где тот папик, что спросит: песня посвящается мне?

он весь тут, как есть, широко идет по стране,

всё его тут, буквально всё, и с той стороны, и с той,

он могуч, как кентавр, прекрасен, как антиной,

у него изрядны конечности, жвала перемалывают корунд,

правой пятой попирает баян-улгий, левая утыкается

                                                     в трапезунд,

третья нога не ведает, что творит,

пока четвертая с космосом говорит.

космос, космос, скажи-ка, космос, четвертая взывает нога,

для каких целей я так разросся, что уже не видать берега?

теневик моложавый, возрос так, что не углядеть земли,

и чесотка еще – в поры врезаются самолеты,

                                          вонзаются корабли.

есть еще, говорит нога, какая-то смутная тень,

она ничего не боится, ни ночи, ни дня, ее боятся

                                                     и ночь, и день,

она знает гармонии тайну, с ней шепчется то ли логос,

                                  то ли ее же крайняя плоть,

но это тень моя, хоть и совсем иного круга, и мне вряд ли

                                                            ее обороть.

как все было просто при брежневе, снова хочу туда,

где несутся неостановимые поезда,

в них румяные проводницы приносят чай следователю обхсс,

а тот едет в город, где не всё еще ладно, где завскладом

                                             присвоил ткани отрез.

нет того следователя, давно уж на пенсии сгнил,

и дурачок на дне черного моря небось не крутит винил,

и вообще всё не то, порой охватывает такая тоска,

хочется вместо всего этого птичьего молока.

и далекая лапа спускается почесать четвертую ногу с небес,

и космос что-то шепчет им всем, поскольку он тоже здесь,

и на титане в замысловатый свой окуляр глядит

                                               метановый астроном,

и кристаллы углекислотного льда поют ему о былом