Да пес с вами.
Я иду, мысль моя становится белой. Белые дома, белая дорога. Подходит белый автобус. Я сажусь в него, и все бы хорошо, все белое, но подходит белый кондуктор и начинает шуметь в своем стиле. Белое, белое.
Хорошо им, шарикам в невесомости.
Маргарита?
Люблю?
Конечно.
Завидуешь, что ли?
Стоп, а с чего ты решил, что ей должно быть лучше, чем тебе?
Транспортный насильник бакланит, что, мол, покупайте билеты. Смысл? Мне выходить через остановку.
Выхожу. Иду домой. Ложусь спать. Перед отключением думаю. Маргарита.
Хорошо. Хотя, как говорил мой бывший начальник с забавной фамилией Шапко, ничего хорошего. Ему было всегда плохо. Он, видимо, по ночам не спал. Вот в чем проблема: я его разорял. Вся моя деятельность была направлена на то, чтобы отнять у него копейку. Убогий человечишко, что говорить. У него была дебильная привычка орать: ты!.. (я милосердно опускаю дальнейшее), ну и так далее. Из-за тебя, дегенерата, я по миру пойду, и все такое прочее. Вообще-то я делал ему выручку. Шапко ни шиша не понимал. Мне даже было перед ним стыдно, что ли, или как-то так.
Эта курносая особа — пилот? Тогда я — вообще не знаю кто. Марса они достигли, понимате ли. И все у них было не так. Мы, значит, дурачки. Наука наша, получается, ботва на постном масле. Вот и́х наука, можно подумать, объясняет все. Те же антигравитационные ямы, те же появления и пропажи. Нет, все куда проще! Они живут совсем иначе. Они не летают на аэростатах, не ездят на мотрисах. О, они крутые. Настолько, что даже не пользуются маховиками. Они не плюют в небо продуктами сгорания своих двигателей, они пронизывают небо невесомыми (на антигравитации?) птицами и, даже страшно подумать, дотронулись до Луны! Да и до этого вашего Марса.
Я почти поверил в этот вздор. Вот только вовремя вынырнувший из тумана дирижабль, убивая ревом моторов тишину и шаря носовым прожектором во тьме, поставил все на место.
Слегка.
А как же все-таки быть с исчезновениями?
Статистика пугает. Десятки, сотни тысяч людей уходят в никуда. И из ниоткуда появляются Иваны, не помнящие родства. Марии тоже, и их значительно больше, чем Иванов. Маргарита — одна из них. Не так давно был просто бум; пресса наслаждалась, отвлекшись на время от таких извечных тем, как кто кого трахнул и кто кого грохнул. Журналистика на подъеме: возродились научно-популярные журналы типа «Знаешь — имеешь», их даже снова начали продавать в ларьках, как и дешевенькие девичьи издания типа «Лизуня» с розовыми обложками.
Люди непонятным образом пропадали. Исчезновений было не настолько много в мировом масштабе, чтобы этому удивляться. Как корабли в Бермудском треугольнике: вроде куда-то пропадают, так ведь и в других местах случается подобное не в меньшей степени. Начинаешь верить в эту чепуху только тогда, когда исчезает кто-то из близких людей. Пропажа соседа по лестничной площадке заставляет только хмыкнуть. А ведь и Андрюха-то исчез! Тревога! Хочется задуматься в конце концов. Так, по приколу.
Милиция, разумеется, бессильна. Следа нет, нет улик — нет человека. Паспорт, прочие документы? Бумажки. Прописка? Даже не смешно. Ситуация облегчила работу бумагомарательницам в паспортных столах: через год (или даже шесть месяцев) никакого дальнейшего розыска не ведут, если даже таковой в принципе был, что очень сомнительно — бумажки попросту отправляют в архив. Журнализды на этом изрядно поживились. Смотрите, мол, вот как нас защищают. Нас берегут. Документы становятся абстракцией, как и сам человек, н-да. Зато силы высвобождаются. На то, чтобы ловить преступников.
Дурдом.
Науч-поп выродился в поп. На радиостанциях идут однотипные псевдоглубокомысленные изъявления: как же мы дошли до жизни такой. И куча умников и умниц, сильно смахивающих на Марго, несет какую-то дичь: они, значит, явились из параллельного мира (в котором, всeпонятное дело, не так, как у нас — там трава зеленее, масло маслянистее, да и солнце светит ярче. И даже, более того, у них планет всего восемь, а не девять). В эту же бредятину вписалась и Маргарита. Мне всегда везло на психов. Видимо, я и сам такой. Тошно.
Кто я? Всего лишь технарь. Бывший лаборант, учившийся на физика, бывший направщик света в театре, ныне киномеханик. Пусть кинотехник. Можно даже назвать себя киноинженером — ведь все приходится делать своими руками. С наукой закончено. Попытавшись как-то отстоять свою точку зрения, я был изгнан самым позорным образом из института. Был скандал и порношоу. После чего я глубоко забил на все болт. Слова разбивались о глухую стену защиты, я уже просто никому не верил. И не верю сейчас. Есть люди, а есть женщины — вот мой взгляд на мироздание, и любой, кто попробует его разрушить, в лучшем случае перестанет быть моим другом, а в худшем — станет врагом. Не трогайте меня. Ведь я никого не трогаю? Идите лесом. Оставьте меня в покое. Знаете, чего мне хочется? Не любви, в анус ее. Тишины. Любовь слишком напрягает. Не в плане ответственности. Все — суета, и любовь тоже.
Да туфта эта ваша любовь. Полное барахло. Ведь некто женского пола (я вынужден прибегнуть к эвфемизму) так или иначе тебя предаст, рано или поздно. Мне душно делить свое с кем-бы то ни было. Такой я эгоист.
А иначе не получается, и быть не может. Все здорово в двадцать лет. В двадцать пять задумываешься. В тридцать начинаешь злобно всхлипывать. В тридцать пять до тебя доходит, что дряни — всего лишь дряни.
Хорошо, если в тридцать пять. Некоторые доживают до сорока, пребывая в неведении. Их спасает только уход жены, после которого они бухают, умствуя, немало лет. Потом они либо находят какую-то спасительную мыслишку, либо падают в яму окончательно. Слабые существа мужики. Потому что верные. Мы так устроены. Не умеем предавать.
Не буду я делиться. Ни с кем. Маргарита — моя.
Ну и чего стоит твоя гнилая патетика?
Господи, какие ужасные вещи я говорю. Самый настоящий кошмар. Ведь любовь — главное, ради чего живешь. Познание? Круто. Но любовь-то куда круче познания. И весь этот прекрасный маньячный мир не может в принципе сравниться с тетей Фросей, которая тебя любит.
Любовь предполагает заморочки, а я хочу покоя (смерти, что ли? — толкнуло меня в бок, похихикав, альтер эго).
Дело не в ответственности. Да это же прекрасно — ответственность. Ради любимой ты снимешь звезду с неба, или сходишь за пивом в дальний магазин, ибо ближайшие еще закрыты, дабы опохмелить ненаглядную. Разница не так уж и велика, смейтесь. Дело в том, что любовь всегда заканчивается не заморочками, это даже слабо сказано, — а катастрофой.
Забавно. Так почему что-то не ладно в датском королевстве?
Маргарита утверждает, что здесь все не так. А в ее мире так? Допустим, существует какой-то Маргаритин мир с его правильным устройством, звездолетами, ее семьей, состоящей из нее, мужа и сына, по которым она теперь плачет, загадочным образом попав сюда. Вот ведь в чем загвоздка, немного-таки страшная загвоздка — ведь Перемещению подвластны преимущественно особы прекрасного пола. Почему?
Поверить в этот мир, принять его?
Да на кой он мне нужен? Хотите сказать, что в нем больше любви, чем в этом? Ахинея. Нелепица.
Миры похожи, что бы ни писали фантасты. Любви в каждом из них не более и не менее, чем в этом.
Так стоит ли менять шило на мыло?
Надумал зайти к Димитрию. Аудиенция была назначена по неизвестной мне причине на довольно раннее время. Димитрий, мой друг (нет, какой друг, просто приятель) — таки душный человек. Обламывают его понты. Он курит дорогущий табак — мне такой не по карману, как и обычному смертному, имеет жидкостный вычислитель на пятьсот двенадцать литров и собирается перейти на новомодный электрический — что является для меня мечтой просто запредельной. Толковый чувак. Не лишенный гордыни похабной; при весьма существенных минусах он мне интересен. Димитрий нуждается в моем обществе тоже. Почему? Загадка.
Полное безумие — завалиться к нему с утра. Утро, было, впрочем, относительным — я успел сходить в лабаз, пока заряжается вода, потрещать с симпатичной продавщицей чуть дольше, чем обычно, проконтролировать дистиллятор в ванной, выйти снова, дабы отдать должное кружке водянистого пива, и уж только потом, прихватив двадцатиллитровку, побрести в гости. Дверь квартиры Димитрия была закрыта — обычно было заметно, что она лишь прихлопнута. Обман, легкий обман, решил я, звонить не стал, а подцепил ее край (ручки не было), без особого труда открыл дверь и вошел. Хозяин явно не слышал меня. Разувшись, я прошлепал в так называемую гостиную. Или в кабинет?
Чел якобы медитировал. Эту иллюзию надо было прекратить самым беспардонным образом, попросту выдернув трубку изо рта извращенца, но я уважаю право любого предаваться своим порокам, пока это не задевает прочих. Клубы дыма (он явно косил под знаменитого британского сыщика девятнадцатого века) таинственно взмывали вверх, но, увы, чересчур быстро расплющивались о низкий потолок типичной убогой квартиры. Комната хрущобы, пусть и кирпичной, мало смахивала на английскую гостиную.
Мысль, однако, мысль! Зачем я пришел? За советом.
Мне требовалось получить ответ на запрос. Я купил немного времени — глупая надежда. Пустышка! Ничего из этого не могло выйти в принципе, я знал, но на что-то надеялся. Вообще в голове творился сумбур. Вспомнил, как делал некогда Димитриев портрет. История кончилась плачевно — он попросту дал мне в морду. А ведь на самом деле портрет вышел реалистический: нежный затылок глубоко задумавшегося мыслителя, затылок, загадочно маячивший в створках трельяжа. Он не понял юмора, хотя и считал себя великим.
Я с размаху поставил канистру на пол. Димитрий отвлекся от самосозерцания, отложил, как ни странно, трубку, и молча понаблюдал за метаморфозом данных. Мне удалось влить почти все, прежде чем он заговорил.
Инфа булькала, и звук этот был несколько непристоен. Димитрий будто через себя пропускал жидкость. Наконец, с клацаньем реле, зажглись сигнальные лампы.
— Обещал? Сделал, — сказал он. На редкость молчаливый монстр кивнул, будто в подтвержение своих слов.
Его система представляла собой удивительно хитроумный лабиринт; стакан воды, влитый на входе, появлялся на выходе в лучшем случае спустя минут двадцать, если вообще появлялся. Но качество обработки — это уж признавали все — было попросту великолепным. Полный майонез.
— Давно хотел сказать тебе одну вещь, — человечище сумрачно прокашлялся (да, курение трубки, что бы он ни говорил, явно не шло на пользу здоровью). — Да бог с ним, потом. — Он посмотрел зачем-то на настенный календарь с фазами лун.
Я так и не узнал, что хотел сообщить Димитрий. И он, и я, забыли об этом.
Я ее любил. Все эти стеклянные зрелища пошли на. Я любил ее. С этим ничего нельзя было поделать. Почему я именно сейчас опять подумал о Марианне? Теперь-то все равно. Опять чепуха….
Булькало.
На мутном зеленоватом экране наконец засветилось нечто. Я на несколько секунд застыл.
— Будешь говорить? — Димитрий протянул мне изрядных размеров шишку микрофона без рукоятки; устройство явно было откуда-то свинчено.
Изображение на миг пропало. По экрану побежали какие-то прямоугольники, расплывчатые, как мысли деревенщины, приехавшей зачем-то на проспект Миттерана; Димитрий сказал: «Внимание! Запись» (булькало, но уже гораздо тише); еще немного, и на экране проявилась морда — кого бы я думал! — не Председателя, конечно, но какой-то его близкоприближенной особы. Рекордер натужно поскрипывал, мотая проволоку. Лицо перечеркивало: бежали полосы, не косые, как я предполагал, ожидая чего-то подобного, а прямые. Кажется, связь установлена. Теперь я должен был передавать информацию.
Да! — полезла в голову какая-то околесица, — ведь я — это я. Всего-то.
Я что-то такое хотел рассказать. Что-то важное. Некоторое время мы смотрели друг на друга — он с той стороны нипковизора, я с этой.
Экран погас.
Почему Маргарита не купила проектор? Обладая такое коллекцией, было глупо заморачиваться с неудачником, вопящем о том, что ему, видите ли, погано жить.
До чего же я люблю дождь.
Дождь, дождь. Как давно его не было.
Маргарита.
Во́т почему она не купила установку. Она хотела, чтобы к ней приходили.
Но мы до сих пор не просмотрели ни одного раритета из ее коллекции. Сама не предлагала, а у меня как-то вылетело из головы. Странно, правда? Очень странно.
Думал.
Зигзаг, или так, или вот это так же — прямой угол перестает быть прямым — когда занимаешься таким самоанализом: то ли ты пьешь, то ли пьют тебя. А-а, все ровненько. Любовь? Как же.
Маргарита.
Чокнутая ты башочка, любимая сумасшедшая голова.
Люблю.
А ведь все это когда-нибудь закончится.
Заря чиркнет отсыревшей спичкой по фотоэмульсии неба, и свет будет, и будет день, и я снова стану рабом транспорта, рабом этого города, и рабом самого себя. Я буду так же стоять на остановке, ждать автобус или мотрису, а в этом дерьмовом мире Маргариты не будет. Лучше не было б меня. Будь проклят этот мир. Будь прокляты все эти гребаные вселенные. Я хочу жить. Я буду жить.
Без Маргариты?
Дождь. Начинаю нажираться и слушать «М7». Чего стоит вся твоя жизнь? Суетная беготня в этой безблагодатной туманной перспективе? Плутаешь между дубов, а где ты? Чего ты сто́ишь? Говоришь, любовь. Где?
И какова тебе цена — тебе, когда ты умилялся, словно блаженный, бумажным фигуркам? Дождь. Дождь уравняет. Он пригладит нас всех, что ли.
Знаешь, он ласковый. Тебе хреново — хреново, когда ты, как спятивший, выпрыгиваешь из окна, и думаешь — да пошла она, эта осень, пошла эта дежурная любезность медсестры типа Илоны — просто подыхаешь. Диагноз неблагоприятен. Но ты знаешь себе цену, о. Врубаешься: архитектура-то, оказывается, очень интересна, злые люди в черном так себе-присяк стоят тут, курят сигаретки, и, в общем-то, все не так уж и дурно. Было.