Самарин Георгий (Юрий, Юша) Александрович (1904–1965) — филолог, к. ф. н., фольклорист. Сын Александра Дмитриевича Самарина и Веры Саввишны Мамонтовой («Девочки с персиками» на портрете В. Серова.) Брат Елизаветы Александровны Самариной-Чернышевой, жены ученика Дурылина Николая Сергеевича Чернышева, художника. Дурылин в 1914 году был приглашен в Абрамцево учителем к детям А. Д. Самарина.

Воспитатель любви к Родине (памяти Сергея Николаевича Дурылина). Очерк

<…> Сергей Николаевич сыграл выдающуюся роль в воспитании у меня и у моих сверстников благородного чувства любви к Родине, он способствовал выработке у нас понятий о прекрасном. Более чем кто-либо иной, он был возбудителем в нашем сознании страстной любви к родной литературе и искусству, которая сохранилась на всю жизнь. И сейчас, когда его не стало, благодарное чувство воодушевляет на то, чтобы вспомнить о днях, проведенных с ним. <…>

…Осенью 1914 года, когда бушевала Первая мировая война, Сергей Николаевич впервые пришел к нам на урок литературы. Молодой и очень подвижной, быстро откликающийся на все окружающее, он с первого же дня покорил сердца учеников своей исключительной сердечностью, теплотой и ласковой приветливостью. Его уроки, глубокие по содержанию и увлекательные по форме, сразу же стали для нас подлинными праздниками. Мы поняли, что к нам пришел особенный учитель, такой, каких нам еще не приходилось видеть.

Знаменитый педагог Ушинский писал о том, что подлинный учитель должен владеть искусством отдавать частицу самого себя своим ученикам. Наш молодой учитель этим даром владел в совершенстве. <…>

Никогда не забудется, с каким увлечением Сергей Николаевич рассказал нам, своим ученикам, о Ломоносове и Фонвизине, о Радищеве и Крылове, и можно сказать, что каждый из этих деятелей нашей культуры далекого прошлого входил в наше молодое сознание в интерпретации нашего учителя, как яркая живая индивидуальность. Он привил нам особую, страстную любовь к гению Пушкина. <…> Сорок с лишним лет прошло с тех пор, а я, как будто это было вчера, слышу его милый, немного картавящий голос. <…>

Когда он преподавал нам русскую литературу, мы, по его инициативе и под его руководством, осуществили оригинальную постановку пушкинской трагедии «Борис Годунов». Мы, ученики, соорудили большую коробку-сцену с раздвигающимся матерчатым занавесом. Сергей Николаевич, прекрасно знавший русскую старину, сам рисовал вместе с нами декорации царских палат, Красной площади, кельи в Чудовом монастыре, корчмы у литовской границы и Сандомирского замка Мнишек. Действующими лицами были картонные куклы, двигавшиеся на ниточках. У сцены были кулисы и освещение в виде рампы из свечек. Месяца два под руководством нашего учителя разучивали мы роли. Он стремился привить нам умение читать пушкинские стихи. А как вдохновенно и просто сам он их читал! Вспоминается наша «премьера». Мы, исполнители, помещались за сценой и оттуда читали, будучи невидимыми для зрителя. Как сейчас помню исполнение первой сцены — разговора двух бояр, Шуйского и Воротынского, в царских палатах. Я читал роль Воротынского, Сергей Николаевич — Василия Шуйского.

На репетициях он замечательно объяснял нам резкое различие психологических типов этих двух бояр: Воротынского — прямого и недалекого, не могущего разобраться в придворных интригах, и Шуйского — «лукавого царедворца». Будто живой слышу я голос Сергея Николаевича, отвечающего на недоуменный вопрос Воротынского о том, чем кончится междуцарствие.

Сколько мастерского сарказма вкладывал он в эти слова, произнося их скрипучим, вкрадчивым, старческим голосом так, что перед нами вставал, как живой, прожженный политик, ненавидящий и презирающий народ, о котором он говорил со злобой и презрением.

В сцене «Келья в Чудовом монастыре» Сергей Николаевич читал роль Пимена и тут как бы весь перевоплощался. Его речь лилась спокойно и плавно, напоминая величественный былинный речитатив.

Надо сказать, что незадолго до нашей постановки «Бориса Годунова» Сергей Николаевич с группой своих учеников совершил поездку в Онежский край, в те места, где сохранились в живом исполнении древние русские былины. Рассказывая нам о своих встречах со сказителями былин и об их искусстве, Сергей Николаевич научил нас ценить древние «старины». <…> Его восторженная оценка поэтических красот былевой поэзии определила мой глубокий интерес к былинам на всю жизнь.

В нашей постановке <…> роль Самозванца исполнял ученик Сергея Николаевича — Владимир Муравьев, впоследствии проявивший себя талантливым советским педагогом. Он погиб во время ленинградской блокады в 1941 году. Вспоминается, как живо и интересно, с каким огоньком и задором учил Сергей Николаевич Володю, как надо читать роль Самозванца — смелого, но наглого и самоуверенного авантюриста, ставленника шляхты и кардиналов.

Артистическое искусство Сергея Николаевича отличалось большим разнообразием, он умел глубоко раскрывать и трагедию царя Бориса, и с чувством юмора исполнять роли бродячих монахов.

Сергей Николаевич известен как один из лучших исследователей и знатоков творчества Гоголя. <…> Исследовательская работа Сергея Николаевича над гоголевским наследием на протяжении нескольких лет проходила в подмосковном Абрамцеве — связанном с замечательными периодами развития нашей национальной культуры второй половины XIX столетия.

Живя в Абрамцеве, Сергей Николаевич работал над изучением рукописей — переписки Гоголя с его матерью и друзьями. Рассказывая нам о своих научных разысканиях, он достигал того, что Гоголь, Аксаков, Щепкин, Хомяков выступали перед нами так, будто они были живыми. К этому времени относится написанное Сергеем Николаевичем стихотворение «Абрамцеву»[159]. <…> Привожу на память отрывок из этого стихотворения:

Сергей Николаевич изучал и хорошо знал и другой период абрамцевской жизни, когда оно перешло к С. И. и Е. Г. Мамонтовым и стало центром русского изобразительного искусства. Об этом времени он так вспоминал в своем стихотворении:

После революции, когда в Абрамцеве был организован музей, Сергей Николаевич, наезжая туда, с увлечением водил посетителей по дому и памятным местам в парке, передавая слушающим различные интересные детали, связанные с пребыванием в Абрамцеве Гоголя, Тургенева и других замечательных людей. Помню, например, как однажды он с увлечением рассказывал, находясь в гостиной абрамцевского дома, эпизод, взятый из воспоминаний О. С. Аксаковой о том, как Гоголь читал собравшимся друзьям главы из «Мертвых душ».

У Сергея Николаевича был незаурядный талант режиссера. Однажды он осуществил со своими учениками постановку одноактной гоголевской комедии «Тяжба» и сам играл в ней роль провинциального помещика Бурдюкова, приехавшего к петербургскому чиновнику Пролетову с жалобой на своего брата, оттягавшего у него наследство.

Никогда не забудется теми, кто видел эту постановку, как на сцену торопливо вбегал неуклюжий, взлохмаченный человек с длинным носом, одетый в клетчатый сюртук, и, захлебываясь от гнева, произносил свой монолог о незаконном дележе наследства умершей тетушки Евдокии Малафеевны Мериновой. Трясясь от злости, он бегал по комнате, топая ногами. «Это дело казусное, сидя не расскажешь», — говорил он и подбегал ко мне (я играл Пролетова и спокойно сидел в кресле), хватал меня за коленку и скороговоркой жаловался на то, что его брат сумел подъехать к тетушке и к ее наследству: «Вот занемогает тетушка — отчего? Бог весть! Может быть, он сам ей подсунул чего-нибудь. Мне дают знать стороною. (При этом он делал комический выкрутас рукой.) Приезжаю, в сенях встречает меня эта бестия — то есть мой брат, в слезах, так весь и заливается и растаял и говорит: „Ну, братец, навеки мы несчастны с тобою, — говорил он всхлипывая, подняв `очи горе`, — благодетельница наша…“ — „Что, — говорю, — отдала Богу душу?“ — „Нет, при смерти“. — „Ну, что же плакать? Ведь не поможет? А? ведь не поможет??“». И он решительно хватал меня за полы халата и крепко встряхивал. С такими же смешными переходами от злости к отчаянию он передавал и изображал гоголевский текст о том, как тетушка лежала на карачках, только глазами хлопала и выговаривала бессвязное «э… э… э…». С яростью передавал он о завещании тетушки, которая оставила племяннику только три штаметовые юбки и всю рухлядь, находящуюся в амбаре.

Гомерический хохот зрителей был ответом на слова Бурдюкова — Сергея Николаевича, рассказывающего о том, что у его знакомого заседателя вся нижняя часть лица баранья. <…>

Режиссерский талант Сергея Николаевича ярко проявился также в постановке «шутотрагедии» И. А. Крылова «Подщипа» («Трумф»), в которой пародировался жанр придворной трагедии классицизма и высмеивалось увлечение царя и русской придворной знати прусской военщиной. Комедия была поставлена у друзей Сергея Николаевича Чернышевых. В числе исполнителей был молодой И. В. Ильинский.

Сергей Николаевич был замечательным чтецом. Особенно удавалось ему чтение рассказов Чехова, творчество которого для меня и моих сверстников навсегда связалось с воспоминаниями о его чтении. Он научил нас ценить языковое мастерство Лескова, из рассказов которого в исполнении Сергея Николаевича особенно памятны «Грабеж», «Левша» и «На краю света». С блестящим мастерством юмориста читал он маленькие рассказы и сценки И. Ф. Горбунова — писателя, по-моему, незаконно забытого в наши дни.

Интересы Сергея Николаевича в литературе были очень разносторонними. В его исполнении впервые познакомились мы с трагедиями и комедиями Шекспира, с творениями Мольера, Фильдинга, Кальдерона.

Одним из самых любимых поэтов покойного был Ф. И. Тютчев, стихи которого о русской природе он читал всегда с каким-то особым трепетным волнением, и это, конечно, играло большую роль в воспитании у нас благородных и чистых понятий о красоте.

<…> Вместе с Сергеем Николаевичем я, еще будучи совсем юным, впервые попал в Малый театра на пьесу Островского «Свои люди — сочтемся». Роль свахи исполняла Ольга Осиповна Садовская. Сергей Николаевич, буквально влюбленный в ее игру, в течение всего спектакля находился в каком-то особенно восторженном настроении, которое передалось и нам и осталось у меня навсегда как одно из памятных воспоминаний юных лет.

Много еще и других, не менее ярких, фактов можно было бы привести, чтобы подтвердить то, какую выдающуюся роль в жизни моей и моих сверстников сыграл Сергей Николаевич, воспитавший в нас любовь к самым разнообразным проявлениям художественной культуры.

Он открыл перед нами величие русского изобразительного искусства, показав нам бессмертные творения Андрея Рублева, Кипренского, Сурикова и Васнецова. Он научил нас восхищаться гениальными творениями Глинки, Мусоргского, Бородина и Рахманинова. Он был первым, кто навсегда внедрил в наше молодое сознание преклонение перед мастерством Щепкина и Ермоловой, Шаляпина и Неждановой. <…>

Сейчас, когда Сергея Николаевича не стало, особенно хочется выразить свое благодарное чувство к его светлой памяти и сказать, что если многие из тех, кто знал его и общался с ним, с пользой работают сейчас в различных областях <…> искусства, то этим они обязаны своему дорогому, незабвенному учителю, воспитателю и другу.

Вечная ему память!

Георгий Самарин.

2/VII-55 г.