежского. Основные сведения о нем содержатся в «Житии» его учителя, в главе «О Дорофее иноке и о крепком житии его». Дорофей являлся ближайшим помощником и келейником Дионисия в попечении о пострадавших в Смутное время. Время его кончины устанавливается приблизительно – считается, что он умер около 1613 г., хотя ранее фигурировал 1614 и даже 1622 г.[1066]

В Собор Радонежских святых вошел и свт. Иоасаф, епископ Белгородский, наместник Троице-Сергиевой лавры с 1745 по 1748 г. В миру Иоаким Горленко, родился 8 сентября 1705 г. в Прилуках Полтавской губернии в семье полковника. Образование получил в Киевском Братском училище. Здесь он получил влечение к монашеской жизни и, несмотря на противодействие родителей, в 1725 г. тайно принял рясофор с именем Илларион, а в ноябре 1727 г. был пострижен в мантию с именем Иоасаф. В 1737 г. он стал игуменом Лубенского Мгарского монастыря, а затем, оставаясь настоятелем этой обители, был назначен в 1745 г. наместником Троице-Сергиевой лавры, приложив массу усилий по ее восстановлению после пожара. Спустя три года он был хиротонисан в епископа Белгородского. Скончался он 10 декабря 1754 г., оставив по себе благодарную память в своей обширной епархии.[1067]

Собор Радонежских святых включает также имя прп. Антония Радонежского, архимандрита Троице-Сергиевой лавры в середине XIX в. Он, в миру Андрей Медведев, родился 6 октября 1792 г. в семье вольноотпущенного крестьянина графини Е. И. Головиной, служившего поваром у князя Е. А. Грузинского в нижегородском селе Лыскове. Отец умер, когда сыну было четыре года. В семье осталось четверо детей. Под влиянием настоятельницы Арзамасской женской общины игумении Олимпиады (Стригалевой) он решился выбрать духовное служение. В июле 1818 г. он стал послушником в Саровской пустыни, а через полтора года стал подвизаться в Арзамасской Высокогорской пустыни. В июне 1822 г. он принимает монашество с наречением в честь прп. Антония Киево-Печерского, а затем становится строителем Высокогорской пустыни. В 1831 г. он возводится в сан архимандрита и по решению митрополита Филарета назначается наместником Троице-Сергиевой лавры. Эту должность он исполнял на протяжении более чем полувека, вплоть до своей кончины в 1877 г.[1068]

Еще одним иноком обители Сергия Собор Радонежских святых называет свт. Иннокентия (Вениаминова-Попова), митрополита Московского и Коломенского, просветителя Сибири и Америки. Он родился 26 августа 1797 г. в семье пономаря церкви села Анга Иркутской губернии Ев-севия Попова. Рано лишившись отца, он был отдан на воспитание дяде и стал учиться в Иркутской семинарии. Там ему присвоили новую фамилию – Вениаминов. Позднее он был рукоположен в дьяконы, потом в иереи, а в 1823 г. был отправлен в качестве миссионера на Алеутские острова. Здесь он строит храмы, открывает школы, больницы, сиротский дом, проповедует среди алеутов, переводит на алеутский язык Евангелие от Матфея, некоторые молитвы и песнопения, издает первый алеутский букварь. В 1840 г., после кончины супруги, он принимает монашество с именем Иннокентия и назначается епископом Камчатским, Курильским и Алеутским. В 1850 г. за успешную миссионерскую деятельность он был возведен в сан архиепископа. В связи с расширением русских территорий на Дальнем Востоке центр кафедры переводится сначала в Якутск, затем в Благовещенск. В 1865 г. был назначен членом Синода, а в 1868 г., после смерти митрополита Филарета был назначен митрополитом Московским и Коломенским, стал священноархимандритом-настоятелем Троице-Сергиевой лавры. Скончался он 31 марта 1879 г.[1069]

Заключает Собор Радонежских святых имя прп. Варна-вы Гефсиманского, Радонежского. В миру Василий Меркулов родился 24 января 1831 г. в семье крепостных крестьян Ильи и Дарьи Меркуловых Тульской губернии. В 1840 г. семья Василия была продана в село Наро-Фоминское Московской губернии. В 1851 г. юноша ушел в Троице-Сергиеву лавру, а спустя год перешел в основанный при лавре Гефсиманский скит. Отпускную от помещика он получил только в ноябре 1856 г., после чего через год стал послушником, а в 1859 г. был переведен в пещерное отделение Гефсиманского скита, в котором остался вплоть до своей кончины в 1906 г. Здесь ему приходилось водить паломников по пещерам. В начале 1860-х гг. он решается устроить в селе Выксе совместно с местными жителями женскую богадельню, впоследствии преобразованную в Иверскую обитель, для которой собирал в лавре пожертвования и несколько раз в год посещал ее.[1070]

Нам остается рассказать о традиции регулярных великокняжеских, а затем царских богомолий в Троице-Сергиев монастырь. Относительно регулярными паломничества русских государей стали в 30-е гг. XV в. при великом князе Василии Темном. Обычно они приурочивались либо к Троице – храмовому празднику монастыря, либо к 25 сентября, дню кончины преподобного Сергия, либо к 5 июля, дню обретения его мощей. При Иване Грозном подобные «походы» становятся практически ежегодными. Свою роль в этом, быть может, сыграло то обстоятельство, что первый русский царь был крещен 4 сентября 1530 г. именно в обители преподобного Сергия. Для поездок царской семьи на пути в Троицкий монастырь и обратно были устроены путевые дворцы, для остановок и ночевок.

В период Смутного времени начала XVII в., когда вся местность вокруг Москвы была опустошена интервентами, путевые дворцы были уничтожены, а дворец, находившийся непосредственно в обители, сильно пострадал во время ее осады. Поэтому царь Михаил Федорович уже в 1620 г. приказал возобновить дворец в монастыре, а спустя три года, в 1623 г. были выстроены новые дворцы по селам. Его сын царь Алексей Михайлович прибавил к ним еще один дворец, которого прежде не было.

Он располагался в селе Алексеевском, находившемся в 3 верстах от тогдашней Москвы. Как и все дорожные дворцы между Москвой и Троицей, он был деревянным, имел около 30 саженей длины и был сломан незадолго до 1812 г. «по ветхости».

В 1802 г. поездку в Троице-Сергиеву лавру предпринял известный историк и писатель Н. М. Карамзин. Свои впечатления он отразил в статье «Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице», опубликованной в журнале «Вестник Европы». По сути, она представляет собой первый путеводитель для путешественников в обитель преподобного Сергия Радонежского.

Благодаря этому сохранилось описание дворца в Алексеевском.

«Я спешил видеть сие почтенное здание, едва ли не старейшее из всех деревянных домов в России, – писал Н. М. Карамзин. – Оно очень невысоко, но занимает в длину сажен тридцать.

На левой стороне от Москвы были комнаты царя, на правой жили царевны, а в середине царица; в первых окна довольно велики, а в других гораздо менее и выше от земли, вероятно, для того, чтобы нескромное любопытство не могло в них со двора заглядывать – тогда думали более о скромности, нежели о симметрии.

Стены разрушаются, но я осмелился войти в дом и прошел во всю длину его, если не с благоговением, то, по крайней мере, с живейшим любопытством. Печи везде большие, с резными, отчасти аллегорическими фигурами на изразцах. Внутренние украшения не могли истощить казны царской: потолки и стены обиты выбеленным холстом, а двери (и то в одних царских комнатах) красным сукном с широкими жестяными петлями; окна выкрашены зеленою краскою…

Я с какою-то любовью смотрел на те вещи, которые принадлежали еще к характеру старой Руси; с каким-то неизъяснимым удовольствием брался рукою за дверь, думая, что некогда отворял ее родитель Петра Великого, или канцлер Матвеев, или собственный предок мой, служивший царю…

Москва немного видна из окон дворца; но вероятно, что бывший с этой стороны забор (ямы столбов не заросли еще в некоторых местах) не дозволял и того видеть… Перед окнами растут две березы, из которых одна запустила корень свой под самый дом… Другая стена без окон, но с дверьми в сад… теперь густеют в нем одни рябины, малиновые и смородинные кусты… Вокруг дворца не осталось никаких других зданий, кроме погреба, где не только лед, но даже и снег не тает до глубокой осени».

По соседству с путевым дворцом села Алексеевского располагался каменный храм Алексея, человека Божия, соединявшийся переходом с дворцом. Незадолго до своей кончины царь Алексей Михайлович приказал выстроить еще одну церковь во имя Тихвинской иконы Божией Матери. Она была освящена 31 октября 1680 г., уже после кончины царя. Тихвинский храм сохранился до сих пор, а Алексеевская церковь была разобрана в 1824 г. Кирпич от разобранного храма был использован для постройки колокольни Тихвинской церкви.

От села Алексеевского трасса Троицкой дороги проходила по современному проспекту Мира через село Ростокино, где находился мост через Яузу. Далее по улице Летчика Бабушкина и ее продолжению – Тайнинской улице она шла в направлении села Тайнинского, где был устроен второй путевой дворец в 13 верстах от столицы.

Он был построен царем Михаилом Федоровичем на острове, образованном Яузой, ее притоком Сукромкой и прудами. К середине XVIII в. Тайнинский дворец пришел в ветхость. Поэтому императрица Елизавета Петровна в 1749 г. приказала построить вместо старого более удобный новый. Однако и он к началу XIX в., когда его осматривал Н. М. Карамзин, представлял собой развалины: «Я воротил влево с большой дороги, чтобы видеть это село, где царь Алексей Михайлович любил забавляться соколиной охотой. Место уединенное и приятное! Тут запруженная Яуза кажется большой рекой и со всех сторон обтекает дворец Елизаветы Петровны, которая (любя следы великого ее деда) построила его близ развалин дворца Алексея Михайловича. Он также разрушается и, как мне сказывали, продается на своз. Я осмотрел его: есть большие комнаты, и видно, что некоторые были хорошо отделаны… тут есть… пустые залы, коридоры, высокие лестницы, остатки богатых украшений… ветер воет в трубах, свистит в разбитые окончины и хлопает дверьми, с которых валится позолота. Я ходил по гнилым его лестницам при страшном громе и блеске молнии: это в самом деле могло сильно действовать на воображение. Жаль, что такое приятное место, окруженное водой и густо осененное старыми деревьями, которые могли бы закрыть и самое огромное здание, теперь остается дикой пустыней. Везде трава по пояс; крапива и полынь растут на свободе. Сонные воды Яузы оделись тиной. Мосты сгнили, так, что я с великим трудом мог через один из них перебраться». Тайнинский дворец не сохранился. Он сгорел в 1823 г., через двадцать лет после поездки Н. М. Карамзина. От эпохи XVII в. уцелела лишь Благовещенская церковь, построенная в 1675–1677 гг. на месте прежней деревянной церкви Николая Чудотворца, известной с XVI в. и разрушенной в годину Смутного времени начала XVII в.

Третий путевой дворец находился в селе Братовщине, в 32 верстах от города. Он был возведен в 1623 г. вместо уничтоженного в период Смуты начала XVII в. В 1637 г. рядом с ним был построен деревянный храм Николая Чудотворца. Но к середине XVIII в. дворец пришел в ветхость.

На месте дворца Михаила Федоровича императрицей Елизаветой Петровной также был построен новый дворец – деревянный на каменном фундаменте, состоявший из 27 покоев, некоторые из которых были богато убраны. В 1750 г. перед дворцом был разбит обширный сад с регулярной планировкой аллей и боскетов, располагавшийся на трех уровнях над рекой Скалбой. По периметру сада располагались крытые дорожки, а в центре – яркие цветники. Вдоль реки проходила крытая галерея, а по бокам сада были устроены красивые беседки. Помимо дворца в усадьбе располагались мыльня, садовничья изба, управительский двор, погреба, сараи и пруды с рыбой. Они настолько славились, что даже патриарх Никон в 1655 г. изволил здесь самолично рыбачить.

В 1775 г. императрица Екатерина II, которой понравилось местоположение Елизаветинского дворца, откуда открывался прекрасный вид на реку, окружавшие поля и луга, приказала было устроить на его месте более обширный каменный дворец. Строительство было начато, но из-за недостатка финансирования так и не закончено. В итоге дворец в Братовщине за ветхостью был сломан в 1819 г. Заготовленный по велению императрицы Екатерины II камень был использован при возведении Благовещенской церкви, построенной по соседству в начале XIX в.

Четвертый дворец воздвигли в селе Воздвиженском, в 52 верстах от Москвы и в 12 верстах от обители преподобного Сергия. Когда закончил свое существование здешний дворец Михаила Федоровича, сведений не сохранилось. Во всяком случае, последней из царствующих особ здесь была Екатерина II. По рассказам местных старожилов, оставшийся от дворца каменный фундамент был разобран и употреблен позднейшим владельцем села И. Мухановым для постройки в 1845 г. местного каменного храма.

Именно в Воздвиженском всегда была последняя остановка перед Троицей. Заранее оповещенные, сюда перед обедней накануне праздника являлись монастырские власти с образами и хлебами «бить челом государю пожаловать к празднику к Сергию чудотворцу». Государь обычно принимал их в Передней палате здешнего путевого дворца, а затем шел в церковь на обедню.

На следующий день от села Воздвиженского до урочища Кесовы пруды (это название осталось от бывшего села Кесова или Киясова), в 4 верстах от Троицы, государь ехал верхом или в карете. Здесь он слезал с лошади или выходил из кареты и шел до монастыря пешком. У церкви подмонастырского села Клементьева, а иногда и под самим монастырем, на Красной площади, раскидывался шатер, в котором государь переменял дорожное платье на праздничное.

Последний из путевых дворцов располагался непосредственно на территории Троицкой обители. Он существовал еще при Иване Грозном, а может быть и раньше. В конце XVII в. на его месте были возведены двухэтажные каменные Царские чертоги. При Елизавете Петровне верхний этаж дворца украсили лепниной. К этому же времени относятся печи из расписных и фигурных изразцов.

Сохранилось описание дворца конца XVIII в.: «Царские чертоги, каменные о двух ярусах на 40 саженях длины и девяти сажен ширины и со стенами: расписанные снаружи разными красками наподобие шахмат и убранные в пристойных местах, а особливо столбы у окон изразцовыми разными фигурами: с южной стороны оных имеются два парадные для всхода великолепные крыльца с фронтонами, на коих арматура и короны позлащенные, устроены в 1775-м г., и во всю линию (здания) открытая на столбах из белого камня регулярных галерея, которая делает прекрасный вид».

Дворец дошел до нас в перестроенном виде и ныне входит в комплекс зданий Московской духовной академии, расположенный в северной части обители. Академия, являющаяся наследницей знаменитой Славяно-греко-латинской академии, разместилась здесь с 1814 г. Сразу после этого, в 1815 г. были уничтожены галерея и входы на нее. С востока к дворцу примыкает желтый трехэтажный Классный корпус академии постройки 1839 г. (третий этаж – 1884 г.), внутри которого находятся учебные аудитории. В 1870 г. к дворцу также с восточной стороны был пристроен Академический храм (церковь Покрова Божией Матери), расширенный в 1892 г. В большие праздники в нем можно присутствовать на службе и простым прихожанам.

Иногда государи помимо путевых дворцов останавливались в селе Мытищи (именно здесь, по преданию, Екатерина II попробовала воду из местных ключей, что дало толчок строительству Мытищинского водопровода) или на полдороге между Братовщиной и Воздвиженским в деревне Талицы. В подобных случаях для них разбивали шатры.

Сохранилось описание одного из троицких «походов» царя Алексея Михайловича, приуроченного к дню памяти Сергия Радонежского. Оно было сделано в 1675 г. Адольфом Лизеком, секретарем посольства императора Священной Римской империи в Москве. По количеству участников и пышности эти «походы» скорее можно назвать парадами, посмотреть на которые собиралась вся столица. Поездка в Троицу обыкновенно начиналась с богослужения в Успенском соборе Кремля, где царь получал благословение и напутствие от патриарха.

«За несколько дней перед отъездом в Троицкий монастырь, – пишет Лизек, – царь прислал к послам пристава, с приглашением смотреть на это торжественное путешествие, которое царь обыкновенно предпринимает каждый год. Дабы лучше можно было видеть церемонию, для послов устроены были, против царского места, на краю Дворцовой площади, высокие подмостки, со всех сторон обитые зеленым сукном, и двое таких же, но гораздо меньше и ниже, – одни у самого моста для датского резидента; а другие, на улице близ площади, для резидента польского.

29-го (по русскому счету 19-го) сентября, в день архангела Михаила, в 8-м часу утра воевода Янов (думный дворянин Василий Федорович Янов), с 1500 ветеранов пехоты, прежде всех отправился приготовлять путь для государя, в следующем порядке: впереди везли пушку, по бокам ее шли два канонира, – один с копьем, на конце которого был двуглавый орел с фитилем в когтях, другой опоясан мечом и вооружен длинной секирой. За ними два конюха вели превосходного пегого аргамака воеводы в тигровых пятнах; впереди отряда ехал на таком же коне воевода в богатой одежде, унизанной жемчугом; у коня удила были серебряные, повода сученые из золотых шнурков, чепрак из красного штофа, выложенный финифтью и золотом кованым. По бокам шла фаланга секироносцев в красных суконных одеждах; далее между двумя копейщиками следовал знаменоносец; за ним трубачи и барабанщики, гремевшие на своих инструментах; наконец, двенадцать рот стрельцов, при мечах, с самопалами в левой руке и с кривыми топорами (бердышами) на правом плече; перед каждою ротою ехала фура. Поход двинулся в поле, где в ожидании царя уже было выстроено около 14 тысяч войска, и все затихло.

В час пополудни прибыл пристав с придворной каретой, и послы отправились к приготовленному для них месту, впереди кареты шли слуги, а по бокам ехали чиновники посольства. Народу было такое стечение, что не только на площади и в окошках, но даже на крышах домов и церквей не было праздного места. На одной крыше сидел на ковре персидский посол со всей свитой.

Прежде всего, выехал отряд всадников, посередине которого постельничий Иван Демидович (Голохвастов) сам вел двух любимых царских коней, покрытых тонким красным сукном; за ними потянулся обоз повозок, числом больше тридцати, одна за другою; далее отряд царской стражи, впереди которого шли двести пятьдесят скороходов, без музыки и без барабанного боя, неся в руках поднятые вверх бичи, ярко блестевшие золотом.

Начальник отряда, чашник и голова, Георгий Петрович Лутохин отличался сколько блеском наряда, столько же и своею важностью. Под ним был лихой конь в дорогом уборе, беспрестанно грызший серебряные удила.

По такому началу мы ожидали увидеть что-нибудь необыкновенное и не обманулись. Следующий поезд привел нас в изумление. Впереди ехал конюший Тарас Растопчин, за ним вели 6 превосходных коней, на которых вся сбруя и попоны горели золотом и серебром; 12 лошадей из-под царской кареты, покрытых красным штофом, вели каждую по два конюха под уздцы одну за другою. Наконец, ехала второстепенная карета его величества, ослеплявшая блеском золота и хрусталя.

Новым поездом управлял (ясельничий) Петр Яковлевич Вышеславский; позади его несли скамейку, обтянутую красным сукном, которую дают под ноги царю, когда он садится на лошадь; потом ехали восемь главных всадников, которые при этом служат его величеству, в одежде, гораздо пышнейшей прежних, и с серебряными и позолоченными кольцами на передней части сапог; посереди их несли персидские ковры для лошадей, удивительно вытканные серебром и золотом, каждый по два человека.

Потом ехали стрелки со стрелами в руках и два оруженосца с мечами его царского величества и наследника престола; далее два молодых боярина; за ними по обоим бокам улицы по 200 стрельцов очищали дорогу с посеребренными и золочеными хлыстами одинакового размера; наконец, в карете ехал царь с наследником и главным воеводою Долгоруким (Юрием Алексеевичем); по бокам длинные ряды копейщиков и секироносцев, и у самой кареты множество бояр, стольников и чашников в золоте, серебре и жемчуге. Поезд заключался тремя каретами и толпою слуг.

Когда кареты проезжали возле нас, то царь велел остановиться, приподнял шапку в знак благосклонного приветствия послам, и прислал главного дьяка спросить о их здоровье. По его примеру и наследник прислал осведомиться и от его имени.

С подобной же пышностью из других ворот дворца показался поезд царицы. Впереди ехал (стрелецкий голова) Иван Грибоедов с двумястами скороходов, за ними вели двенадцать рослых, белых как снег лошадей из-под цари-цыной кареты, обвязанных шелковыми сетками. Потом следовала маленькая, вся испещренная золотом, карета младшего князя (будущего Петра I) в четыре лошадки пигмейной породы; по бокам шли четыре карлика и такой же сзади на крохотном коньке. В другой карете везли царских детей; за ними следовала карета царицы, чрезвычайно большая, запряженная двенадцатью лошадьми; по бокам шли пешком отец царицы (Кирилл Полуектович Нарышкин), Артамон (Сергеевич) и множество сановников; в карете, также в 12 лошадей, ехали сестры и родственницы царской фамилии, и 42 лошади везли придворных дам; позади всех отряд конницы».

Вся эта масса людей передвигалась в каретах, на телегах или в большинстве своем шла пешком. Первая остановка делалась при выезде из Москвы. Она именовалась «слазкой», поскольку государи проезжали город по большей части верхом, а здесь слезали с коня. До 1652 г. «слазка» бывала у Марьиной Рощи, а с этого года «у креста», поставленного на месте встречи москвичами мощей митрополита Филиппа Колычева, убитого в XVI в. Малютой Скуратовым во время опричнины Ивана Грозного.

Спустя почти столетие по инициативе патриарха Никона его мощи были перенесены из Соловецкого монастыря в Москву, а сам Филипп был канонизирован. 9 июля 1652 г. мощи торжественно принесли в Первопрестольную. Их встречали крестным ходом с участием царя и церковных иерархов. Алексей Михайлович в письме князю Н. И. Одоевскому писал о множестве народа, так что нельзя было и яблоку упасть, собравшегося на встречу. Позднее в память о встрече здесь был установлен крест, а местность получила название Крестовской заставы.

На месте «слазки» для государя и его свиты раскидывались шатры. Царь входил в свой шатер, отдыхал в нем после церемониального шествия столицей и переменял нарядное платье на более скромное дорожное. О палатках для царя и его свиты Лизек писал: «Снаружи они были обтянуты тонким алым сукном с разными на нем фигурами, а внутри обиты шелковыми, серебряными и золотыми тканями и отделялись одна от другой матерчатыми занавесями; форма их имела вид четвероугольной крепостцы со рвами, окопами и башенками по углам».

Отсюда государь посылал стольников и ближних людей к царице с детьми, если они не сопутствовали ему, к патриарху и некоторым боярам «спросить о здоровье», что в отношении царицы и патриарха было принято тогдашним этикетом, а в отношении бояр являлось показателем особой милости.

Устав Троице-Сергиева монастыря XVII в. под 25 сентября сохранил подробное описание церемоний, связанных с пребыванием царей в обители: «Малую вечерню (накануне праздника) поют, как приедет архимандрит от государя из Воздвиженского, – к малой вечерне благовест; и потом поют (в церкви преподобного Сергия) на воротах вечерню большую, а звонят во все колокола три часа, архимандрит ходит со всею братиею к вечерне, а поют без литии поскору, – стихиры на 6; и после вечерни архимандрит и священники и диаконы в ризах пойдут встречать государя и вся братия: а как государь будет близко Убитика (овраг на дороге, верстах в полутора от посада и верстах в трех с половиной от монастыря) и в то время и ранее станут благовестить в большой колокол и встречают государя во святых вратах архимандрит со крестом, а большой диакон с кадилом с Никонским, – архимандрит благословляет государя крестом большим, и покланяются все государю и пойдут впредь (вперед его) к церкви, диаконы по два, по два и по них священники по два, по два, и по них архимандрит со крестом; и как государь войдет во врата церковные, и диакон с кадилом говорит ектенью, и государь ходит ко образом и к чудотворцу, и совершив ектенью отпуст со крестом, – архимандрит государя благословляет крестом; и потом государь станет на месте, архимандрит, сняв ризы, поднесет государю посох (для стояния с ним во время службы, чтобы опираться на него в случае усталости), да зовет государя ко всенощной; и государыню царицу встречают также; и потом государь пойдет во храм чудотворца Никона и в большую церковь Пречистую (т. е. Успенский собор): также и там ектенья говорят, – ходит архимандрит да диакон; а из Пречистые храма государь пойдет в свои кельи, архимандрит и келарь и казначей и соборные старцы провожают и там на крыльце келейном подносят государю питие, а государь царь жалует архимандрита и бояр и келаря и соборных старцев питием.

А всенощное начинают в ризах, диакон со свечей, а поп с кадилом, и поют по уставу; ко всенощному благовестят, как государь прикажет; и как государь пойдет из келий ко всенощному, и в тот час звонят во вся; и как станут петь всенощное, и власти бьют челом государю, поклоняются по дважды, и потом головщики по два с клироса; потом архимандрит дает посохи боярам и честным дворянам и дьякам, а на всенощном на величании свечи дают монастырские, – попом витые, а клирошанам гладкие; и пойдет поранее, как запоют: хвалите имя Господне, и понесет государю архимандрит свечу и потом боярам и честным дворянам; и поставят праздник (образ преподобного Сергия) посреди церкви, а пономарь большой со свечей (т. е. перед образом), а у раки у чудотворцовы станут два диакона со свечами, архимандрит в мантии со всем собором, и взяв кадило и кадит чудотворцову раку и потом праздник и государя и всю церковь и целуют праздник и мощи; и потом пойдет государь к чудотворцу и к празднику, и бояре и честные дворяне, и прощается (кланяется) государь к архимандриту, и архимандрит, стоя на месте, государя благословляет рукою издали, да челом низко; и потом статья чтению и прочее по ряду заутреню; и по отпетии поставляют паки праздник посреди церкви на целовании, и клирошане поют: Слава, Приидите иночествующих, и архимандрит ходит к целованию со всем собором, и потом час первый и отпуст; и архимандрит и келарь провожают государя до кельи и зовут государя к обедне.

А к обедне благовест, как государь укажет; а воду святят после всенощного тотчас; а на молебне свечи государские, и потом обедня; а на обедне апостол и евангелие Пречистой да чудотворцу, а на воротах также, а по прочим церквам ряд да святому; а кушает государь иногда в трапезе, а иногда в кельи у себя, как изволит».

Во время пребывания в обители для братии от государя устраивался праздничный стол. Если царь ходил в трапезную палату, то сам потчевал братию; если же ел у себя в комнатах, то потчевать братию назначал одного из своих бояр. Помимо этого монахам от имени царя раздавалась денежная «поручная» милостыня.

Обычно государь уезжал из монастыря или вечером, или на следующий день. Его провожали с особой церемонией: пели соборный напутственный молебен, до святых ворот обители гостей провожала вся братия, а потом монастырские власти сопровождали государя более или менее далеко за монастырь.

На обратном пути, в Алексеевском или Тайнинском, к царю являлись московские духовные власти со святой водой. Достигнув «слазки» у креста, государь снова одевался в нарядное платье и снова ехал Москвой, как и при выезде из нее.

Троицкие «походы» русских государей в XVII в. обычно занимали 10–11 дней. Скажем, описанное Адольфом Ли-зеком паломничество Алексея Михайловича в Троицу началось 19 сентября, а уже 30 сентября 1675 г. царь был в Москве. Но иногда государи задерживались. Так, в октябре 1638 г. царь Михаил Федорович после посещения Троице-Сергиева монастыря не стал возвращаться сразу домой, а поехал дальше, в Александрову слободу и Переславль-Залесский, затратив на паломничество в общей сложности три недели.

С перенесением столицы в Санкт-Петербург Троице-Сергиев монастырь не мог уже играть прежней роли главной обители страны. Петр I хотел придать это значение основанной им Александро-Невской лавре. Первая деревянная Благовещенская церковь была освящена в ней в марте 1713 г. Два года спустя под руководством зодчего Доменико Трезини был разработан проект архитектурного комплекса обители. Но реализация этого плана затянулась на долгие годы, а основная часть строительных работ пришлась на правление Елизаветы Петровны и первую половину царствования Екатерины II.

Основной причиной этих задержек явилось огромное духовное значение обители преподобного Сергия. После Петра I в правительственных кругах даже вынашивалась нереальная идея о перенесении ближе к Северной столице всего Троице-Сергиева монастыря в целом. В течение десяти лет, начиная с 1726 г., эта мысль имела постоянную поддержку при дворе. Но несбыточность данного мероприятия, требовавшего огромных материальных затрат, с течением времени становилась все более очевидной, и дело ограничилось основанием в 1734 г. в 20 км от Санкт-Петербурга небольшой Троице-Сергиевой пустыни. Она была основана архимандритом Троице-Сергиева монастыря Вар-лаамом (Высоцким), являвшимся также духовником императрицы Анны Иоанновны.

Несмотря на то что столица была перенесена в Санкт-Петербург, традиция троицких «походов» русских государей в Троице-Сергиев монастырь сохранялась в XVIII и XIX вв., хотя и в заметно меньших масштабах. Как правило, императоры и императрицы после коронационных торжеств в Москве полагали первой обязанностью посетить и обитель преподобного Сергия. По заказу императрицы Анны Иоанновны была изготовлена серебряная сень над ракой с мощами Сергия Радонежского. Императрица Елизавета Петровна особым указом от 8 июня 1744 г. утвердила за Троице-Сергиевым монастырем наименование лаврой. Екатерина II, соблюдая старый обычай, после коронации, состоявшейся в Москве 22 сентября 1762 г., совершила паломничество в Троице-Сергиеву лавру, пробыв там с 17 по 19 октября.

По преданию, Сергий Радонежский ходил исключительно пешком. Поэтому многие из паломников предпочитали совершать паломничество пешком, потому что сам Сергий «никогда не ездил на коне». Не были исключением из этого правила и русские государи. Рассказывают, что свой способ соблюсти народный обычай придумала Екатерина II, когда решила посетить знаменитый монастырь. «Императрица, вышедши из Москвы пешком, доходила до определенного места и возвращалась в Москву в экипаже. На другой день доезжала до того места, куда дошла накануне и снова шла пешком. Ночевать опять возвращалась в Москву. В следующие дни путешествие происходило тем же порядком и всего продолжалось с лишком неделю». Правда, при этом ни один из рассказчиков не указывает источник своих сведений, а некоторые приписывают этот способ путешествия в Троицу императрице Елизавете Петровне.

Между тем найти – откуда взялись эти рассказы – очень легко. Обратившись к мемуарам Екатерины II, находим в них описание того, что в 1749 г. императрица Елизавета Петровна «поехала на богомолье в Троицкий монастырь. Ее Императорское Величество хотела пройти эти пятьдесят верст пешком… нам тоже велели направить путь к Троице, и мы поселились на этом пути, в одиннадцати верстах от Москвы, на очень маленькой даче, называвшейся Раево… Императрица делала пешком три-четыре версты, потом отдыхала несколько дней. Это путешествие продолжалось почти все лето… до половины августа». Из воспоминаний Екатерины II выясняется, что в Троицком монастыре императрица была в Петров день, в Москву не возвращалась, а жила во время этого паломничества или в Тайнинском, или в Братовщине.

Во второй половине XIX в. троицкие «походы» русских государей отошли в прошлое. Во многом это произошло из-за прокладки в 1862 г. одной из первых в России железной дороги от Москвы до Сергиева Посада. Благодаря этому путь из Первопрестольной в Лавру стал занимать чуть более двух часов.

Тем не менее традиция паломничества русских государей к обители преподобного Сергия по-прежнему продолжалась. Последняя из подобных поездок состоялась 1 июня 1912 г., когда Сергиев Посад посетил император Николай II. Она прошла одним днем. В 12 часов 40 минут государя со свитой проводили на Ярославском вокзале, а уже через два с небольшим часа императорский поезд из десяти вагонов прибыл на станцию Сергиево. Весь путь от нее до лавры был украшен флагами и арками. У Святых ворот обители государя встретил владыка митрополит с крестным ходом, хоругвями и иконами. В Троицком соборе около раки с мощами Сергия Радонежского прошла служба, а вечером, по возвращении в Москву, по древнему обычаю русских государей, в Успенском соборе Кремля был отслужен благодарственный молебен.

Но в Троицу ходили не только русские государи. Основную массу троицких богомольцев составляли простые русские люди. Первые сведения о них находим в изданных в 1549 г. «Записках о Московии» Сигизмунда Герберштейна, в которых он рассказывает о своих поездках в 1517 и 1526 гг. в качестве посла императора Священной Римской империи.

Для европейцев XVI в. Россия была настоящей terra incognita. Поэтому инструкции предписывали Герберштейну собирать всевозможные сведения по самым различным вопросам – от политики и экономики до обычаев и быта. В оба своих приезда Герберштейн жил в Москве по нескольку месяцев. Пользуясь расположением Василия III, он познакомился с представителями самых различных кругов – придворными, купцами, простыми людьми. Уже сразу после первого латинского издания «Записок о Московии» (1549) последовали еще два расширенных издания (в 1551 и 1556 гг.) также на латинском языке, а в 1557 г. появился их авторизованный немецкий перевод. Если выражаться современным языком, книга Герберштейна сразу же стала бестселлером своей эпохи. Общее впечатление современников, для которых она явилась своего рода энциклопедией о России, выразил английский путешественник второй половины XVI в. Джордж Турбервиль: «Прибегни к книге Сигизмунда, который может рассказать всю правду». Правда, русские читатели на этот счет имели несколько другое мнение, указывая на ошибки и неточности в книге.

«Важнейший монастырь в Московии, – писал Гербер-штейн, – есть монастырь св. Троицы, отстоящий к западу от города Москвы на 12 германских миль. Говорят, что погребенный там св. Сергий творит многие чудеса; удивительное стечение племен и народов с благоговением прославляет его. Туда ездит часто сам князь, а народ стекается ежегодно в известные дни и питается от щедрот монастыря. Утверждают, что там есть медный горшок, в котором варятся известные кушанья, и по большей части огородные овощи, и мало ли, много ли народу придет в монастырь, однако пищи всегда остается столько, что монастырский причт может быть сыт, так что никогда нет ни недостатка, ни излишка».

Все последующие иностранные путешественники писали об этом чудесном медном горшке, ссылаясь и на Гер-берштейна, и на рассказы богомольцев, хотя сами, как и Герберштейн, его в глаза не видели. И только в середине XVII в. архидиакон Павел Алеппский, посетивший Троицкий монастырь, объяснил это «чудо» самым простым образом.

В свое время Сергий Радонежский заповедал инокам своего монастыря принимать и кормить странников, утверждая, что обитель от этого ни в чем не оскудеет. В соответствии с этим утвердился обычай обеспечения богомольцев кашей и хлебом. В частности, как рассказывал один из посетивших в середине XIX в. обитель преподобного Сергия, «три дня Лавра кормила богомольцев бесплатно, потом или возвращайся, или коштись за свой счет». Поскольку на питание богомольцев выделялась определенная денежная сумма, сохранившиеся документы дают возможность выяснить, что ежегодно здесь кормили до 500 тысяч человек. Всего же общее число паломников в Лавру в это время оценивалось в миллион человек.

Любопытные заметки о временных предпочтениях паломников, посещавших обитель преподобного Сергия, оставил на рубеже XIX–XX вв. П. И. Богатырев. Он условно разделил паломников на три класса. «Первый – это черный народ, который шел, начиная от Святой (недели) до Троицына дня, если Пасха бывала из поздних, вообще с апреля по 15 июня, когда посевы уже кончились и в деревенской работе появился перерыв. Другой класс – это красный, то есть торговый, городской люд, этот шел в Петровский пост, перед Макарьевской ярмаркой. И третий класс – белый народ, то есть господа. Эти двигались уже в Успенский пост, благодарить за урожай».

В селах и деревнях, расположенных вдоль дороги, сложилась своеобразная система обслуживания паломников, дававшая их жителям солидный дополнительный, а зачастую и основной доход. При этом цены были достаточно высокие. Судить об этом можно по хозяйственной документации XVII в. В 1659 г. по пути в Троицу в селе Рахманове проездом остановился патриарх Никон. В записи этого времени читаем: «…крестьяне подносили государю патриарху пироги, грузди и бруснику ягоду, и государь патриарх указал у них взять 10 пирогов, да на 3 блюдах бруснику, да блюдо груздей. А указал им пожаловать за пироги по 2 деньги за пирог, за бруснику по 4 деньги за блюдо, за грузди 6 денег; всего дано бабам за пироги, за бруснику и за грузди 6 алтын 2 деньги».

Если сравнить эти цены с показанием Адама Олеария, что в 1633 г. голштинские путешественники на пути из Ре-веля в Москву купили много малины на 1 копейку, видим, что цена брусники на Троицкой дороге (4 деньги = 2 копейки) была примерно в два раза выше, чем обычная.

Подобная ситуация сохранялась и в начале XIX в. «Троицкая дорога ни на какое время года не бывает пуста, и живущие на ней крестьяне всякий день угощают проезжих с большою для себя выгодою, – писал Н. М. Карамзин. – Они все могли бы разбогатеть, если бы гибельная страсть к вину не разоряла многих, страсть в России, особенно вокруг Москвы, делает, по крайней мере, столько же зла, как в Северной Америке между дикими народами».

У нас имеется возможность оценить величину этого нескончаемого людского потока в Лавру, двигавшегося из Москвы. Известный предприниматель Савва Мамонтов вспоминал, что в 1859 г. его отец Иван Федорович получил концессию на строительство железной дороги из Москвы в Сергиев Посад. Его дом стоял рядом с заставой вдоль дороги на Троицу, и старший Мамонтов посадил сыновей у окна и велел им в течение недели считать пеших паломников и седоков на возах. Оказалось, что за летние месяцы от Москвы до Лавры проходило до 300 тысяч человек.

Подсчеты Мамонтова полностью оправдались. После завершения строительства железной дороги до Сергиева Посада основной поток паломников ушел именно на нее. Тем не менее многие по-прежнему предпочитали совершать свой путь к Лавре из Москвы пешком, заходя по дороге в древний Радонеж и Хотьково, где были похоронены родители преподобного Сергия.

В отечественной литературе есть повесть «Богомолье», написанная в 1931 г. Иваном Шмелевым.[1071] Сюжет ее незатейлив. Один из работников отца Вани Шмелева – плотник Горкин решает отправиться на богомолье из Москвы в Сергиев Посад, как он говорил – к Преподобному. После колебаний отец отпускает Горкина и сына Ваню с ним, а позже и сам отправляется туда на лошади.

Никто до Шмелева так широко не развернул картину народного паломничества к Троице, куда в компании взрослых в 80-е гг. XIX в. пошел пешком из Москвы семилетний мальчик Ванюша Шмелев. Повествование в «Богомолье» ведется не протокольно, а образно и живо.

По холодку, раненько отправились наши богомольцы в дальнюю дорогу. Зашли помолиться в Кремль, на выезде из Москвы подкрепились в трактире у Брехунова, почаевничали в Мытищах. Переночевали с клопами в Пушкине, попереживали в Талицах и Кащеевке, где, по рассказам, разбойники сидят-дожидаются, завернули в Хотьково – родителям Сергия поклониться, а заодно и переночевать там.

Наконец теплым ранним утром услышали путники вдалеке монастырский благовест и увидали на пригорке долгожданную Сергиеву лавру.

«А тут уж и Посад виден, и Лавра вся открывается, со всеми куполами и стенами. А на розовой колокольне и столбики стали обозначаться, и колокола в пролетах. И не купол на колокольне, а большая золотая чаша, и течет в нее будто золото от креста, видно уже часы и стрелки. И городом уже запахло, дымком от кузниц…

Идем по белой дороге, домики уж пошли, в садочках, и огороды с канавами, стали извозчики попадаться и подводы. Извозчики особенные, не в пролетках, а троицкие, широкие, с пристяжкой…

Мы – в Посаде, у Преподобного. Ходим по тихим улочкам. Разыскиваем игрушечника Аксенова, где пристать. Торопиться надо – меня в гостиницу отвести, папашеньке передать с рук на руки. Горкину надо в баню сходить помыться после дороги, перед причастием, да Преподобному поклониться, к мощам приложиться, да к Черниговской, к старцу Варнаве, сбегать поисповедоваться, да всенощную захватить в соборе…

Улицы в мягкой травке, у крылечка «просвирки» и лопухи, по заборам высокая крапива, – как в деревне. Дощатые переходы заросли по щелям шелковкой, такой-то густой и свежей, будто никто и не ходит. Домики все веселые, как дачки, – зеленые, голубые; в окошках цветут гераньки и фуксии и стоят зеленые четверти с настоем из прошлогодних ягод; занавески везде кисейные, висят клетки с чижами и канарейками, – и все скворечники на березах… И отовсюду видно розоватую колокольню Троицы: то за садом покажется, то из-за крыши смотрит – гуляет с нами. Взглянешь – и сразу весело, будто сегодня праздник. Всегда тут праздник, словно Он здесь живет…

Я устал, сажусь у столбушков на краю оврага, начинаю плакать. В овраге дымят сарайчики, „блинные“ там на речке, пахнет блинками с луком, жареной рыбкой, кашничками… Лежат богомольцы в лопухах, сходят в овраг по лесенкам, переобувают лапотки, сушат портянки и онучи на крапиве. Повыше, за оврагом, розовые стены Лавры, синие купола, высокая колокольня Троицы – туманится и дрожит сквозь слезы…

Вот широкая площадь, белое здание гостиницы. Все подкатывают со звоном троицкие извозчики. А мы все плетемся – такая большая площадь… Девчонки суют нам тарелки с земляникой, кошелки грибов березовых. Старичок-гостинник, в белом подряснике и камилавке, ласково говорит, что у Преподобного плакать грех, и велит молодчику с полотенцем проводить нас „в золотые покои“.

Мы идем по широкой чугунной лестнице. Прохладно, пахнет монастырем – постными щами, хлебом, угольками».

На следующий день путники рано утром приложились к мощам, поставили свечку дорожную, зашли в хлебную «благословиться хлебцем». По заведенному издревле порядку, каждый богомолец получал в Троице ломоть душистого свежего хлеба. Прошлись по игрушечным рядам. Далее Шмелев истратил несколько страниц, перечисляя названия игрушек, всяких поделок, вспоминая десятки предлагаемых в блинном ряду кушаний и выкриков зазывал. Они напробовались всякой разной снеди в блинных рядах, полных аппетитных запахов и призывных слов торгующих, попрощались с хозяином, вышли за ворота, покрестились на Троицу…

Революционные события XX в. на какое-то время прервали эту традицию народного паломничества. В марте 1919 г. была распущена Московская духовная академия, а в апреле 1920 г. вышло постановление Совета народных комиссаров о закрытии Лавры. В 1929 г. были закрыты последние скиты близ Лавры.

Но уже в начале 1946 г. в Лавре начала возрождаться монашеская жизнь. С этого времени сюда снова потянулись богомольцы – сначала небольшими ручейками, а затем полноводным потоком, достигшим и даже преодолевшим масштабы XIX в. 17 июля 2014 г., накануне дня празднования 700-летия преподобного Сергия Радонежского в Лавре собралось свыше 50 тысяч паломников более чем из ста епархий Русской Православной Церкви. А в 2017 г., по данным министра культуры Московской области Оксаны Косаревой, Троице-Сергиеву лавру посетили более 1,2 миллиона туристов и паломников со всего мира.