Он не знал, сколько простоял, глядя в темноту. В голове бушевал вихрь мыслей, разобраться в которых Альманах и сам не мог. Какой-то частью души он был рад, что Этте удалось выбраться. Другой – надеялся, что она вернётся. Третьей части хотелось бессвязно вопить в темноту от злости. Четвёртая, самая прагматическая часть, прикидывала расстояние до упавшего мешка по ту сторону ворот. Удастся ли дотянуться до него ломом и самому тоже перелезть, как перелезла она?

Почти механически он поднял лом и подгрёб к себе мешковину. Однако ткань оказалась разодрана на полосы и уже ни к чему непригодна. Но ещё более пугали обнаружившиеся на лоскутах липкие пятна крови. Этта ранена – и теперь где-то там, во тьме, одна-одинёшенька. Как знать, может, при смерти!

– Этта! – закричал он, рупором приставив ладони ко рту. Закричал со всех сил, срывая горло. – Ты цела?

В кустах за спиной что-то зашелестело. Сердце чуть не выскочило у Альманаха из груди. Он вихрем развернулся, но это оказался лишь Сайлас, полускрытый зарослями папоротника.

– Её тут нет, парень, и теперь ты уже никак ей не поможешь. Ступай лучше в дом.

– Но она ранена! Вдруг я ей нужен.

– Сейчас ты не в том состоянии, чтобы кому-нибудь помогать. Посмотри только на себя! Помойся. Поешь. Ложись спать. Утро вечера мудренее.

Он говорил правду. Альманах до смерти устал и был неимоверно грязен. Попытайся он сейчас залезть на ворота, почти наверняка допустил бы какую-нибудь роковую ошибку, даже и без всяких помех со стороны чар.

Кроме того, теперь он догадывался, что произошло: Этта отвлекла на себя заклятие, пока он копал. А теперь никаких отвлечений не будет. Остались только чары и он – и Альманах не питал иллюзий по поводу того, кто победит в этой схватке.

– С ней всё будет хорошо? – спросил он.

– Время покажет, – промолвил садовник.

Альманах вздохнул и принялся заворачивать инструменты в изодранную мешковину. Сейчас он их в сарай не понесёт, но нельзя же оставлять их валяться просто так. Если пойдёт дождь, они заржавеют, куда это годится?

Не без усилия подняв тяжёлый груз, он поплёлся обратно в дом и зажёг плиту, чтобы вскипятить воду. Казалось, на это потребовалась целая вечность – что дало мальчику время поразмыслить обо всём, что пошло сегодня не так, а ещё о том, как пуст и тих стал особняк без Этты. Уго с Олив пытались вовлечь его в разговор, но слова их звучали как-то невыразительно, точно они тоже на что-то отвлекались. Очень мило, конечно, что они попытались, но до Альманаха сейчас было не достучаться. Этта его бросила. От такого не отвлечёшься!

Наконец он нагрел достаточно воды для ванны и дважды тщательно отдраил себя с мылом, чтобы вернуть коже нормальный цвет. А потом постирал в помутневшей воде форму. Грязь и запах утекли в слив, а вместе с ними и часть его зелёной тоски.

С Эттой всё будет хорошо! Она умна, упряма и не нуждается в его попечении. Ему лучше вот о себе позаботиться и приготовить хоть какое-никакое подобие ужина. На тостах, яйцах вкрутую и подгорелом беконе долго не продержишься – особенно если он собирается поутру вернуться в подвалы. Хотя сейчас был отнюдь не уверен, собирается ли…

В конце концов Альманах ограничился тостом с дополнительным слоем масла. Надо надеяться, завтра в кладовке окажется новая краюха хлеба, потому что остатки он подъел все, до крошечки. Потягивая перед камином горячий шоколад, он скоро поймал себя на том, что начинает клевать носом, но отправляться наверх в крохотную комнатку было так одиноко, что он решил и эту ночь провести на кухне, где потрескивание дров в камине давало хотя бы иллюзию, что он не один. Завтра он разберётся, что там дальше…

Спал он беспокойно, а посреди ночи вскинулся и резко сел. В ушах эхом звучал жалобный крик. Опять голос Этты! Он был твёрдо уверен.

Альманах замер, едва осмеливаясь дышать, выжидая повторения крика. Но крик не повторился. Шло время, и Альманах почти поверил было, что ему это просто пригрезилось.

Ничего удивительного. Он чувствовал себя виноватым – по причинам, которые сам затруднялся определить. Наверное, стоило смотреть на вещи шире. Или просто-напросто меньше спорить. Будь Этта сейчас здесь, он спросил бы её напрямик – и радостно принял бы любой ответ. Вспышки раздражения всегда сменялись у неё полосой мира и доброжелательства, ну а если на этот раз вышло иначе, Альманах склонен был списать это на безлюдье и мрачную атмосферу особняка. Поразительно, как одиноко ему стало тут без неё!

Он поднялся подбросить дров в огонь и снова лёг, не веря, что сумеет заснуть во второй раз. Все мышцы болели и ныли. Как ни пытался мальчик устроиться поудобнее, а ничего не выходило.

Но сон всё же пришёл, а вместе с ним и настоящий отдых, так что, проснувшись утром, Альманах и в самом деле испытывал чуть меньшую безнадёжность и беспомощность – ну так, на капельку-другую. Этта где-то там, в большом мире за пределами поместья. А вовсе не тут, в доме. Она не кричала ночью. И ещё он почему-то знал: она его не бросит. Вот-вот, в любую минуту она примчится обратно в сопровождении своей матери, отряда полицейских констеблей, а может, даже пары волшебников, способных разбить чары.

Он поднялся, оделся и отправился ждать у ворот. Так было легче надеяться, а не впадать в отчаяние, как в подвале, где он один раз уже потерпел полное поражение.

К середине дня Альманах не мог дольше игнорировать голодное урчание в животе. Обнаружив, как и надеялся, в кладовке свежую краюшку хлеба, он соорудил себе примитивный сэндвич с маслом и сыром и пошёл обратно караулить. Он провёл под воротами весь день, но Этты так и не дождался.

На закате он вернулся в дом. Надежд в нём изрядно поубавилось. Собирайся Этта вернуться, верно, сейчас бы уже была тут. До ближайшей деревушки, Нижнего Рудмера, было меньше трёх часов ходьбы, а девочка отсутствовала уже почти сутки. Либо она не собиралась возвращаться, либо вовсе туда не добралась.

Надо было слушать её, работать с ней вместе, идти за ней. Альманах рыскал по дому, не притрагиваясь к еде и не слушая всех, кто пытался заговорить с ним из каминов, из труб или из каких других потайных уголков.

Солнце уже давным-давно село, когда, проходя по лестнице для слуг, он в третий раз услышал крик Этты. И сперва решил, что это плод его воспалённого воображения, не стал обращать внимания, а пошёл дальше, но тут крик раздался в четвёртый раз. Со всей определённостью теперь мальчик мог сказать, что кричала Этта. Похоже, крик доносился из кухни.

Мальчик нерешительно спустился по лестнице. Уго и Олив молчали, точно тоже прислушиваясь. Весь дом словно бы замер, затаил дыхание и ждал. Крик раздался ещё раз. И ещё. Альманах наконец проследил, откуда он доносился.

Дверь судомойни была заперта – Альманах даже и не подозревал раньше, что к этой двери имеется ключ. Он потряс ручку, но дверь не поддалась. Тогда он замолотил по ней кулаками, выкликая Этту по имени:

– Этта, Этта, ты там?

Ответ раздался в ту же секунду:

– Альманах! О, Альманах, это правда ты? Вытащи меня отсюда!