Наше путешествие по Санкт-Петербургу мы продолжаем на площади Искусств, где рядом с Российским этнографическим музеем расположен участок, занятый зданием с вытянутым вдоль площади фасадом. Но это не одно, а два здания, объединенные одним фасадом. Правая часть постройки — дом Виельгорских, тогда как левая сооружена в 1938 г. для размещения учебного учреждения. Сейчас здесь работает Российская гимназия при Государственном Русском музее (пл. Искусств, 2/3). Прежде чем говорить о Виельгорских и их доме, коротко познакомимся с постройкой 1938 г.
Здание гимназии сооружено в стиле неоклассицизма архитекторами Ноем Абрамовичем Троцким и Тамарой Давыдовной Каценеленбоген на участке сгоревшего в 1903 г. дома городского головы Ивана Федоровича Жербина (с 1829 по 1836 г.), построившего этот особняк где-то в 1820-х гг. Купец 1-й гильдии Жербин жил здесь до своей кончины в 1840 г., когда здание по наследству получил его сын, будущий гласный Городской думы и генерал-лейтенант Федор Иванович Жербин. Домовладельцем он стал в возрасте четырех лет.
Позднее, ближе к концу XIX столетия, дом Жербиных стал известным в городе театральным местом — семья генерал-лейтенанта устроила у себя домашний театр, на сцене которого ставили любительские постановки. Иногда они приглашали известных артистов принять участие в постановке, и в нескольких из них играли такие знаменитые артисты, как Николай Федорович Сазонов и Мария Гавриловна Савина.
Дом Виельгорских
После пожара место долго пустовало — одно время здесь хотели построить мечеть и школу-медресе, но этого так и не случилось. И только в 1930-е гг. на пустырь в центре города обратили внимание власти, решившие построить здесь школу на 880 учащихся. Первый проект 1935 г. посчитали не совсем удачным с точки зрения архитектурного решения лицевого фасада, но в дальнейшем зодчие его изменили и вписали школьное здание в стилистику окружающей его застройки.
В 1940-х гг. архитектор-реставратор А. А. Кедринский провел реконструкцию школы. Вот тогда-то и появился объединенный фасад, связавший в одну постройку относительно новое здание и дом Виельгорских, сооруженный в XIX в.
Такова история здания. Теперь обратимся к прошлому самого дома Виельгорских.
Проектированием этой постройки в стиле классицизма занимался в 1830–1832 гг. Карл Иванович Росси — он создавал единый архитектурный ансамбль Михайловской площади и разрабатывал фасады построек, выходящих на нее. Строительством дома занимался уже архитектор Андрей Михайлович Болотов (Людвиг Демаре).
Земельным участком во дворе на то время владел один из князей Долгоруковых, купивший его у директора Сестрорецкого оружейного завода полковника Ивана Петровича Ланкри. Возможно, что заказчиком проекта выступил известный в городе фабрикант Василий Григорьевич Жуков, чей знаменитый трубочный табак современники называли «жуковиной». Тут сохраняется определенная неясность с владельцами участка и заказчиками строительства жилого дома.
Как бы там ни было, в 1844 г. меценаты и музыкальные деятели графы Михаил Юрьевич и Матвей Юрьевич Виельгорские приобрели часть уже готового особняка, а через некоторое время они стали владельцами и всего дома.
Отцом братьев Виельгорских был польский посланник при Дворе императрицы Екатерины II, граф Ежи Винцентий Виельгорский (Jerzy Wincenty Wielhorski), представитель славного польского дворянского рода. После перехода на русскую службу его называли Юрием Михайловичем, а его супругой стала графиня и фрейлина императрицы Софья Дмитриевна Матюшина. В браке родилось семеро детей, в том числе и наши герои.
Оба брата слыли превосходными музыкантами, много делали для развития и пропаганды искусства в России. Михаил Юрьевич служил в Министерстве внутренних дел, затем в Министерстве народного просвещения, занимаясь одновременно музыкой. Он превосходно владел фортепиано, написал около 100 различных музыкальных произведений и, в частности, оперу по мотивам поэмы А. С. Пушкина «Цыганы».
Михаил Юрьевич Виельгорский
Писатель Владимир Александрович Соллогуб вспоминал: «Граф Виельгорский прошел незамеченный в русской жизни; даже в обществе, в котором он жил, он был оценен только немногими. Он не искал известности, уклонялся от борьбы и, несмотря на то — или, может быть, именно потому, был личностью необыкновенной: философ, критик, лингвист, медик, теолог, герметик, почетный член всех масонских лож, душа всех обществ, семьянин, эпикуреец, царедворец, сановник, артист, музыкант, товарищ, судья, он был живой энциклопедией самых глубоких познаний, образцом самых нежных чувств и самого игривого ума».
Второй брат, Матвей Юрьевич, также служил в различных государственных учреждениях и… играл на виолончели. Меценат и покровитель творческих людей, он выступил организатором первой в нашей стране Консерватории и стал соучредителем Императорского Русского музыкального общества.
В доме Виельгорских располагался известный всему высшему свету музыкально-литературный салон — маленькое министерство изящных искусств, как сказал Гектор Берлиоз. Здесь композитор Ф. Лист впервые исполнил фортепианную транскрипцию «Марша Черномора» из оперы М. И. Глинки «Руслан и Людмила». Музыкальные вечера часто посещали композиторы М. И. Глинка и Р. Шуман.
М. Ю. Виельгорский
В доме часто бывали В. А. Жуковский, Н. В. Гоголь, Д. В. Веневитинов, П. А. Вяземский и другие петербургские литераторы. Коллекция музыкальных инструментов Матвея Виельгорского являлась одной из самых богатых в столице. Одних только скрипок знаменитого итальянского мастера Антонио Страдивари в ней насчитывалось пять штук! Со смертью братьев традиция музыкально-литературных вечеров не прервалась. В разное время здесь принимали гостей салоны Е. А. Карамзиной, А. Ф. Львова и А. О. Смирновой.
Косвенно с домом Виельгорских связана одна трагическая история. В начале августа 1878 г. тротуар перед ним становится местом совершения террористического акта, совершенного членом кружка «Земля и воля» Сергеем Михайловичем Степняком-Кравчинским.
В 9 часов утра 4-го числа на углу Итальянской улицы у дома Виельгорского он смертельно ранил кинжалом-стилетом начальника Третьего отделения Собственной его Императорского величества канцелярии генерал-адъютанта Николая Владимировича Мезенцева.
Н. В. Мезенцев
События рокового дня передал писатель Б. Б. Глинский, основываясь в своем рассказе на статью в газете «Новое время»: «Николай Владимирович вставал обыкновенно очень рано и совершал ежедневно прогулки пешком, во время которых посещал часовню у Гостиного двора, на Невском. Зайдя туда и 4 августа, в девятом часу утра, Николай Владимирович по окончании молитвы в сопровождении своего бывшего товарища, отставного подполковника Макарова, направился обратно домой, через Михайловскую улицу, Михайловскую площадь и Большую Итальянскую улицу Едва он вступил на мостовую Итальянской улицы и поравнялся с домом Кочкурова, перед самыми окнами кондитерской приблизились к нему двое шедших навстречу людей, весьма прилично одетых. Один из них нанес ему рану кинжалом и вместе со своим спутником поспешно сел в поджидавший тут же экипаж. Г. Макаров сделал попытку задержать их, но в него сделали выстрел из револьвера, пуля пролетела мимо, а виновники катастрофы, никем не задержанные, так как в этой местности не было ни одного полицейского стража, а равно отсутствовала и публика, успели скрыться. Рассказывают, что они быстро поскакали по Итальянской и завернули на Малую Садовую; кучер, по всей вероятности, был из числа сообщников; рассказывают, что они будто бы и в предыдущие дни являлись на то же место, где были сегодня. Несомненно только, что преступники имели собственный экипаж, запряженный хорошею лошадью в серебряной упряжи. Заключают некоторые по этим признакам, что это люди со средствами. На одном из них было надето серое пальто. Сам Николай Владимирович в момент катастрофы не потерял присутствия духа, и когда выбежавшие на выстрел из кондитерской занятые в ней уборкой приказчики с ужасом спросили: „Кто ранен?“ — Николай Владимирович отвечал, что ранен он, и при этом указал на свою окровавленную одежду. При помощи полковника Макарова и вышедшего из соседнего дома камергера Бодиско Николай Владимирович Мезенцов дошел по Итальянской до угла Малой Садовой, где его посадили на извозчика. Оттуда он доехал до своей квартиры у Цепного моста, на Фонтанке. Значительное истечение крови скоро обессилило раненого. Приглашенный в 11 часов утра доктор Мамонов, осмотрев больного, нашел, что положение его серьезное. И действительно, несмотря на помощь, оказанную ему докторами во главе с знаменитым тогда хирургом Богдановским, в 4 часа в области раны и желудочной полости открылись сильнейшие боли, и в 5 часов 15 минут в ужасных страданиях В. Н. Мезенцов скончался».
C. M. Степняк-Кравчинский
Убийство В. Н. Мезенцева стало местью за расстрел 2 августа в Одессе революционера И. М. Ковальского. Степняк-Кравчинский сумел скрыться от полиции и бежал в Швейцарию, где вскоре выпустил политический памфлет «Смерть за смерть». «Шеф жандармов — глава шайки, держащей под своей пятой всю Россию, — писал революционер, — убит. Мало кто не догадался, чьими руками был нанесен удар. Но, во избежание всяких недоразумений, мы объявляем во всеобщее сведение, что шеф жандармов генерал-адъютант Мезенцев действительно убит нами, революционерами-социалистами. <…> Объявляем также, что убийство это как не было первым фактом подобного рода, так не будет и последним, если правительство будет упорствовать в сохранении ныне действующей системы. <…> Мы — социалисты. Цель наша — разрушение существующего экономического строя, уничтожение экономического неравенства, составляющего, по нашему убеждению, корень всех страданий человечества. <…> Но как ни возмутительно здесь такое наглое самоуправство жандармов и их клевретов, как ни чудовищно, как ни беспримерно в истории их бессовестное издевательство над судом и обществом, над всеми человеческими правами, тем не менее мы можем указать на факты еще большего, просто цинического презрения их ко всякому закону. Мало того, что они нас хватают по своему полному произволу, без всякой санкции какой бы то ни было, хотя бы даже русской, рабски покорной юридической власти; мало того, что они по произволу перерешают приговоры даже таких судов, как Особое присутствие Сената, — на самые приговоры, ими самими продиктованные, они просто плюют, когда им это покажется выгодным. <…> Вот что делают у нас жандармы! Наша свобода, жизнь, жизнь всех людей, нам близких, отданы на
полный произвол первой жандармской ищейки! <…> Молчит печать. Молчит общество. Мы, социалисты, отданы на съедение жандармам. Они делают с нами все, что им угодно. <…> Пусть же ответит нам всякий честный, порядочный человек, что же остается нам делать?
Господа правительствующие жандармы, администраторы. Вам повинуется миллионная армия и многочисленная полиция; вашими шпионами наводнены все города и скоро наводнятся все деревни; ужасны ваши тюрьмы и беспощадны ваши казни. Но знайте: со всеми вашими армиями, полициями, тюрьмами и казнями вы бессильны и беспомощны против нас! Никакими казнями вы нас не запугаете! Никакими силами не защититесь от руки нашей! <…> Горе, горе вам, если вы решитесь идти до конца по этому пути. Нас вы не напугаете — это знаете вы сами. Вы нас сделаете только еще беспощаднее к вам. И знайте, что у нас есть средства еще более ужасные, чем те, которых силу вы уже испытали; но мы не употребляли их до сих пор, потому что они слишком ужасны. Берегитесь же доводить нас до крайности и помните, что мы никогда не грозим даром!..».
К истории более позднего периода относятся события начала 1920-х гг., когда в доме Виельгорских действовала знаменитая масонская ложа «Астрея Рутеника» (Великая ложа «Русская звезда»). Собрание членов ложи проходили на втором этаже, в квартире Ольги Евграфовны Ивановой-Нагорновой. Возглавлял ложу Генеральный секретарь Ордена мартинистов Борис Викторович Астромов-Ватсон (настоящая фамилия — Кириченко). Он женился на дочери Ивановой-Нагорной, которая, в свою очередь, была мастером женской масонской ложи.
Ложа в доме Виельгорских просуществовала недолго — в 1925–1926 гг. ОГПУ арестовало всех братьев, которых осудили на разные сроки лагерей.