Прахов Николай Адрианович (1873–1957) — художник, искусствовед. Работал в области декоративно-прикладного искусства. В творчестве Прахова заметно влияние М. А. Врубеля, о котором он написал книгу. Автор работ по изобразительному искусству и мемуаров[497]. Часто жил в Абрамцеве под Москвой, где писал этюды и сочинял рисунки для резьбы в Абрамцевской столярно-резчицкой мастерской. Сын Прахова Адриана Викторовича (1846–1916) — историка искусства, археолога и художественного критика, организатора работ по внутреннему оформлению киевского Владимирского собора, к которому он привлек В. Васнецова, М. Нестерова, М. Врубеля…

Светлой памяти Сергея Николаевича Дурылина

(Киев. 14 декабря 1954 — 5 февраля 1955)

<…> Во все, что говорил и делал Сергей Николаевич Дурылин, он вкладывал весь пламень своего сердца, и нет ничего удивительного в том, что сам так рано сгорел. На осторожные замечания друзей, что надо поберечь себя, он неизменно отвечал: «Так надо, надо успеть высказать все, что знаю, надо передать эти знания другим». Хотел зажечь других — и сам сгорел.

* * *

Мы познакомились заочно. Однажды, неожиданно, я получил из Москвы письмо от Михаила Васильевича Нестерова, в котором он просил «помочь его другу в литературной работе и сообщить, что знаю о Михаиле Александровиче Врубеле». Конечно, я откликнулся тотчас же на такую просьбу и написал то, что знал о самом Врубеле, его работах в Киеве, чего нет в печати, — и послал Михаилу Васильевичу. Скоро получил ответ с благодарностью от него и от самого Сергея Николаевича. Сейчас же ответил ему, добавив кое-что о Врубеле, что позабыл написать в первом письме.

Так и познакомились заочно, а потом скоро подружились тоже «заочно».

Личная встреча и знакомство состоялись в Москве, в конце декабря 1940 года, на Сивцевом Вражке у Михаила Васильевича Нестерова, с которым я дружил давно, в молодые, студенческие годы, и рад был встрече с ним и восстановлению прежней сердечной связи после многих лет разлуки. Почти каждый свободный вечер проводил вместе с ним, вспоминая Киев, Украину, где прожил Нестеров около десяти лет. <…>

Как-то раз вечером зашел Сергей Николаевич, пробыл недолго, горячо благодарил меня за сведения о Врубеле и обещал приехать на следующий день вечером, чтобы прочесть вслух не изданные еще воспоминания Нестерова «Давние дни» (самому автору было трудно читать), а также послушать кое-что из моих воспоминаний о художниках. Вечер этот Михаил Васильевич назвал потом, как Вагнер свою оперу: «Состязание певцов — Мейстерзингеров».

Читал Сергей Николаевич блестяще, о Левитане, Васнецове, Заньковецкой и братьях Сведомских. Пришла моя очередь читать свое, про «киевское», про «Атамана Ашинова и Абиссинскую принцессу» и про Сергея Ивановича Светославского. Конечно, старался «не ударить лицом в грязь», читал с некоторым подъемом, наблюдая, как реагируют на чтение такие авторитетные слушатели.

Михаил Васильевич сидел в глубоком мягком кресле, а Сергей Николаевич на высоком, тоже мягком, диване из карельской березы. Ростом он был невысок, сидел на диване глубоко, и ноги не доходили до пола. В смешных местах Нестеров громко смеялся, а Сергей Николаевич как-то по-детски радостно вскрикивал, подпрыгивал на пружинах дивана, как мячик, и радостно всплескивал маленькими, как у Серова, ладонями артистических рук. Лицо его в такие минуты сияло искренним весельем. Не сразу после этой первой встречи установилась между нами дружеская переписка: Отечественная война прервала почтовую связь с Москвой на много лет.

Одно из первых писем Сергея Николаевича Дурылина ко мне, датированное «Москва. 29 мая 1951 года», начинается так:

«Дорогой Николай Адрианович! Был искренне рад Вашему большому, интересному письму и истинно огорчен тем, что затрудняю наше общение своим почерком, который из-за огромной спешки и загруженности стал неразборчив…»

Получив письмо, отпечатанное на машинке, я сейчас же попросил продолжать писать «от руки». К почерку можно привыкнуть, а машинка обезличивает письма своим ровным шрифтом, всегда одинаковым для всех. <…>

* * *

Всем интересовался и на все сейчас же откликался Сергей Николаевич Дурылин.

В ответ на мое сообщение о случайной археологической находке в Киево-Печерской лавре древней фабрики «смальты», из которой выкладывались чудесные византийские мозаики Софийского собора и Михайловского монастыря, так пленившие своей красотой Сергея Николаевича, он пишет:

«Как, значит, мало мы еще знаем о Древней Руси, о ее культуре, и если что и узнаем, то только то, что сохранила мать сыра земля, все остальное — истреблено бурями Истории и „невежеством и нелюбопытством“, о котором писал Пушкин. Вот и мы живем в бывшей усадьбе Одоевских — древнем месте, но никто ничего не знает и не хочет знать об этой старине. Доживают свой век 3–4 липы одоевских аллей, разрушаются кое-какие памятники… А самое главное — никто даже не знает, что это остатки далекого, далекого прошлого, у которых есть право на внимание и жизнь.

В черновиках Пушкина есть строки:

И в самом деле: самостоянье народа невозможно без любви к „родному пепелищу“ (патриотизм), без любви к „отеческим гробам“. Вот почему я так радуюсь, когда извлекаем из собственной „памяти сердца“ это былое и оставляем его в наследство потомкам…». <…>

* * *

«Я и болел и недуговал и был (и есмь!) перегружен работой, и все эти работы „планируемые“, то есть приходится их делать под ярмом времени, сроков жестких, жесточайших, и т. д…»

Так пишет он 5 октября 1951 года, а 5 марта 1952 года пишет:

«Дорогой Николай Адрианович! Я получил Ваше письмо от 10/II, во время болезни, и отвечаю Вам также в постели, худым почерком. Теперь положили меня в постель Гоголевские заседания, доклады, статьи и прочее. Один из них: „Гоголь и Щепкин“ передавали по радио 10/II…». <…>

* * *

В своем последнем письме ко мне, датированном «4 декабря 1954 года», Сергей Николаевич пишет:

«Дорогой Николай Адрианович! Простите нас за долгое неотвечание на Ваши чудесные письма. Они одно другого лучше. Вся причина плохого отвечания состоит в том, что по приезде из Киева мы должны были за полтора месяца сделать то, на что требуется год. Сдана в набор большая книга — „Ермолова в ее письмах и воспоминаниях“. Подписана к печати большая „Заньковецкая“. Сдано в издательство второе издание „Биография Ермоловой“, дополненное. Сданы в институт три главы о Садовских и т. д. и т. п. Завтра читаю большую лекцию об Ермоловой. Даже не верится, что все это сделано…»

Такая «нагрузка», притом в «жесточайшие сроки» <…> может «свалить с ног» и вполне здорового человека.

* * *

<…> Мы познакомились и скоро подружились тогда, когда у обоих оставался за плечами долгий путь, когда как-то не думается о прошлом человека, с которым сблизила общность культурных интересов настоящего времени, когда хочется лучше узнать человека такого, какой он сегодня, а не был вчера и тем более позавчера. Оттого и получаются пробелы в знании биографии друга.

Не буду углубляться в догадки и теряться в области неизвестного. Буду рассказывать о тяготении Сергея Николаевича к Украине, об его искренней любви к культуре братского украинского народа, опираясь на его письма, как на «вещественные доказательства».

<…> Сергей Николаевич Дурылин в 1952 году был приглашен приехать в Киев Украинским театральным обществом. <…>

Собираясь приехать в Киев по театральным делам, чтобы прочесть четыре лекции на разные темы, в основном о связи русского и украинского театрального искусства, и сделать устный разбор четырех новых постановок в киевских театрах, Сергей Николаевич не забывает, что с Киевом тесно связано имя его большого талантливого друга, Михаила Васильевича Нестерова, и спрашивает в том же письме:

«Стоит ли мне привезти в Киев главы из моей книги о Нестерове (неизданные), о его жизни и работе в Киеве, чтобы где-то, кому-то прочесть?! Разумеется, чтение мое было бы безвозмездно, как и в Ленинграде… Если возможно, то напишите мне сейчас же. Я никого не знаю из музейных работников и художников; думаю, и они меня не знают. Другое дело театральные люди: я их знаю заочно, и они меня так же, и вот желают видеть и слышать словесно…»

Получив такое письмо, сопровождаемое просьбой: «А Вы отвечайте мне с совершенной прямотой, не думая чем-нибудь огорчить меня…», я немедленно ответил, что безусловно стоит прочесть такую лекцию, что в Киеве среди музейных работников и художников найдутся люди, знающие его, что есть помещение, где можно собраться, и что все можно устроить, лишь бы приехал поскорее.

В Киев Сергей Николаевич приехал утром 22 мая 1952 года вместе с женой, товарищем и другом, помощницей в его работе Ириной Алексеевной Комиссаровой и сразу окунулся в водоворот работы. Завертелся как белка в колесе, совсем не щадя свои силы. 23 мая в Украинском театре им. Ивана Франко прочел лекцию на тему: «Щепкин и Украина». На следующий день, в Оперном театре, была лекция для артистов на тему: «Шаляпин, Собинов и Нежданова».

На первую лекцию я не попал, а на этой был и в первый раз в жизни не только слышал, но и видел на трибуне такого блестящего лектора, у которого слово и жест сливаются в одно неразрывное целое. «Вас, Сергей Николаевич, надо не стенографировать во время доклада, а кинематографировать», — сказал я ему после лекции.

Случалось иной раз слышать выступления как будто и «пламенных» ораторов, но жесты их рук и движения туловища повторяются, как твердо заученный ораторский прием. Бывают и такие, которые напоминают не то «ветряную мельницу», не то «Петрушку», так они «страшно» темпераментны!

У Сергея Николаевича Дурылина не было заученных ораторских приемов. Слова и жесты были от природы четко координированы. Они не повторялись, а менялись в прямой зависимости от мысли, выраженной звуковым и мимическим способом.

Говорил он певцам о знаменитых певцах — Шаляпине, Собинове, Неждановой, которых слышал и видел много раз, и как человек чуткий, одаренный музыкальным слухом, он мог передать словами профессионалам, в чем заключалось мастерство каждого из них, особенности голосов и вокального исполнения. Как человек, основательно изучивший и понимающий театральное искусство, Сергей Николаевич обратил особое внимание своих слушателей на то, какое огромное значение имеют четкая дикция и увязка жестов и движений певца со смыслом тех чувств, которые он переживает, которые не говорит, а поет, чем только и должен отличаться от драматического артиста. <…>

Только тот, кому посчастливилось видеть Сергея Николаевича во время его приездов в Киев, может представить себе, сколько жизненной энергии таилось в глубине его больного, но пламенного сердца, горячо отзывавшегося на все явления художественной жизни, и как он охотно помогал каждому, кто обращался к нему за советом или критическими замечаниями, форма которых носила характер не профессорских наставлений, а напоминала товарищескую беседу. Это сразу сближало его с новыми людьми разных возрастов, чувствовавших себя с ним свободно и легко с первой встречи и знакомства. Каждый приезд на Украину Сергея Николаевича превращался в «праздник сердца» для его друзей, старых и новых знакомых. <…> Вот почему всегда его встречало на киевском вокзале много друзей, а провожало еще больше!

<…> Для Сергея Николаевича Дурылина отдых заключался обычно в общении с природой, которую он знал и любил, как немногие занятые люди. Помню, на вечер 30 мая 1952 года в Союзе художников был назначен его доклад «О жизни и творчестве М. В. Нестерова», а утром этого дня он предложил нам прокатиться «куда-нибудь за город, подальше от шума и поближе к природе». Поехали по новой дороге над Днепром и заехали на так называемую Аскольдову могилу. Вышли из машины прогуляться среди зелени и были встречены звонкими трелями какой-то маленькой птички. «Зяблик! — радостно воскликнул Сергей Николаевич. — Да как же ты, милый, попал сюда, на Украину, в Киев, из наших северных краев?..» А просто «птичка» для городских жителей, его спутников, точно обрадованная таким приветом, перепорхнула поближе и залилась трелями еще громче и звонче… «Спасибо тебе, милый зяблик, за то, что порадовал нас своим пением! До свидания!»

Лекция в Союзе художников Украины, посвященная девяностолетию со дня рождения Михаила Васильевича Нестерова, прошла блестяще. По настоянию Сергея Николаевича и влечению сердца я принял в ней большое участие. «Как мы хорошо исполнили с вами наш дуэт!» — сказал Сергей Николаевич, обнимая меня под бурные знаки одобрения слушателей лекции.

Блестяще прочитанная Сергеем Николаевичем лекция о знаменитой украинской артистке Марии Константиновне Заньковецкой вызвала отклик, привлекший его снова в Киев. Украинское издательство «Искусство» предложило расширить сообщение и написать о ней большую книгу. С этим заказом он уехал в Москву. <…> А 18 июня 1952 года пишет: «Я приехал в Москву, и тут мне преподнесли 2 адреса родственников Заньковецкой. Хоть возвращайся в Киев!» Как-то так случилось, что никто из киевлян не подумал сообщить Сергею Николаевичу о том, что в нашей столице есть Театральный музей, а в нем обширный «Архив» М. К. Заньковецкой. Получив от меня эти сведения, посланные вдогонку письмом, он сейчас же выписал из Харькова книги о Заньковецкой, украинский словарь и стал читать пьесы, в которых она играла.

* * *

Усердно работая над книгой о Заньковецкой, по временам снова болея и еще не оправившись от ряда недугов, Сергей Николаевич и в Москве организовал два вечера памяти Михаила Васильевича Нестерова — один в Доме ученых, а другой в Центральном доме работников искусств. К участию в этих вечерах он привлек выдающихся московских артистов, которые читали некоторые воспоминания Нестерова, декламировали стихи Пушкина, им любимые, и пели любимые романсы. В ЦДРИ была устроена небольшая, но очень интересная выставка работ М. В. Нестерова из частных собраний.

Надо было затратить немало энергии и физических сил для организации этих двух вечеров и выставки, а самое главное — надо было иметь отзывчивое сердце Сергея Николаевича, чтобы организовать и успешно провести такие артистические «поминки» по близкому другу, совершенно не считаясь со своим здоровьем.

Большого сердца и ума был человек.

Москва загружала срочной работой, а Киев звал к себе обратно. <…>

12 мая 1953 года пишет мне Сергей Николаевич: «21-го в час дня мы с Ириной Алексеевной выезжаем в Киев и пробудем до 1-го июня. Я буду читать лекции в театрах и заниматься в Театральном музее…» Только при колоссальной энергии Сергея Николаевича можно было совместить эти два задания. С шести часов в номере гостиницы и с девяти до часу или до двух работал он в Театральном музее над разбором и изучением богатого архива М. К. Заньковецкой.

А дома довольно просторный номер хорошей гостиницы очень скоро становился тесен для всех, стремившихся к нему за советом или же просто, по дружбе, с приветом. Беседу с кем-нибудь из посетителей то и дело прерывали телефонные звонки из разных мест, от разных лиц, с разными неожиданными предложениями и просьбами, на которые надо было не просто ответить согласием или отказом, а сперва проверить по записи: куда и в каком часу он должен поехать и выступить с докладом или же устным разбором новой постановки спектакля.

Помню, однажды поздно вечером после двух прочитанных лекций Сергея Николаевича попросили, от имени Ленинского комсомола, выступить на собрании молодежи в Доме ученых и рассказать что-нибудь о прошлом русского и украинского театров. Несмотря на сильную усталость, он охотно согласился и выступил с большим успехом. Молодежь он любил, и она отвечала ему взаимностью.

* * *

Не ограничиваясь предстоящей работой в архиве Театрального музея, собираясь в Киев, Сергей Николаевич снова подумал о художниках. В Союзе художников Украины он прочел вторую, превосходную, лекцию о том, «Как М. В. Нестеров работал над советскими портретами». Мало того, что подготовил и блестяще прочел интереснейший доклад, но привез с собой несколько десятков прекрасных фотографий и несколько оригинальных зарисовок Нестерова, чтобы полнее познакомить слушателей — музейных работников и художников — с творческими приемами своего большого друга и большого художника.

При страшном уплотнении рабочего дня Сергей Николаевич нашел время побывать в Софийском соборе и подняться на «леса», чтобы лучше разглядеть недавно промытые, древние византийские мозаики, поразившие его своей красотой и монументальностью. <…>

* * *

В Москве Сергей Николаевич сразу попал в деловой водоворот различных заседаний, слушаний защит диссертаций. «Все заседаем, заседаем, и все эти диссертации — увы, защищаются, но не издаются. Это все — наподобие белки в колесе…» (8/6.1952 г.). Закончив большую книгу о Марии Николаевне Ермоловой, он сообщил мне, что «16 <июля> на могиле Ермоловой, под дождем, собрались кое-кто из Малого театра, Театрального общества, актеры и старые люди, любящие Ермолову. Я говорил от Академии наук и вместо венка возложил на могилу свою книгу, передав ее Малому театру».

* * *

А работа над новой книгой о М. К. Заньковецкой влекла его на Украину. «Я полностью поглощен работой над Заньковецкой, а это так трудно, надо бы писать одновременно и в Киеве и в Москве! Одной рукой в Киеве, другой в Москве, или, точнее, нужно 2 правые руки — одну в Киеве, другую в Москве, вот тогда бы вышло что-нибудь путное!» (30 августа 1953 г.).

Вышло более чем «путное» — вышел солидный труд о великой украинской артистке.

«Заньковецкая вся теперь в Киеве, в издательстве. Какова будет ее судьба?» — задает он вопрос самому себе 15 января, а 31 марта неожиданно сообщает, что на 15 апреля 1954 года в Институте искусствоведения, фольклора и этнографии Академии наук УССР назначен его доклад на тему «К истории русско-украинских театральных связей». Тема доклада была приурочена к торжественному заседанию, посвященному историческому событию — 300-летию воссоединения Украины с Россией. <…>

* * *

<…> Академия наук УССР и Украинское театральное товарищество пригласили опять принять участие в их объединенной сессии, посвященной 20-летию со дня смерти великой украинской артистки Марии Константиновны Заньковецкой. <…> Чествование памяти великой украинской артистки, которую Сергей Николаевич видел на сцене несколько раз и так высоко ценил ее выдающийся талант, не ограничилось одним Киевом.

В числе делегатов от разных театральных организаций и деятелей, как делегат Всероссийского театрального общества, он поехал на родину Марии Константиновны, в Нежин и село Заньки, где прочел интересный доклад, умело связав ее славное имя с именем Николая Васильевича Гоголя.

На следующий день поехал во Львов, где его давно хотели видеть и слышать работники местных театров. Пробыл в этом историческом городе два дня, в течение которых прочел пять лекций!

Очень интересно и живо рассказал мне об этих поездках во время стоянки в Киеве прямого поезда: Чоп — Москва. С восхищением говорил о львовских памятниках старины в музее, «где есть Тинторетто, Гойя и прелестный Ян Станиславский, друг Нестерова…». <…>

Условились на прощание встретиться в Москве в начале будущего, 1955 года, перед предполагаемой пятой поездкой Сергея Николаевича в Киев… но жизнь его прервалась внезапно, в 4 часа утра 14 декабря 1954 года. <…>

Николай Прахов. Киев. 5/П-1955