Богаевский Константин Федорович (1872–1943) — художник, пейзажист, живописец, график. Создатель эпически-романтического стиля пейзажа восточной части Крыма — легендарной Кимерии. Всю жизнь прожил в Феодосии. Участник выставок в России и других странах. В 1907–1908 годах посетил Италию и Грецию. Член объединений «Мир искусства», «Союза русских художников», «Жар-цвет». Заслуженный деятель искусств РСФСР. О своем творчестве он писал: «В своих композициях я пытаюсь передать образ этой земли — величавой и прекрасной, торжественной и грустной. Этот пейзаж, насыщенный большим историческим прошлым с своеобразным ритмом гор, напряженными складками холмов, носящий несколько суровый характер, служит для меня неисчерпаемым источником». Проиллюстрировал книгу Волошина «Годы странствий» (1910). Дурылин познакомился с Богаевским в 1926 году у Волошина в Коктебеле и в 1930-е годы был с ним в дружеской переписке. Сергей Николаевич очень ценил Богаевского как художника и как человека, хотел написать о нем монографию. Но не успел. «В черновых заметках к будущей книге сделал ряд ценных замечаний по поводу глубоко индивидуальных живописных качеств произведений Богаевского и сугубо „личностного“ восприятия им крымской природы»[323]. В 1941 году Богаевский оказался в оккупации, погиб в 1943 году при бомбардировке Феодосии. Бóльшая часть его работ хранится в запасниках Картинной галереи Айвазовского и фондах краеведческого музея Феодосии.
Дорогой Сергей Николаевич! Давно я получил Ваше чудесное письмо и прекрасное стихотворение. Меня очень глубоко тронула Ваша восторженная любовь к моему творчеству. Это всегда большая радость для меня, когда мои на холсте высказываемые мечты о преображенной земле находят отклик в душе человека, и это особенно дорого было мне услышать от Вас. Я рад, что рисунки мои доставили Вам такую радость…[324]
<…> Так вот как далеко от нас Вы загнаны волею судеб! Грустно, грустно это очень… Ваше письмо из Москвы я получил. Оно сейчас лежит у меня на столе, и я нередко его перечитываю вместе с Жозеф<иной> Густавовной[325]. Радовать оно меня не перестает — как я Вам благодарен за него! Вы в нем так ясно, сжато и глубоко изложили «мою веру», что никаких к ней дополнений я не могу прибавить. Вы впервые с глубокой любовью прониклись моим творчеством, сделали ясным для меня мой путь, которому я останусь верен до конца. <…> Какое это счастье художнику на пути своем встретить таких людей, как Вы. И хоть между нами легли необъятные пространства холодных снегов, душой я всегда буду с Вами, дорогой Сергей Николаевич! <…>[326]
Дорогой Сергей Николаевич! <…> Все то, что Вы говорите о моем искусстве, так не походит на то, что вообще говорится обо мне, и, в частности, на то, что докладывалось в речах и докладах на моем юбилейном вечере в Академии Художественных Наук[327]. <…> Спасибо за поздравление ко дню моих именин и за добрые пожелания, спасибо и за хвоинку далекого сибирского кедра. Этой хвоинке так отвечает Ваше описание хмурого севера со своими «неизмеримыми буднями» — это мы ярко чувствовали и глубоко Вас пожалели, дорогой Сергей Николаевич[328].
Милый и дрогой Сергей Николаевич! Ваше письмо трудно читать без грусти и печали за Вас. Всей душой чувствую, как трудно Вам, дорогой, среди беспредельных и бесприютных пространств Сибири, среди ее неулыбчивой природы и чуждых Вам людей, а впереди еще целый год такой одинокой жизни — трудно со всем этим примириться! Как должны Вы теперь понимать всю тоску Овидия — жителя полуденной страны, сосланного на мрачные берега Дакии. Да, много нужно иметь мужества и сил духовных, чтобы вести такую жизнь, и дай Вам Бог преуспеть в этом!
Примите, дорогой Сергей Николаевич, от меня в подарок небольшую акварельку и несколько старых рисунков-набросков, и я буду счастлив, если Вы в иную трудную минуту жизни несколько отдохнете, глядя на них, и перенесетесь мыслью в иной край, куда, быть может, Вы скоро возвратитесь и где так рады будут Вас видеть любящие Вас люди. <…>[329]
<…> пусть этот год поскорее принесет Вам освобождение! Спасибо Вам, дорогой, за Ваше чудесное письмо; оно такое нежное и ласковое, и любовное ко мне и моему творчеству, и так убедительно говорит о нужности моей работы, о старых песнях, которые вечно новы, — все это так ободряюще действует на меня. Спасибо Вам, дорогой, за Вашу любовь! <…> Жизнь кругом все делается тяжелее и тяжелее, и небо все больше кажется в овчинку. Большое утеснение терпит наше бедное искусство — стоит только почитать последние выпуски «Литерат<урной> газеты». А там и за нашего брата пейзажиста возьмутся, такого рода наскоки уже проделываются. Подумываю о написании фабричных труб, домен, железа и бетона[330], вместо милой земли, неба и моря. Одобрите ли Вы, дорогой Сергей Николаевич, такой сдвиг на все 100 % в моем творчестве? Вызвали меня через нашу местную крымскую газету на социалистическое соревнование, и вот не знаю, не то писать взятие Перекопа, не то бегство белых…[331]
[Продолжение см. в главе «Киржач».]