Жирный Витёк в школу не пришёл. Этого следовало ожидать, Лёка даже не обрадовался. Он уже был счастливым человеком, у него было целых две собаки, что ему до Витька!
Щенки остались дома, в заповедном сарае. Ночью, после прогулки, Лёка сам сварил им кашу с мясными обрезками, ухитрившись не разбудить мать, а придёт из школы – займётся будками… У счастливых людей простые заботы! Лёка даже не сразу заметил, когда дурацкий Славик достал его вчерашнее письмо, размокшее, с пятном крови, и читал вслух, чтобы всех рассмешить. Они смеялись, а Лёка сидел и думал о щенках и о Волшебной девочке – мало ли чего там смеются! Славик читал всё громче, чтобы Лёка наконец-то услышал и взбесился, а то зря он тут, что ли, старается…
Честно говоря, Лёка услышал поздно, только самый конец: «Училка опять орала, что я поливаю цветы. Как можно быть такой! Если бы она была цветком, она бы сидела и помалкивала в своём глиняном горшке, ледяном зимой, раскалённом от солнца летом. Как мне этого иногда хочется! Она поняла бы сразу! Не знаю, кого я ненавижу больше: дурацкого Славика с бандой или её. Славик, это чистое зло, у неё в любимчиках. Я боюсь, что однажды не смогу их больше терпеть, никого!..» Лёка не столько удивился, что Славик читает вслух его письмо, сколько тому, что в этот раз-то никто не смеётся! В классе наступила такая тишина, что сразу стало ясно: вошла училка, как всегда не вовремя.
Она подошла к ошалевшему Славику, молча цапнула у него письмо жуткими красными ногтями, нагло пробежала глазами по строчкам.
– Это не я! – завопил Славик, не соображая, что и так понятно. – Это Луцев писал, не я, правда!
Мог бы и не говорить, она бы сама догадалась. Дурацкий Славик никогда не поливал цветы.
…А вечером она явилась с этим письмом к матери. Лёка сидел в своём заповедном сарае и делал будку. Он почти забыл тот случай в классе, всё-таки щенки и работа по дереву заставляют забыть всё на свете. Конечно, дурацкий Славик с Юркой поймали его после уроков, конечно, шепнули своё обычное «Ты труп» – но вокруг было слишком много взрослых, чтобы они могли ему что-то сделать. От них Лёка узнал, что Витёк в городской больнице со сломанной ногой и вернётся не скоро. Даже от дурацкого Славика можно услышать хорошие новости.
Щенки возились на полу, грызя щепки, бормоча своё «Играть!», Лёка приколачивал последнюю дощечку к каркасу. Всё было отлично, пока в дверь не постучали.
– Леонид, выйди на секундочку.
– Да не на секундочку! Я уже говорила вам: надо что-то решать! – какой же противный у неё голос, у этой училки!
Лёка поёжился.
– Чужие письма не читают, ябеда. Или хотя бы потом не жалуются. – Лёка сказал это на цветочном. На человеческом всё-таки не решился. Он положил молоток, шепнул щенкам «Тихо» и вышел.
Во дворе было уже темно. Эта, в своём уродском учительском платье и наброшенном пальто, стояла у самой двери, потрясая Лёкиным письмом. Неужели матери покажет?! Вообще-то Лёка был почти спокоен: никаких особых тайн в том письме не было. Просто неприятно, когда тебе в голову лезут с ногами. Мать стояла за её спиной, и вид у неё был испуганный. Она боится этой, наверное, больше, чем весь класс. Всё время: «Какойточка Какойтовна, не сердитесь на него…» – противно слушать.
– Что ты там делал, Луцев?
Как будто это её дело! Лёка не стал отвечать, пошёл в дом, зная, что они пойдут за ним. Эта шла молча, а мать семенила, шумно загребая ногами, и бормоча: «Ну, Лёнечка, это невежливо, ну ответь учителю…» – фу.
На кухонном столе была чистая клеёнка и чай, накрытый на двоих в бабушкином сервизе для особых случаев.
– Ты ей ещё пирогов напеки! – Лёка сказал это матери на цветочном и с удовольствием отметил, как она вздрогнула. Вздрогнула и засуетилась, усаживая эту за стол, отодвигая табуретку…
– А меня-то не ждали. – Лёка кивнул на две чашки. – Можно я пойду?
Мать залилась краской и уставилась в пол. А эта как будто так и надо:
– Видите, он ни с кем не может найти общего языка. Не может нормально общаться ни со сверстниками, ни с учителем…
– Я?! – Лёка выкрикнул это вслух так, что, наверное, стёкла задребезжали.
– …К тому же нервный. – Эта невозмутимо отхлебнула чая. – Думаю, его всё-таки стоит изолировать. Мы с вами третий год бьёмся, а толку ноль. – Она вызывающе глянула на Лёку. Он уже изучил этот взгляд – взгляд училки и дурацкого Славика: «Ты мне ничего не сделаешь, а я тебе – что захочу».
Мать забормотала что-то совсем неразборчивое. Она боялась, Лёка не понимал, чего именно, только чувствовал. Да что эта училка себе позволяет?! Лучше бы и правда была цветком в горшке!
– Изолировать?! В подпол?! В тюрьму?! В ссылку?! – он сказал это на обычном, но, кажется, слишком громко.
Училка ошарашенно уставилась на него, как будто не сама только что распиналась, какой он, видите ли, нервный. Да с ней кто хочешь психанёт, она же… «Человек, – подсказал он сам себе. – Глухой, который не слышит даже цветов и оттого глух к чужим страданиям. Глупый, оттого что думает, будто всё знает, и злющий, если вечно выгораживает дурацкого Славика». Отчего-то эта мысль сразу улучшила настроение. Лёка подмигнул матери, а этой запел на цветочном:
– Танец! Танец! Танец глупых тапок! – уголки рта сами собой поползли к ушам.
Эта вздрогнула. Лёка не шантажист. Он просто напоминает, кто есть кто. Она забегала глазами: то на Лёку, то на мать, шумно выдохнула:
– Думаю, надомное обучение вполне подойдёт. У него же астма. Возможно, это достаточное основание. Я разузнаю, какие нужны документы, а пока…
Мать как будто вынырнула из своего испуга: закивала, взяла с холодильника блокнот и ручку, которой записывала рецепты, стала писать под диктовку этой.
Лёка молча взял со стола своё письмо (эта не возразила) и пошёл в сарай. Больше он никогда не писал писем.
…А назавтра началась райская жизнь. Лёка просыпался когда хотел, когда матери уже давно не было дома. Спокойно вставал, спокойно кормил щенков и выгуливал во дворе: все соседи на работе, никто их не видел, никто ничего не знал. Щенки бегали по двору где хотели до самого обеда. Еду Лёка готовил им сам: когда матери нет на кухне, готовить оказалось легко и просто. Он даже отыскал в ящике под плитой древнюю битую кастрюльку, которой мать уже давно не пользовалась и не хватилась бы. Варил сразу на весь день и уносил к щенкам в сарай.
После обеда он немного притворялся перед самим собой, что делает уроки. Толку от этого было чуть, но сразу после того, как заканчивались уроки в школе, приходила эта, и надо было хотя бы делать вид, что учишься.
Один на один она была не такой противной, как в школе: может, ей стены не помогали, а может, просто побаивалась этого странного Лёку, от которого неизвестно, чего ждать. Ей даже удавалось кое-что объяснять, чтобы до Лёки доходило. Он сам не заметил, как тройки в табеле «окрепли» – по выражению училки. Ну то есть она сама их ставила и считала заслуженными, а не выпрошенными Лёкиной матерью.
С матерью, кстати, она не пересекалась: уходила гораздо раньше, чем возвращалась мать, которая, кажется, вздохнула с облегчением. Лёке тоже было легче учиться дома: не доставал дурацкий Славик, и цветы всегда были политы, мать старалась. Ничто не отвлекало, и училка была довольна, что Лёка не вскакивает посреди урока.
…И всё равно она злая! То и дело выспрашивала, не скучает ли Лёка по ребятам. Даже смешно о таком спрашивать! Обычно Лёка пожимал плечами и бубнил ей на цветочном «Отзынь!». Училка бросала на него ошалевший взгляд, но тему меняла.
Цветочный она понимала не хуже матери. Иногда Лёка просто от лени отвечал ей на цветочном. Не обзывался, а по делу. Спросит она вслух: «Чему равна сумма того-то и сего-то?» – а Лёка ей на цветочном: «Тому-то и сему-то» – и пишет в тетради нужную цифру. Училка уставится ошалевшими глазами, скажет: «Я начинаю тебя понимать без слов, это хороший знак». Тут главное – не засмеяться.
Нет, ему было не лень, просто цветочный удобнее. На нём можно сказать то, о чём говорить вслух язык не повернётся. И если тебя понимают, то почему нет? Несколько раз Лёка даже читал вслух на цветочном. Эта была погружена в какие-то свои мысли и только рассеянно кивала, пока не заметила, что губы у Лёки не двигаются.
– Ты читал сейчас?
– Читал. – Лёка и это сказал на цветочном. Не похулиганить, а просто забыл.
Училка опять уставилась шальными глазами и стала ворчать что-то про дикцию.
В конце концов год он закончил неплохо, «укрепив» за месяц все свои тройки. А потом наступило лето.
Наверное, самое длинное и самое насыщенное в Лёкиной жизни. И дело не в свободе, и не в отъезде дурацкого Славика с бандой, и даже не в Волшебной девочке. Просто щенки подрастали. Они росли быстро, к августу были уже Лёке по пояс. Обросли пушистой шерстью и как-то повзрослели в самом человеческом смысле. Нет, они по-прежнему встречали Лёку этим щенячьим «Пришёл-пришёл!», по-прежнему требовали «Играть-играть!», но уже не только. С ними можно было болтать почти о чём хочешь, как со взрослыми животными. Они знали, кто из соседей что готовит, чувствовали, когда мать скоро придёт, далеко слышали её запах, когда она выходила из автобуса на остановке.
По ночам, когда втроём гуляли, Лёка уже спокойно брал их в лес и не боялся, что заблудятся или дадут заблудиться ему.
Собакам нравился лес. Они носились кругами, докладывая, где прячется ёжик, а где белка. Трогать их Лёка запрещал, но сказать-то можно! Собаки есть собаки, у них инстинкт охотников. Да, Лёка уже называл их про себя «собаками», пусть они не совсем взрослые даже по собачьим меркам, но почти. И уж точно взрослее Лёки, и ему это нравилось. Хорошо иметь взрослых друзей!
Волшебная девочка всегда встречала их разноголосьем деревьев, травы, животных. Она радовалась им, как будто весь день ждала, сама прикидываясь то птицей, то белкой. Собаки её отличали от прочих птиц и животных: не прыгали, не пытались достать, даже хвостом не виляли, а почтительно замирали на ходу, как будто здоровались – пока она не бросала им сухие веточки. Не сама – деревья бросали, но Лёка-то знал, он слышал. Собаки срывались и бежали играть: приличия соблюдены, поздоровались, теперь можно всё!
В лесу можно было всё – это правда. Бежать, играть, ничего не бояться. Лёка сбрасывал кеды, чтобы чувствовать землю босыми ногами (они всегда потом ждали его на тропинке к дому, как будто их специально туда кто-то ставил, и Лёка знал кто) и мчался за виляющими хвостами, не помня себя от собачьего восторга. Иногда из-за дерева выскакивала Волшебная девочка, в человеческом обличье она была одного роста с Лёкой, и на цветочном кричала «Бу!». Это было не страшно, а смешно, «Бу!» на цветочном такое смешное, потому что тебя хотят не напугать, а рассмешить. Даже странные девочкины зубы, похожие на молочные резцы щенка, не пугали. На живом человеке, век бы их не знать, был бы кошмар, а тут – обычно, даже смешно… И Лёка смеялся, и девочка вместе с ним, пока опять не превращалась в какую-нибудь птичку, не улетала, чтобы выскочить потом из-за другого дерева.
Она так же односложно и оглушительно говорила с ним на цветочном. Должно быть, и правда отвыкла от людей, а может, и была не болтливой. Она была как будто всегда рядом, не только в лесу, даже днём дома, она его слышала – что может быть важнее? Лёка, конечно, пытался расспросить её про людей, которые с ней разговаривали раньше, но ничего толком не добился. Понял, что их было много, а потом всё меньше и меньше. Вроде они верили в лесных духов, речных, чуть ли не в духов посуды на столе. И разговаривали с ними. А потом стали верить во что-то другое, и про неё, лесную, забыли. И забыли, как говорить.
– Обидно? – спросил тогда Лёка. Девочка почему-то засмеялась и занеголосила всем лесом своё «Хороший». Лёка так и не понял, «да» это или «нет».
…Только под утро, зашнуровывая кеды на тропинке, ведущей из леса, Лёка смотрел вдаль на чёрные дома соседей – и боялся. В тот день, весной, когда он возвращался с реки, весь мокрый и со щенками, его видели, наверное, все соседи. Но матери пока никто не сказал. Хотя, может, они сказали про то, что сочли важным: про мокрую одежду, а собаки им не важны. Да в любой момент, хоть сейчас, любой сосед может встать ночью попить водички, глянуть в окно – и увидеть Лёку, выходящего из леса с собаками. Тогда обязательно доложит матери: «Ваш сын шляется по ночам с двумя огромными псами, как можно, у него же астма!» Лёка всё время себе это представлял – и боялся.
Собаки его утешали, говорили, что уже взрослые и всё понимают, а идя по улице, старались держаться подальше от Лёки, поближе к заборам, чтобы в темноте было не так видно. Всё-таки ему здорово повезло!
На рассвете, укладывая собак спать в сарае, он сам растягивался на полу между тёплых пушистых боков и думал, как легко может лишиться своего счастья. Дурацкий Славик знает, Витёк знает, и этот Юрик. Да в любой момент любой дурак может нечаянно увидеть его собак, доложить матери, и тогда… А ведь это обязательно произойдёт, ничто нельзя скрывать вечно, Лёка это уже понимал, он сам вырос за это лето. Он плакал от ужаса, уткнувшись в тёплую шерсть, и знал, что собаки никому не расскажут.