В конце 1933 года Дурылин получил официальное разрешение вернуться в Москву. Обстановка здесь неспокойная. Еще в 1929 году началась кампания против ГАХН. В 1930 году Академию закрыли, многих сотрудников арестовали. Дурылин избежал ареста, так как уже был в ссылке. С 1930 по 1933 год арестованы священники о. Сергий (Сидоров) и о. Сергий (Никитин), о. Павел Флоренский, поэт С. М. Соловьев, Сергей Фудель. Конечно, Дурылин переживает за них. Да и его судьба неопределенна, что ждет его в Москве. А тут еще потеря архива. Пришлось Ирине Алексеевне положить его в Клинику нервных болезней на Девичьем поле, где он «лечился» в феврале-марте 1934 года. Собственно лечения никакого не было, об этом вспоминает Ирина Алексеевна.

Жить в Москве ему пришлось в семье Виноградовых — Комиссаровых, в комнате коммунальной квартиры на Маросейке. Условий для работы не было. Хлопоты о выделении ему комнаты в Москве результата не дали.

Пребывание в клинике Дурылину не помогло, лечение пришло от Ирины Алексеевны. Она купила Дурылину комплект театрального ежегодника, все 12 книжек с приложениями. И он занялся театроведением. Переход к занятиям театром произошел для С. Н. Дурылина естественно. Он с юности был страстным поклонником Малого и Художественного театров. Годами собирал материал об актерах, спектаклях (афиши, пригласительные билеты, вырезки из газет с рецензиями, выписки из воспоминаний, фотографии, библиографию). Периодически читал доклады, писал статьи. Им уже были написаны несколько инсценировок произведений русских классиков: инсценировки «Мертвых душ», позже «Анны Карениной», либретто оперы «Барышня-крестьянка», пьесы: «Домик в Коломне» по мотивам поэмы Пушкина и «Пушкин в Арзамасе», «Петрушка».

Работа в области театроведения давала хотя и относительную, но все же свободу в творчестве и была менее опасной, чем прежние исследования религиозных аспектов произведений его любимых писателей. А это было немаловажно для опального Дурылина.

Только в 1936 году ему будет выделен участок под строительство дома в подмосковном Болшеве. Дурылин выяснил, что участок находится на земле бывшего имения князя П. И. Одоевского. Некоторые постройки имения до сих пор сохранились на улице им. С. Н. Дурылина. Это церковь Козьмы и Дамиана, построенная князем в 1786 году, здание школы, в котором размещается библиотека им. С. Н. Дурылина, и другие. Вся тяжесть работы по строительству легла на плечи Ирины Алексеевны. Окончательно строительство дома было закончено к 1938 году. «Героически она [Ирина] построила <…> небольшую дачу под Москвой (ст. Болшево, Яросл<авской> ж. д. 1-я Школьная площадка, д. 13а), куда мы еще не переехали совсем, но где я гащиваю летом часто. Чтобы ее построить и достроить (а это, увы, еще не сделано!), мне приходилось, сверх обычной работы, уезжать раза 2 в месяц на периферию, на театральную (режиссерскую) работу»[363]. На участке поставили сарай, и в нем поселилась Елена Григорьевна Першина — мать Феофания, рясофорная монахиня с 1919 года. Ей после разорения Спасо-Бородинского монастыря и шестилетнего отбывания в ссылках податься было некуда. Приехала к Ирине Алексеевне, помогала при строительстве, да так и осталась жить до конца дней своих (†1970).

Наконец у Сергея Николаевича появился свой тихий, спокойный угол «с геранью на маленьком окошке», как он мечтал. Кончились мытарства, переезды, бесприютность. Отказ в получении комнаты в Москве воспринимался как беда, а оказался благом.

Рассказывая о С. Н. Дурылине, нельзя не сказать о его любви к кошкам. Он их не просто любил, он их глубоко уважал за их мудрость, красоту и грацию, ласковость и преданность хозяину, но при всем этом — независимый нрав. О кошках читаем в повести «Сударь кот», «В своем углу», в письмах друзьям, о кошках вспоминает Лошкарева и другие гости дома. Из небольших рассказов для Ирины Алексеевны постепенно сложилась целая книжка «Муркин вестник „Мяу-Мяу“» с рисунками автора. В нее вошли, помимо рассказов о своих кошках, рассказы о кошках известных людей, о кошкиных именах, а также загадки, песенки, шутки-прибаутки, рассказы о птицах и зверях.

Композитор Ю. Бирюков 23 января 1941 года исполнил на рояле в Болшеве свою «Кошачью сюиту», посвященную дурылинской кошке Мурке. А Сергей Николаевич подарил этой кошечке свою книгу «Михаил Юрьевич Лермонтов»[364], написав на титульном листе: «Милой Мурочке, моей помощнице-певунье при этой работе. Автор. 12.VII. 1943».

В Болшеве Сергей Николаевич сумел примирить в себе служение Богу (тайное) и служение искусству (явное). Но все же мучает его чувство неудовлетворенности теми итогами, к которым пришел, занятия литературой идут не в том русле, которое он для себя определил. Писать приходится с оглядкой на ГПУ, на цензуру, часто ради куска хлеба, а главное, то, что отстоялось в душе и мыслях, так и остается в мыслях.

С возвращением в Москву изменился круг знакомых. Из прежнего окружения «иных уж нет, а те далече», а некоторые перевоплотились в «новый антропологический тип» (выражение Н. Бердяева) и делали карьеру. Продолжает общаться с Т. А. Сидоровой (Буткевич), М. В. Нестеровым, М. К. Морозовой, С. А. Никитиным (епископом Стефаном), с С. И. Фуделем только письмами, т. к. тот в ссылке, с Б. Пастернаком, Р. Р. Фальком, Н. Н. Гусевым, Нерсесовыми, Гениевыми и еще несколькими людьми из «доарестного» окружения. Теперь у него много друзей из актерской среды, добрые отношения с учеными-филологами, людьми искусства.

Дом Дурылина в Болшеве сразу стал центром притяжения для людей самых разных: писателей, актеров, художников, музыкантов, ученых, колхозников… Многие приезжали утолить духовную жажду, получить ответ на терзающие душу вопросы, найти утешение и моральную поддержку, а то и просто побыть в атмосфере высокой нравственной чистоты и возвышенных интересов, отдохнуть от «ярости благородной» советской действительности. Актеры, получив новую роль, приезжали обговорить с Дурылиным, как им над ней работать, иногда даже репетировали у него дома.

Московская жизнь Дурылина насыщена литературной, научной и педагогической работой. После возвращения из Киржача он недолгое время работает старшим научным сотрудником Музея Малого театра. В год образования Союза писателей СССР (1934) становится его членом — билет № 492 подписан М. Горьким. (Членом Всероссийского союза писателей Дурылин был с 1920 года.) С 1938 года сотрудничает в Лермонтовской и Толстовской группах Института мировой литературы (ИМЛИ). По заданию института пишет книги, статьи, читает доклады, участвует в качестве комментатора и редактора в подготовке академических собраний сочинений классиков. Работает в Государственном институте театрального искусства (ГИТИС). Под его руководством написаны и защищены многие диссертации. В это же время (с 30 марта 1945 года) он — старший научный сотрудник сектора истории театра во вновь созданном Институте истории искусств АН СССР, с 1946 года и до конца своих дней — профессор. В 1944 году по ходатайству ИМЛИ Дурылину присваивают степень доктора филологических наук без защиты диссертации по совокупности работ.

К карьере Дурылин никогда не стремился, ему не нужны были высокие должности. Проработав год заведующим кафедрой Истории русского театра в ГИТИСе, Дурылин отказался от этой должности. Он по природе своей не был ни борцом, ни социально активным человеком. Его стихией было творчество. К чести Дурылина надо сказать, что он никогда не отрекался от своих убеждений и от друзей, публично не каялся в своих «ошибках», не подписывал письма «против кого-то».

Годы 1934–1954 были самыми плодотворными в творчестве Дурылина — им опубликовано 880 работ. Рекордным был 1938-й — 124 публикации. И это не считая работ, которые писались в служебном порядке и остались в машинописном варианте, статьи в газетах, рецензии, а также то, что писал «в стол». К сожалению, осталось неоконченным исследование «Пушкин и Грибоедов: „Борис Годунов“ и „Горе от ума“. К истории творческой взаимности». В 1940 году, работая над книгой «Островский и русская действительность», Дурылин собрал большое количество репродукций картин художников, изображавших ту же действительность, что и Островский: Федотова, Пукирева, Корзухина, Журавлева, Юшанова, А. Морозова, Шмелькова, Соломаткина, Неврева и других. Но и эта работа осталась неоконченной.

Болшевский период жизни Дурылина — это его «труды и дни», каждая книга — страница его биографии, человека, писателя, ученого. Почти совсем нет документов, рассказывающих о жизни духа, как это было до 1930–1933 годов. Письма в основном носят деловой и творческий характер. Дневников Дурылин больше не ведет. Духовная жизнь остается по-прежнему насыщенной, но теперь она не нуждается в письменном изложении, разговоры с близкими людьми ведутся при встречах.

В Доме ученых, Клубе писателей, в МГУ, в Театральном обществе, в ЦДРИ и в других аудиториях С. Н. Дурылин читает лекции о писателях, артистах, художниках… В Доме ученых Дурылин ведет семинар по истории русского театра, а в лектории МГУ читает курс лекций на эту тему. Угол зрения, под которым он ее рассматривает, сформулирован в названии одной из его статей: «МХАТ и Малый театр как носители русской национальной традиции». Циклами лекций откликается он на юбилеи. Широк охват тем его докладов, но, к сожалению, они в большинстве своем не опубликованы. В значительной степени виной тому нелюбовь его к Гуттенбергу — не стремился он публиковать свои работы, да и не умел сам «устраивать» их в печати. В своих исследованиях Дурылин свободно перемещается из века в век, из одной страны в другую, из одного вида искусства к другому. Литература, театр, живопись, музыка, архитектура — все составляло его профессиональный интерес, и знания были глубокими.

О литературоведческих и театроведческих работах Дурылина рассказывают его сослуживцы. А о художественных произведениях они не могли рассказать, т. к. знакомы с ними не были. О них, и то не о всех, знали только некоторые близкие люди (Нестеров, Гениева, Перцов). Лишь с 2008 года начали публиковать прозу Дурылина и его духовные стихи, много лет лежавшие в рукописях. Религиозная тема пронизывает почти все художественные произведения Дурылина: «Колокола (хроника)», «Сударь Кот. Семейная повесть», «Жалостник», «Троицын день», «Николин труд», «Три беса. Старинный триптих», «Крестная», «Сладость ангелов», «Грех земле», «В те дни» и др. Он пишет о борьбе темных и светлых сил за душу человека, о трудностях на пути к Богу. Сетует, что русские писатели, за исключением Достоевского и Лескова, ничего не написали о «верующем русском народе <…> живущем в Церкви и церковно укрепляющем себя молитвой, просветляющем себя верой в Христа».

Духовные стихи «Никола на Руси», «Ангел благого молчания», «Св. Себастьян», «Сорок мучеников», «Власий», «Тимофей, иже в символех», «Семь спящих отроков», «Вешнему Николе», «Св. Серафим Саровский» и многие другие в наши дни публикуются в разных изданиях. Неоконченными остались циклы «Старая Москва», «Народный календарь». В своих письмах и записках Сергей Николаевич почти всегда помечал, в день какого праздника это написано.

В Болшеве Дурылин был так загружен работой «для хлеба» (юбилейные статьи), работой в научных институтах, преподаванием, чтением докладов и лекций, что совсем не оставалось времени для своего творчества. А сколько замечательной прозы он мог бы написать!

Отдавая себе отчет в подспудности трудов о Леонтьеве, Розанове, Лескове, славянофилах И. С. Аксакове, И. В. Киреевском, Ю. Ф. Самарине, А. С. Хомякове, Дурылин продолжает работать над ними, собирать о них материалы и систематизировать их. «В стол» пишет книгу о Нестерове.

Дурылин С. Н. составил огромную «папкотеку», в которую собирал материалы по темам, персоналиям, театрам, спектаклям. Его папкотека насчитывала несколько сот толстых папок. В частности, он собрал архивы В. М. Гаршина, К. Н. Леонтьева, П. П. Перцова, М. В. Нестерова, М. Н. Ермоловой и др. О художнике М. В. Нестерове у него было более 50 папок, о М. Н. Ермоловой — более 20. Папками были заполнены три шкафа и полки под потолком по длине всего коридора.

В советские годы, помимо цензуры, была и самоцензура. Литература сделалась трудным и опасным занятием. С. Н. Дурылин, готовя к печати свои книги, статьи, специально для редактора вписывал «просоветский» абзац, без которого работа не была бы опубликована. В книге «Нестеров портретист», являющейся главой большой книги, Дурылин не называет имен Флоренского и Булгакова, Ильина, говоря о портретах «Философы» и «Мыслитель». Совсем не помещает в книгу главу о портрете репрессированного хирурга С. С. Юдина…

В последние годы у Сергея Николаевича Дурылина установились тесные связи с Киевом на почве театроведения. Об этом подробно пишут Тернюк П. И., Прахов Н. А., Комиссарова И. А.

Сергей Николаевич Дурылин скончался 14 декабря 1954 года в Болшеве. Ему было 68 лет. Всего полтора года прошло со дня смерти Сталина и еще далеко было до хрущевской оттепели. Дурылин и мечтать не мог о публикации большинства написанных и глубоко запрятанных работ. А многое из задуманного и написать-то не имел возможности. Сохраняя и оберегая свою внутреннюю свободу, независимость суждений, Сергей Николаевич не мог не испытывать страх перед сталинской мясорубкой, перемалывающей судьбы и жизни, в которой он побывал. Этот страх, ожидание ареста, видимо, не оставляли его многие годы. Еще в дневнике «Троицкие записки» (1918–1919) отмечает: «Пока на ночь молился, пока ложился — страх: вот идут, и спал, должно быть, под страхом».

У Ирины Алексеевны хватило силы духа, воли, а главное, веры в Бога — «на все святая воля Твоя, Господи», — чтобы не растеряться, не впасть в отчаяние, не опустить руки. Теперь смысл своей жизни она видела в увековечении памяти Сергея Николаевича. Организовывала ежегодные вечера памяти в ВТО, ЦДРИ, Доме литераторов, в библиотеке им. С. Н. Дурылина, открытия которой добилась с большим трудом. Стараниями Ирины Алексеевны имя Дурылина было присвоено улице, ведущей к библиотеке, на ее здании и на болшевском доме были укреплены мемориальные доски. Выпускались почтовые конверты с портретами С. Н. Дурылина… Кроме того, она систематизировала архив Сергея Николаевича, делала его описи, хлопотала о публикации его работ. Готовила дом для мемориального музея, о создании которого мечтала.