тогда он не знал слова конволют, а знал слово подшивка,

и вот в одном таком самодельном томе

                                     в химически-оранжевом переплете,

найденном на дачном чердаке,

он обнаружил повесть автора, чье имя стерлось из памяти.

повесть была изъята из какого-то нестоличного толстого

                                                                   журнала 60‐х-70‐х.

ему было одиннадцать, но он читал порою очень

                                                                         странные вещи,

и эта повесть, явно не предназначенная для детей

                                                                            и подростков,

чем-то его цепанула.

сначала там все было занудно и обычно: сибирский хутор,

                                         большая семья, середина XIX века,

обыкновенная советская семейная сага, рассказанная

                                                            скучно и конспективно,

но потом все начинают как-то неестественно умирать

                                                                          друг за другом,

и в конце концов остается один персонаж,

и это уже 1910‐е годы.

сейчас можно было бы придумать множество вариантов

                                                                          продолжения.

к примеру, герой внезапно заболевает шаманской болезнью,

но умудряется вынести ее без наставника,

и вскоре к людям выходит шаман-самородок,

общающийся с могучими духами,

способный творить непостижимые и ужасные чудеса.

а тем временем происходит революция, начинается

                                                                гражданская война,

и вот шаман встречается с красными партизанами,

он то ли противостоит им, то ли помогает, то ли

                                                          и не понять, что делает.

они, в свою очередь, либо расстреливают его,

либо молча воспринимают происходящее, изредка лишь

                                                                     слегка удивляясь,

либо переубеждают его, объясняя закономерности

                                                                   классовой борьбы,

и он переходит на сторону революции.

если его при этом покидают духи,

он учится на рабфаке, становится лектором, говорит

                                                                   о научном атеизме

и о социально-экономических обоснованиях шаманских

                                                                                 верований,

и тогда его расстреливают чуть позже.

если духи его не покидают,

то он пытается помочь строительству нового мира

                               с помощью надземных и подземных сил,

его воспринимают как скрытую угрозу, боятся, и, конечно,

                                                           начинают преследовать,

но он скрывается, притворившись безумцем или вовсе

                                                         оборотившись коряжкой.

или же так: в своем одиноком затворничестве

он обретает некое успокоительное просветление,

понимает родство всего со всем

и уходит проповедовать зверям и птицам

и жить с ними единой судьбой.

когда приходят партизаны,

они обнаруживают странную нечеловеческую коммуну,

возглавляемую этим нежданным последователем

                                                      ассизского проповедника.

дальше эта коммуна может быть уничтожена,

                                                                     и тогда, конечно,

особенно важной будет то, как звери и птицы, бок о бок

                                                       со своим предводителем,

вступят в последнюю безнадежную битву.

или же их оставят в покое, и тогда

в самые тяжелые годы глухой слух об этой лесной

                                      коммуне будет ползти средь людей,

и многие попытаются ее найти.

в общем-то много еще чего можно было бы придумать,

имея такие исходные данные.

но в оригинальном тексте происходило вот что:

герой жил себе и жил в одиночестве, из года в год, –

а меж тем лыковская эпопея тогда не была еще известна. –

партизаны его миновали, и даже советская власть миновала.

здесь тоже можно было бы много чего придумать:

                                                     погружение внутрь себя,

поток сознания, исполненный символов и архетипов,

смешение реального и воображаемого.

но нет, автор, как будто бы стиснув зубы,

заставлял героя вести сугубо бытовой,

чуть ли не бихевиористский образ жизни,

но это почему-то при чтении текста завораживало.

и так продолжалось из года в год,

привязка к хронологии в повести уже полностью стерлась,

пока наконец герой, как писал автор, «внезапно будто

                                                                              прозрел,

будто очнулся от многолетнего сна».

герой собирает заплечный мешок, берет ружье,

странно, что у него все еще оставались патроны,

и уходит в лес. повесть

очевидно заканчивается, но самый конец остался

                                                                      неизвестным,

в подшивке не оказалось нескольких последних страниц.