В Болшеве Сергей Николаевич продолжал служить — не только на ниве культуры, куда он вернулся с новой энергией, но и на священнической, в строгой тайне. Круг его знакомых изменился, как уже не раз бывало на очередном повороте судьбы. Теперь в его круге общения и, вероятно, тайных прихожан были люди искусства. Опорой творчества и общения, его «крепостью» стал болшевский дом, его помощницей — Ирина Алексеевна.

Нерсесовы не были посвящены в тайну его нового существования. Маша и Зина общались с Сергеем Николаевичем, после войны в Болшеве у него часто гостили их сыновья Миша и Сережа, как и Сергей Чернышев, сын его ученика Коли Чернышева, и другие. Дурылины открывали двери своего благополучного дома, чтоб дать отдохнуть и просто подкормить многих в нелегкие предвоенные, военные и послевоенные годы. Изобилие их дома (скорее просто сытость) достигалось гонорарами С. Н. за публикуемые статьи и книги, а также личным трудом членов семьи на своем огороде. Помню, раз или два в неделю у нас появлялся старичок Алексей Осипович Комиссаров (отец Ирины Алексеевны и ее сестер) с двумя бидонами в мешках через плечо и жестяной мерной кружкой наливал нам полтора литра молока. В то время у Дурылиных была корова Милуша. Это была помощь не только нашей многодетной семье, помогали еще многим.

У Рины была большая семья, сохранявшая верность церкви. Ее муж, Борис Петрович Ефимов, геолог, построил перед войной дом на станции 43 километр Ярославской дороги, где жили круглый год старушки монахини из общины матушки Фамари Марджановой. Летом и на все выходные приезжала своя большая семья из пяти человек детей. Находили на зиму приют семьи, не имевшие жилья в Москве. Связь с Сергеем Николаевичем была слабее. Рядом поселилась после войны Елена Васильевна Гениева с Еленой Владимировной Вжбловской, связанные с тайным монастырем в Сергиевом Посаде. Они были «непоминающими» и, как теперь известно, ездили к Сергею Николаевичу в его домашнюю церковь. Знали ли об этом Ефимовы? Вряд ли, хотя что именно знали, да и хотели знать, — сказать трудно, вести об этом не дошли. Тогда брали за правило — лучше не знать: «меньше будешь знать, дольше проживешь». При детях «опасные» разговоры не велись.

После смерти Александра Нерсесовича в январе 1953 года уже на новую квартиру в надстроенном доме стал заезжать Сергей Николаевич с Ириной Алексеевной. У него бывали выступления, заседания, кончавшиеся поздно, в Болшево ехать было далеко. Останавливались у Полины Васильевны Митрофановой, няни сестер Нерсесовых, жившей с нами. Тогда же он стал приглашать, давать билеты, на вечера в Доме ученых по разным датам, с его вступительным словом и концертом, организованным из знакомых артистов. Меня, как старшего (8–9 класс), брали с бабушкой, тетей Зиной. Так я услыхал и Сергея Николаевича, и Журавлева, Турчанинову, Шатрову, Гайдебурова, Гиацинтову, Н. А. Обухову, Норцова и многих других. После смерти Сталина, когда мороз режима начал сменяться оттепелью и в сфере культуры, Сергей Николаевич спешил не упустить возможности потрудиться.

Среди старых друзей Сергея Николаевича, кто не порывал общения с ним, наряду с Нерсесовыми был и Сергей Алексеевич Никитин. После войны он вышел на открытое служение священником сначала в Средней Азии, потом в Днепропетровске, принял в 1959 году монашество с именем Стефан, в хрущевские годы стал епископом Можайским. Однажды я оказался невольным свидетелем встречи в нашей квартире Сергея Николаевича и отца Стефана (Никитина). Дело было в начале лета 1953 или 1954 года. Сергей Николаевич после вечернего визита не уехал утром, а остался, все взрослые ушли. Я почему-то не был в школе и увидал, как пришел отец Стефан и долго беседовал с Сергеем Николаевичем в бабушкиной комнате. Брат мой Андрей, тесно общавшийся с епископом Стефаном, говорил, что он всегда поминал Сергея Николаевича как священника.

Летом 1954 года наша мама свозила нас троих, старших, — меня, брата Андрея и сестру Елизавету — по очереди к Сергею Николаевичу в Болшево для полноценного общения. Впечатления у всех были очень разные. Сестру насторожила непривычная атмосфера достатка, я обидел его словами, что гуманитарными профессиями нельзя заниматься, это связано с компромиссами и искажениями (близился конец школы, и нужно было выбирать профессию), брат удивился и шуткам Сергея Николаевича, и, сразу после них, словам нашей маме: «Надо готовиться к концу». У меня осталось яркое впечатление от основательности дома и всего стиля жизни хозяев. Во всем — что-то от дворянских усадьб, старинных, знакомых по книгам, но еще в жизни не виденных.

Среди знакомств, которыми наша семья обязана Сергею Николаевичу, назову Михаила Васильевича Нестерова, но я не знаю, как оно состоялось. Тетя Мага (ее М. В. называл «моя итальяночка», по девушке в окне на картине Брюллова) вспоминала, как Нестеров пригласил ее на концерт Собинова. Певец был уже на склоне дней, М. В. стал критиковать его и напел строфу романса:

«с такой силой, с такой страстью, при своем возрасте, что я восхитилась!». Когда мои папа с мамой поженились (венчались тайно и сразу уехали в Ленинград), то потом ездили с визитами к родным и знакомым. В том числе к Михаилу Васильевичу, при этом можно было взять кого-то с собой. Среди желающих был папин брат, дядя Сережа, но он был партийный — не подходит; наконец, двоюродный папин брат Саша, скромный художник — любитель — как же он был счастлив! И мне удалось побывать на квартире М. В Нестерова на Сивцевом Вражке благодаря Ирине Алексеевне, устроившей поход целой группы, включая моих тетушек, с которыми попал и я. Благодаря Ирине Алексеевне довелось попасть в мастерскую П. А. Корина и слушать его рассказ об истории создания картины «Русь уходящая» — в группе во главе с Н. А. Обуховой.

Довелось побывать несколько раз в Болшеве уже без Сергея Николаевича, в дни его памяти. Помнится, мы возвращались оттуда с тетушкой Магдалиной Александровной, литературоведом, и она недовольно сказала, что Ирине Алексеевне предложил свои услуги по разбору архива Зильберштейн (литературовед, потом известный публикацией эмигрантских архивов). «Ирина Алексеевна отказалась — ведь ему нужно платить или отдать часть материалов. Она рассчитывает на нас с Сергеем Михайловичем Голицыным. Но это же огромная, непосильная работа».

Много позже я узнал, как огромен архив С. Н. Дурылина. Он был знаком, тесно общался с о. Павлом Флоренским, Андреем Белым, В. В. Розановым, Н. А. Бердяевым, С. Н. Булгаковым, Вяч. Ивановым, В. Ф. Эрном, М. А. Новоселовым, Е. Н. Трубецким, старцами Оптиной пустыни… И многими другими. Кроме своего архива С. Н. собирал и хранил архивы других людей, не признанных в годы советской власти: К. Леонтьева, В. В. Розанова, П. П. Перцова и др. М. В. Базилевский, мой кузен, вспомнил, как в свой последний визит в Болшево (С. Н. был нездоров) он стал читать ему только что вышедшую «За далью даль» Твардовского и как не раз усмехнулся Сергей Николаевич на первые публичные сетования о горьком недавнем прошлом.

Уже после смерти Сергея Николаевича Ирина Алексеевна приглашала нас и на дни его памяти, и на вечера памяти Нестерова в ЦДРИ. В Доме ученых, в одной из гостиных, все было по-домашнему, в ЦДРИ — масштабнее и параднее. Были встречи и в Болшеве. Уже без нее мы с тетей Зиной побывали в доме-музее у Александры Алексеевны, она вспоминала дом Нерсесовых, в семье которых прожила два года в начале 1920-х годов. Прошло много лет, контакты с Болшевом давно ослабли, ушло и наше старшее поколение, и Комиссаровы. Но вот в 2004 году вдруг пригласили нас на конференцию памяти Сергея Николаевича по случаю 50-летия его кончины. Приглашение пришло о. Валерию Приходченко, мужу моей сестры Елизаветы Борисовны, служившему десять лет дьяконом в храме Козьмы и Даминьяна в Болшеве и сохранившему с ним связь, хотя он уже служил в восстановленном храме Рождества Богородицы в Хатуни около Ступина. Так возобновилась наша связь, продолжающаяся с тех пор через выходящие книги Сергея Николаевича, статьи о нем и на встречах.

И в церковной судьбе Сергея Николаевича, отца Сергия Дурылина, много поучительного, современного. Его уход «в подполье», тогда нередкий, был своеобразным. Не замыкание в узкий круг с отделением от всех — недостаточно правильных, «не нашего духа» и круга, — что потом так горько может обернуться, когда ослабевает первое горение и плоды страдания. Напротив, расширение области принятия, сочувствия, и в пределе — любви. Не всем видной, переносящей непонимание, пререкание. Сочувствие по образу и по стопам отца Алексея Мечёва, о котором он так замечательно написал, как его сослужитель у алтаря и зоркий почитатель. <…>

Письмо С. Н. Дурылина в день смерти Александра Нерсесовича его дочерям (С. Н., больной, лежал в это время в стационаре Академии наук).

18/I. 53 г. Дорогие Рина, Маша, Зина!

В этот час, когда я пишу эти строки, вы все собрались около вашего незабвенного отца для молитвы за упокой его души, в памяти сердца о нем, в горести тяжкой утраты. Я, к горю моему, в этот час, м.б., даже в эти дни не могу быть с вами и с вашей мамой и со всеми близкими, плачущими о новопреставленном Александре.

И в этот час я, как старый ваш учитель, как друг ваш и ваших детей, как друг вашего отца и матери, хочу сказать вам всего три слова — но каких! О ком еще я мог бы, смел бы сказать их?!

Ваш отец был праведник.

«Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». Это сказано о таких, как он. Можно не верить этим словам, как верю им я, как верил им ваш отец. Но вот другие слова: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Это сказано о вашем отце и ему подобных (о, как их мало в жизни нашей!). Проверьте эти слова на примере жизни вашего отца и всей вашей семьи. Ваш отец был воистину кроток сердцем, не способен ни на какое зло и насилие, ни на какую внешнюю борьбу со злыми и насильниками. А между тем все злые и насильники побеждались его кротостью…

А он, кроткий и тихий, дал покойное детство, юность, молодость вам — и если вы теперь все живете вместе, в том же доме, что и 30 лет назад, то это наследие его кротости, дар его чистоте сердца. Вы должны помнить всегда, что отец ваш был праведник. И лучшее, что вы можете дать вашим детям, это чтобы они знали это, чтили пример его праведной жизни и шли за дедушкой в путях правды, душевного мужества, соединенных с чистотой и кротостью.

Я земно кланяюсь его гробу, но глубоко убежден, что смерти, как небытия, для праведников, как он, нет, а есть жизнь в вечном свете, «ибо он сердцем, волей, мыслью, всем своим существом исповедовал веру и любовь в Того, Кому Имя „Свет Разума“, „Солнце Правды“…»

Это вы слышали в детстве на Рождестве. И вам в вашем отце дано счастье (и не отнимется оно никогда) видеть лицом к лицу, как просветляет человека это «Солнце Правды», давая в этом тихом человеке и его семье, и друзьям истинного праведника, правдой кротости и любви побеждавшего зло и насилие.

Вечная ему память в наших сердцах!

Сделайте все, чтобы в детях ваших жил образ их дедушки. Этим вы сделаете их счастливыми, что бы ни сулила им жизнь в грядущем.

Поклонитесь от меня вашему отцу, моему бесконечно любимому другу и учителю добра и правды. Царство емуНебесное, место покоя новопреставленному Александру.

Ваш С. Д.