Дорогой Сергей Николаевич! <…> Как Вы доехали и как Ваше и Ирины Алексеевны здоровье и как Вы устроились в этом городке, имя которого я впервые слышу, и легче ли Вам там будет жить, и сможете ли Вы наконец переезжать оттуда куда захотите или с некоторыми ограничениями — обо всем этом нам очень хотелось бы знать. <…> Горячо любящий Вас К. Богаевский[351].
Дорогой Сергей Николаевич! Получили мы сегодня Ваше чудесное письмо; нас обоих глубоко тронуло и Ваше внимание, и любовь к нам, и Ваша любовь и память к нашей светлой земле, которую — как Вы в это верите, так и я, — Пан никогда не покидал, так же как дельфин наших вод. <…> С большим удовольствием прочел Вашего Сурикова[352], вернее, Жозефина Густавовна читала мне его во время моей работы. Грустно, однако, что мы не увидим Вас этим летом в Феодосии, у моря и среди гор, где Пан по-прежнему, несмотря ни на какие людские затеи, играет на своей свирели из тростника, и музыку эту могут слышать те, кто имеет уши[353].
[Дурылин Богаевскому из Киржача 28.09.1932 г.: <…> Вот бы Вам, милый друг, написать <…> «Воспоминания о Максе» — был бы запечатлен, в творческом единстве, его дух, его «любовь и радость бытия», покровом мечты и виденья распростертые над Коктебелем. Это был бы лучший памятник ему. Только Вы один во вдохновении и в силах построить его. <…>][354]
Милый и дорогой Сергей Николаевич! <…> Я заранее должен Вас разочаровать в Вашей надежде услышать от меня что-либо нового сверх того, что сами знаете о Максе как о художнике, или того, что Вам ответила Мария Степановна на Ваши вопросы, которые мы вместе с нею просмотрели и обсудили, сверх этого я, кажется, ничего не могу добавить. Постараюсь, что смогу, сказать Вам о Максе. <…>[355]
<…> Нас очень порадовало известие о том, что Вы наконец стали свободны от киржачского сиденья и вольны ехать куда угодно. Вот еще желаю, чтобы Вам в скором времени удалось удачно разрешить головоломный вопрос о комнате в Москве и прочно и надолго там устроиться… <…> Читая Вашего «Гёте», все время поражаешься колоссальным материалом, с каким Вам пришлось знакомиться и изучать. Я задавал себе вопрос, когда и где все это Вы успели прочесть — ведь это совпало еще с Вашим безвыездным пребыванием в глуши?! <…> Я чувствую, как я стал богаче, когда познакомился с этим Вашим трудом, как многое для меня стало ясным и понятным в этой прекрасной эпохе 20–40-х годов пышного расцвета поэзии. <…> Особенно близка моей душе поэзия Лермонтова, никто так восторженно и глубоко не любил и не чувствовал небо — как он. <…> Я должен прочесть Вашу книжку о том, «Как работал Лермонтов»[356]. <…> О рисунках Лермонтова мне трудно говорить, т. к. я мало знаю их. <…> Какая это будет любопытнейшая книга, за которую Вы теперь взялись, «Рисунки русских писателей»[357].
[Продолжение см. в главе «Москва. Болшево».]