Сидоров Алексей Алексеевич (1891–1978) — искусствовед, библиофил и коллекционер, историк искусства, специалист по книговедению и истории рисунка. Доктор искусствоведения, член-корреспондент АН СССР, заслуженный деятель искусств РСФСР. В 1916–1936 годах с некоторым перерывом работал в Государственном музее изящных (изобразительных) искусств. Преподаватель и профессор отделения истории и теории искусств МГУ. Преподавал в Полиграфическом институте. В ГАХНе был председателем Секции полиграфических искусств, Секции пространственных искусств. С 1924 года — ученый секретарь ГАХН. Подарил государству собранную им большую коллекцию графики русских и иностранных художников.
В 1911–1913 годах Алексей Сидоров и Сергей Дурылин были очень дружны. Они оба пришли в издательство символистов «Мусагет» в день его официального открытия и активно сотрудничали в нем. Были инициаторами создания и активными участниками Ритмического кружка Андрея Белого, бывали в Обществе свободной эстетики Брюсова. Дурылин гостил в имении Сидоровых Николаевке, где друзья вместе занимались ритмическими подсчетами стихотворных форм и сочиняли фантастический роман «Семь крестов», оставшийся недописанным. Соседствовали на страницах одноименного с издательством альманаха «Лирика» и на страницах «Антологии» («Мусагет», 1911). С 1920 года их жизненные пути разошлись. В дальнейшем отношения С. Н. Дурылина и А. А. Сидорова из дружеских перешли в область профессиональных интересов. В 1925–1927 годах (до ареста в июне) Дурылин работал в ГАХНе, а с 1945 года в Институте истории искусств АН СССР (ныне Институт искусствознания), где работал и Сидоров.
Говорить о покойном друге — это нечто ответственное, важное, нужное и опасное. Трудно прикасаться к таким временам, к которым как будто утрачены все ключи, к временам очень далекой молодости. <…> Я был в числе самых старых друзей Сергея Николаевича Дурылина. <…>
Сергея Николаевича я хотел бы вызвать перед вашим представлением совсем молодым человеком — стройным брюнетом с маленькими усиками, необычайно живого, остроумного, блещущего всеми решительно талантами, какие только можно иметь…
Сергей Николаевич вместе со мной начал писать роман: он пишет первую, вторую часть, я третью часть, он пятую, я шестую. Этот роман, который хранится в моем чердачке, это своеобразная картина тех времен, может быть, потомки будут увлекаться воспоминаниями, в которых описана прежняя литературная Москва. Как прозаик Сергей Николаевич прекрасно владел русским языком. Этот роман был веселым, дружеским памфлетом на тогдашнюю литературно-художественную Москву. Писался он в 1910–1911 годах[111].
Перу Сергея Николаевича принадлежат и вещи более серьезные. Я не знаю, читал ли кто — нибудь из вас рассказ Сергея Николаевича «Жалостник»?[112] С моей точки зрения, Сергей Николаевич обладал блестящим литературным дарованием, он был в числе преемников Лескова.
Сергей Николаевич как поэт довольно много печатал[113]. Мы выступали параллельно. Ему принадлежит ряд стихотворений в сборниках, в которых мы выступали, где он был ведущим. Речь идет о молодом поколении московского символизма, в частности в издательстве «Мусагет». Есть «Антология», где 30 поэтов (нас тогда называли и «30 уродами»), выступали с циклами стихов. Если вы увидите эту книгу, то там встретится вам замечательный мастер сонета Сергей Раевский — это Сергей Николаевич, у него был этот псевдоним. И как поэт Сергей Николаевич пользовался любовью, лаской и признанием старших товарищей, и над ним сияла если не любовь, то дружба Брюсова и скептическая слава Вячеслава Иванова.
Сергей Николаевич был всегда одним из самых популярных в Москве педагогов, за ним гонялись крупнейшие московские богачи, подманивая его, чтобы он воспитал самых трудно поддающихся балбесов (скорее великовозрастных гимназистов). Сергей Николаевич хорошо умел с ними справляться. Это был педагог совершенно прирожденного таланта. Не обладая никакими цензами (Сергей Николаевич бросил 4-ю московскую гимназию, написав о ней удивительно удачный очерк[114]), не будучи никогда в университете, вместе с тем сам достиг такой замечательно высокой степени культуры и такого педагогического умения, так умел воплощать все, что надо, в сознание самых разных молодых существ, что я честно повторяю: не знаю других таких примеров. Между прочим, его бесконечно ценили за это толстовцы[115]. То, что Сергей Николаевич был лично знаком <…> с Л. Толстым, вы, очевидно, слышали. Он с удовольствием всегда вспоминал о своем посещении Ясной Поляны. <…> Кстати сказать, С. Н. Дурылин потом пришел к убеждению, что детей вообще воспитывать не надо, с ними надо жить, дружить, так или иначе уметь творчески находить общий с ними язык. Горбунов-Посадов был на него обижен за отказ участвовать в методике воспитания по Толстовскому плану[116]. А я считаю, что Сергей Николаевич был в какой-то мере прав.
В моих воспоминаниях о Сергее Николаевиче я могу признаться, что одну вещь до конца не знаю — на сколько лет был Сергей Николаевич старше меня, то ли на четыре года, то ли на 14! Надо сказать, что я говорю об этом не случайно, так как в документах Сергея Николаевича есть путаница — то ли в 77, то ли в 88 году он родился. Я думаю, что Сергей Николаевич родился в 70-х годах[117], так как не мог же он на равных правах встречаться с Толстым и рядом крупных деятелей начала столетия, если бы он родился в 1887 году. Но это ничему не мешало. И если я вспомнил это возрастное различие между мной и им, то для того, чтобы сказать, что наши отношения не имели никакого касательства к возрасту. Сергей Николаевич со мной дружил, как и с моим младшим братом[118], который был моложе меня на пять лет. Вокруг него всегда были его воспитанники, молодые друзья, с которыми он всегда умел находить контакт и самые хорошие взаимоотношения, делая это талантливо и просто. Это тоже черта, которая меня в моей роли мемуариста очень настраивает в его пользу.
Сергей Николаевич в те годы совершенно не имел никакой маскировки, она была ему совершенно не присуща. Никакой в нем не было подделки. Все у него получалось естественно, жизненно просто и тактично. Я видел Сергея Николаевича в самых разных кругах. В литературно-художественном кружке в Москве он был свой, в издательстве «Мусагет» он был свой, в кружке по изучению символизма он был одной из ведущих фигур и вместе с тем, в обстановке деревни, в обстановке зеленого быта летних месяцев тогдашнего времени Сергей Николаевич всегда был очень талантливым, очень добрым, понимающим и отзывчивым человеком.
Я далеко не все рассказал. Мы организовывали концерты. Я знаю, что до того, как он подружился с нами, он организовал в Москве литературный кружок «Сердарда» («Среда»). Это был такой фейерверк остроумия, такая интересная литературная забава, что, я думаю, было бы очень интересно отыскать какие-нибудь ее следы в литературе.
Его другом был поэт Юлиан Анисимов, Боря Пастернак и многие, многие другие. Я могу ручаться, что два таких очень значительных человека, как С. П. Бобров, который жив и поныне, и Н. Н. Асеев, который на том свете, были его друзьями. Это было тогда, когда мы организовали маленькое издательство «Лирика»[119], но эта «Лирика», которая увяла, не расцветши, тогда видела и Пастернака и Дурылина и многих, многих других, ныне ушедших от нас <…> здесь помешала война… Но одно могу сказать — любили Сергея Николаевича все, кто его знал. В кружках тех лет некоторые были колючими, другие непримиримыми, а Сергей Николаевич всех примирял, со всеми дружил, каждому мог сказать ласковое слово. Помимо своей доброты, он обладал еще действительно замечательной культурой. Он, например, сам обучился великолепно читать и декламировать по-французски. Конечно, все это нам тогда страшно импонировало.
Но это первый круг, рисующий его облик — необычайно разносторонний, необычайно блестящий и милый облик Сергея Николаевича.
Затем проходит большая полоса, по крайней мере десять лет, а может быть, и больше. Это мое пребывание за границей. Это война. Это начало революции. Сближение и встречи с Сергеем Николаевичем падают на второй круг его жизни — на 20-е годы. Здесь нужно знать обстановку того времени. Сергей Николаевич остепенился. Он уже менее был склонен к чтению стихов и на всякие выдумки, хотя можно сказать, что, помимо романа, написанного вместе со мной, он написал потом другой роман вместе с замечательным человеком — А. Г. Габричевским[120]. В 20-х годах я привлек Сергея Николаевича Дурылина к работе в Государственной академии художественных наук. Я был очень рад, что мне удалось провести и опубликовать маленькую его книгу «Репин и Гаршин». Сергей Николаевич занимался Гаршиным с самых молодых лет. Гаршин привлекал его своим напряженно-трагическим гуманизмом. Эти черты были характерны и для него. О Гаршине Сергей Николаевич собирал материал очень давно, переписывался с Репиным еще до нашего знакомства. Нам удалось опубликовать эту маленькую книгу, которая остается очень ценным вкладом С. Н. Дурылина в искусствоведение[121].
Поскольку в то время Академия художественных наук была скорее синтетическим искусствоведческим институтом, то естественно получилось, что Сергей Николаевич сработался с нами и в области истории изобразительного искусства и театроведения[122]. Но здесь я предоставлю полностью голос другим товарищам, которые будут выступать после меня. А сейчас мне хотелось бы указать, что в 20-х годах я увидел Сергея Николаевича как искусствоведа, как друга художников, опять-таки с новой стороны, с новой грани. Искусствовед может быть не искусствоведом в точном смысле слова, как серьезно или не серьезно шутили, а может быть искусствоведом! Таким грызущимся человеком в искусстве был друг С. Н. Дурылина Абрам Маркович Эфрос, про которого Сергей Николаевич говорил: у него бы побольше выдрать зубов! А вот как знаток искусства Сергей Николаевич Дурылин мне известен не только как автор книжки о Гаршине и Репине, а также как друг М. А. Волошина и К. Ф. Богаевского. Это коктебельские годы. И здесь можно с самого начала сказать, что Сергей Николаевич доказал свой талант, свое дарование и свою человеческую чуткость. Мы тогда были увлечены циклом замечательных работ Сергея Николаевича над нестеровской темой. Об этом скажут другие товарищи, и более весомо, чем я. Он умел увидеть, распознать в других то, что подчас было скрыто от поверхностного взгляда. Он умел видеть в людях хорошее.
Я не могу не вспомнить, как любили Сергея Николаевича и Макс Волошин, и Богаевский, и замечательная женщина-художник Е. С. Кругликова. Сколько он сделал для них доброго! И все-таки это было далеко не все! Благодаря помощи И. С. Зильберштейна Сергей Николаевич опубликовал в сборниках «Литературного наследства» ряд крупных работ о Гёте, Лермонтове, о Врубеле, за что ему пришлось терпеть нападки, потому что тогда Врубель не пользовался популярностью[123].
Не могу не вспомнить о нашей встрече с Сергеем Николаевичем в Институте истории искусств[124], куда он был приглашен И. Э. Грабарем как искусствовед и представитель большой, новой науки о театре.
Я сейчас передам карты другим товарищам, которые лучше расскажут о Сергее Николаевиче как театроведе, чем я, мне только хочется сказать, что в Институте мы увидели Сергея Николаевича на заседаниях ученого совета в новом свете как руководителя аспирантуры, как очень внимательного критика. Попасть на зубок Сергею Николаевичу было очень опасно! Эрудиция его развертывалась так широко, что перед ним мы все пасовали.
В области изучения театра, в частности Малого, Сергей Николаевич был абсолютно всеми признанный авторитет. Вот тут мне как раз и пришлось встретиться с Сергеем Николаевичем почти что накануне известия о его кончине. Это был опять-таки один из диспутов, яркое выступление, непримиримое к промахам и недостаткам — не личным промахам и недостаткам, которые почему бы и не простить, а к таким, которые нельзя допускать в науке, так как наука — «ответственнейший хозяин большого дела». Сергей Николаевич умер совершенно неожиданно. Мы были потрясены, узнав это; вчера, недавно он был у нас, и вот ушел… И я помню, как И. Э. Грабарь сказал нам на полуинтимном заседании, посвященном его памяти, что бывает много очень ценных специалистов, но другого такого по разносторонности, по необычайности, многогранности таланта мы не найдем.
И я помню также, как выступавший на этом небольшом заседании в институте гость из Украины[125] говорил, что для украинского театроведения Сергей Николаевич был учителем и зачинателем и что они никого из своих ученых не могут поставить с ним рядом.
И в итоге получилась хорошая, большая, сложная и богатая жизнь, прожитая совершенно незаурядным человеком, имя которого мы сегодня вспоминаем. Я лично никогда Сергея Николаевича не забуду.