Дорогой Сергей Николаевич!
Дайте мне совет. Я все стремлюсь устроить где-нибудь хоть какую-нибудь из написанных за последние годы статей и статеек, и все ничего не выходит. <…> Наконец сейчас, в виду юбилея 9/Х смерти Брюсова (15 лет), хочу напечатать статью «Брюсов в начале века», составленную большей частью по его неизданным письмам ко мне. Пока отдал ее в «30 дней», но, видно, не возьмут (говорят «длинная», а в ней всего 12 страниц).
Посоветуйте, куда отдать? В «Литературном наследстве» она уже была в 1936 году (там чего-то испугались, так как речь идет об эволюции Валерия от черносотенства к революции под впечатлением Японской войны. Я бы понял, если бы речь шла об обратной эволюции. Написана вполне лояльно).
<…> Как я благодарен доброй Ирине Алексеевне за ее переписку! Переписывает она прямо идеально, я никогда не получал такого ремингтона. Вся сложность и всякая терминология ложатся на бумагу безукоризненно! Поневоле я стал писать дальше. <…>[396]
Давно уже не получал я такого сильного и многозначительного впечатления, как от прочтения Вашей повести «Сударь кот». Чувствую, что еще долго буду вживаться в это впечатление и усваивать его смысл. А пока скажу о главном. Основное в Вашей повести, как Вы и сами знаете, — психология русского Православия, и это именно удалось Вам больше всего. В Вашей повести — живой, можно сказать, нетленный мир этого Православия, и он охватывает читающего своей подлинностью и свежестью. Тут все подлинное и несомненное, и все глубоко русское. Русское и в своей мистической устремленности — в этой религии покорности и мировой соподчиненности; русское — и во всем бытовом складе и самых мелких подробностях. Вы также уловили Вашим словом душу русского человека в ее православной настроенности, как уловил это М. В. Нестеров своей кистью. Это — не вся душа русского человека, но это главная, центральная, определяющая ее часть. Сквозь Ваш рассказ начинаешь чувствовать, что такое русское смирение, его источник и его глубину. И становится ощутимой связь этого смирения с русским переживанием природы, с русским ощущением мира и, наконец, с построенным на этом чувстве русским бытом. Вы схватили всю не омрачаемую ничем ясность и умилительность этих переживаний. Гармония русской православной настроенности проникает весь Ваш рассказ — гармония, равно охватывающая и людей, и растения, и животных. Счастье — написать такую повесть, и доля этого счастья — прочесть ее.
Ваш более, нежели когда-либо — П. Перцов. 1940. 20/XI.[397]