Было в этом существе и еще кое-что, чего я не мог не заметить — то, что де Русси не сумел выразить словами, но что, возможно, имело непосредственное отношение к желанию Дэниса убить всех своих родственников, а также тех, кто когда-либо жил с ней под одной крышей. Знал ли об этом Марш или же его гений изобразил это бессознательно, я не мог сказать. Во всяком случае ни Дэнис, ни его отец ничего такого не замечали до тех пор, пока не увидели картину.

Более всего омерзительны были струящиеся черные волосы — они почти полностью покрывали гниющее на холсте тело, но сами нисколько не были повреждены временем. Все, что я слышал о них, в тот момент подтвердилось вполне. Ничего человеческого не было в этом скользком, волнистом, полумаслянистом-полувьющемся темном потоке. Некая нечестивая жизнь давала о себе знать в каждом неестественном завитке и изгибе, а бесчисленные змееподобные головы на обращенных наружу концах были намечены слишком четко, чтобы их можно было посчитать случайностью или игрой воображения.

Богомерзкое создание притягивало меня к себе, как магнит. Я был беспомощен и более не сомневался в истинности мифа о взгляде горгоны, обращавшем все живое в камень. Потом мне показалось, будто в картине что-то переменилось. Черты лица женщины заметно изменились — гниющий подбородок опустился, и толстые безобразные губы обнажили ряд заостренных желтых клыков. Зрачки жестоких глаз расширились, а сами глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит. А волосы, эти проклятые волосы, начали явственным образом шевелиться и шуршать, и змеиные головы на их кончиках повернулись к де Русси и принялись угрожающе раскачиваться, словно готовясь напасть!

Разум окончательно покинул меня, и вряд ли соображая, что делаю, я выхватил свой автоматический пистолет и всадил в жуткое полотно двенадцать стальных пуль. Холст тут же рассыпался на куски и вместе с рассохшимся мольбертом с грохотом повалился на пыльный пол. Но не успел рассеяться этот кошмар, передо мной тут же предстал другой, на этот раз в облике самого де Русси — его безумные вопли были почти столь же ужасны, как рассыпавшаяся в прах картина.

— Боже мой, что вы наделали!

С этими словами сумасшедший старик схватил меня за руку и потянул прочь из комнаты, а затем вниз по шаткой лестнице. Посреди всей этой суматохи он уронил свечу, но, к счастью, уже близилось утро, и слабый серый свет просачивался сквозь запыленные окна. Я постоянно оступался, но мой провожатый ни разу и ни на секунду не замедлил шага.

— Спасайтесь! — выкрикивал он. — Бегите отсюда изо всех сил! Вы сами не знаете, что натворили! Я не все рассказал вам! Я был ее слугой — картина говорила со мной и приказывала мне. Я должен был охранять ее и заботиться о ней, но теперь всему конец! Она и ее волосы поднимутся из могилы, и только Бог знает, что у них будет на уме!

Пошевеливайтесь, приятель! Ради Бога, выбирайтесь отсюда пока есть время. У вас машина — надеюсь, вы возьмете меня с собой в Кейп-Жирардо. Она доберется до меня где угодно, но пусть сначала побегает как следует. Прочь отсюда — быстро!

Когда мы добрались до нижнего этажа, я расслышал какой-то странный глухой стук в задней части дома. За ним последовал скрип закрывавшейся двери. Де Русси стука не слышал, но и второго звука было достаточно, чтобы из груди у него исторгся самый жуткий вопль, какой только способно издать человеческое горло.

— О Боже, великий Боже! Это дверь в подвал… Она идет!..

В это время я отчаянно боролся со ржавым запором и покосившимися петлями огромной входной двери. Теперь, когда я отчетливо слышал медленную тяжелую поступь, приближавшуюся из неведомых задних комнат проклятого дома, я пребывал почти в таком же неистовстве, что и мой хозяин. От ночного дождя дубовые доски разбухли, тяжелая дверь заела и поддавалась еще хуже, чем в тот момент, когда я входил в дом накануне вечером.

Под ногою приближавшегося к нам существа громко скрипнула доска, и этот звук, по-видимому, оборвал последнюю нить рассудка несчастного старика. Взревев, как бешеный бык, он бросил меня на произвол судьбы и метнулся направо — в открытую дверь комнаты, которая, как я сообразил, была гостиной. Секунду спустя, когда мне наконец удалось открыть дверь и выбраться наружу, я услыхал звон разбитого стекла и понял, что старик выпрыгнул в окно. Соскочив с покосившегося крыльца и намереваясь пуститься по длинной заросшей аллее, я уловил за спиной глухой стук размеренных безжизненных шагов. Они, впрочем, не последовали за мной, а медленно направились в дверь оплетенной паутиной гостиной.

В пасмурном свете хмурого ноябрьского утра я мчался, не разбирая дороги, по заброшенной аллее: сквозь заросли шиповника и репейника, мимо умирающих лип под причудливыми кронами дубовой поросли. Оглянулся я всего лишь дважды. Первый раз — когда мне в ноздри ударил резкий запах дыма. Я сразу подумал о свече, которую де Русси уронил в мансарде. К тому времени я находился рядом с проходящей по возвышенности дорогой, откуда хорошо просматривалась крыша далекого дома, встающая над окружавшими его деревьями; как я и ожидал, густые клубы дыма валили из окон мансарды и, свиваясь в огромные черные колонны, уходили в свинцовое небо. Я возблагодарил силы творения за то, что древнее проклятье будет очищено огнем и стерто с земли.

Но оглянувшись во второй раз, я заметил две вещи, из-за которых чувство облегчения мгновенно оставило меня. Более того, я испытал величайшее потрясение, от которого мне не оправиться до конца моих дней. Я сказал, что находился на возвышенности, откуда моему взору открывалась большая часть плантации — не только дом с примыкавшей к ней рощей, но также кусок заброшенной, частично затопленной равнины возле реки и несколько поворотов захваченной дикими растениями дороги, которую я столь поспешно пересек. В обоих этих местах я увидел — или это мне только померещилось? — такое, чего не пожелал бы увидеть никому и никогда.

Оглянуться меня заставил донесшийся издалека слабый крик. Обратив взор назад, я уловил какое-то движение на унылой серой равнине позади дома. На таком расстоянии человеческие фигуры представлялись совсем крохотными, и все же я разглядел, что их было две — преследователь и преследуемый. Мне даже показалось, что я видел, как фигуру в темной одежде настигла и схватила двигавшаяся позади — лысая и голая пародия на женщину — настигла, схватила и поволокла к пылающему дому!

Но я не смог дождаться исхода этой борьбы, потому что в следующее мгновение мое внимание было привлечено неким новым явлением. На заброшенной дороге, в том месте, где я был несколько минут тому назад, шевелились трава и кусты. Нет, никакой ветер не мог бы раскачивать их так — они колыхались, как если бы какая-то крупная и неимоверно сильная змея продиралась сквозь них вслед за мной.

Я не смог больше выносить этого ужаса и неистово рванулся к воротам, не обращая внимания на порванную одежду и кровоточившие царапины на руках и лице. Одним махом я прыгнул в стоявшую под деревом машину и принялся лихорадочно орудовать ключом зажигания. Машина была заляпана грязью, сиденья промокли насквозь, но мотор, к счастью, не пострадал, и я легко завел ее. У меня не было времени на размышления, и я понесся в том направлении, куда была развернута машина. На уме было лишь одно — поскорее убраться из этой ужасной обители кошмаров и злых демонов, убраться так далеко, насколько хватит бензина.

Через три-четыре мили меня остановил местный фермер, сметливый, добродушный и рассудительный мужчина средних лет. Обрадовавшись живому существу, я притормозил и принялся как ни в чем не бывало расспрашивать его о дороге в Кейп-Жирардо, хотя и понимал, что выгляжу, должно быть, достаточно странно. Человек охотно объяснил, как мне лучше добраться до города, поинтересовался, откуда я еду в такой ранний час и в таком незавидном состоянии. Решив, что мне лучше держать язык за зубами, я ответил, что ночью попал под дождь и нашел приют на ближайшей ферме, а потом, разыскивая свою машину, заблудился в кустарнике.

— На ферме, говорите? На какой бы это ферме? В ту сторону ничего нет аж до дома Джима Ферриса, что за Баркерз-Крик, а это будет миль двадцать по дороге, если не больше.

Я вздрогнул и задумался над этой новой загадкой. Потом спросил своего собеседника, не замечал ли он большого разрушенного дома, старые ворота которого выходят на дорогу недалеко отсюда.

— Вот чудно, что вы, приезжий, помянули его! Верно, бывали здесь когда-нибудь раньше. Этого дома теперь нет. Сгорел лет пять или шесть тому назад. Ну и странные же истории о нем ходили!

Я невольно поежился.

— Дом этот назывался Риверсайд — имение старика де Русси. Лет пятнадцать-двадцать тому назад там творились диковинные вещи. Сын старика женился за границей на одной девчонке. Люди говорили, что уж больно она была чудная. Очень уж им не нравилась ее внешность. Потом молодые вдруг уехали, а еще потом старик сказал, что его сына убили на войне. Да только негры-то шептались совсем про другое. Прошел слух, будто старикан сам влюбился в ту девчонку, да и прихлопнул ее вместе с сыном. А то, что на том месте видят иногда черную змею, так это точно. Вот и думай об этом, что хочешь! Потом, лет пять-шесть тому назад, старик исчез, а дом сгорел. Говорят, он сгорел вместе со стариком. Утром это было, а накануне гроза была — страх да и только! Многие тогда слыхали жуткий вопль на полях за домом. И кричали-то голосом старого де Русси. Когда пришли посмотреть — дом уже весь занялся. Глазом моргнуть не успели, как он сгорел — там ведь все было сухое как хворост, хоть в дождь, хоть без дождя. Никто больше старика не видал, но время от времени, говорят, призрак той черной змеи шастает по округе. А вы-то что обо всем этом думаете? Похоже, место вам знакомое. Вы что же, когда-нибудь слыхали про де Русси? Как по-вашему, что там было неладно с этой девчонкой, на которой женился молодой Дэнис? От нее все так и шарахались. Никто ее не мог выносить, а почему — непонятно.

Я пытался привести в порядок свои мысли, но мне это плохо удавалось. Так, значит, дом сгорел много лет тому назад? Но где же тогда я провел эту ночь? И откуда я знаю обо всей этой истории, да еще так подробно? Ломая себе голову надо всем этим, я вдруг увидел на рукаве своего пиджака волос — короткий седой волос старика де Русси. В конце концов я уехал, так ничего и не сказав фермеру, но намекнув, что сплетня, которую он мне поведал, не имеет под собой никакой основы, и что пересказывать ее — несправедливо по отношению к бедному старому плантатору, который так много страдал в своей жизни. Я дал ему понять, что узнал об этой истории из абсолютно достоверных источников и что если кого и следует винить за случившееся в Риверсайде несчастье, так это иностранку Марселину. Она не годилась для жизни в Миссури, сказал я, и лучше бы Дэнис вообще не женился на ней.

На большее я не стал намекать, полагая, что де Русси с их трепетно оберегаемой фамильной честью и высокой чувствительной натурой вряд ли похвалили бы меня, если бы я выболтал все их секреты. Господь свидетель, они достаточно настрадались, и им не хватало только того, чтобы соседи строили догадки насчет того, какой именно адский демон — горгона, ламия или какая-нибудь другая первобытная ведьма — щеголяла их незапятнанным доселе древним родовым именем.

Было бы несправедливо, если бы соседи узнали и о том другом позоре, который мой необычный ночной хозяин так и не осмелился открыть мне, но который я сам разглядел на погибшем шедевре бедного Фрэнка Марша.

Было бы слишком чудовищно, если бы местные сплетники узнали, что бывшая наследница Риверсайда, проклятая горгона, эта ламия, чей отвратительный вьющийся локон из волос-змей, должно быть, и сейчас жадно обвивается вокруг скелета художника в засыпанной известью могиле под обугленным фундаментом, была отпрыском изначальных обитателей Зимбабве. Люди не замечали, но глаз художника безошибочно уловил в ней это. Неудивительно, что эта старая ведьма Софонизба была так к ней привязана, ведь Марселина, пусть в неуловимо слабой степени, была негритянкой.