Лес снял занавески листьев, и окликнув на подмогу дождь, устроил не стирку, а самую, что ни на есть прать19. Ну, не всё ж обходиться замарашкой, в пыли.

Приладив лоскуток листа к лоскуту, лес разложил занавески на траву для просушки. Ясно дело, позабудет про них, а после, когда мороз, в шутку или заодно с прочим возьмётся накрахмалить их, те занавеси будет уже не поднять.

— Пусть их. — Махнёт беспечно лес главою, задев макушкой облако. — Подберём другие, будут краше прежних.

И окажется прав.

Ежели глядеть с тропинки в лес, чудится, будто деревья корнями промеряют землю.

— Промежду указательным и большим пальцем, по-нашему, по-людски, — оно пядь. А по деревянному как?

— Мы им не ровня. Каково дерево, таков и шаг. Нам про то знать не к чему. Да и им мерить незачем. Всё одно, стоймя стоят, покуда не рухнут.

Раскаленные в печи осени листья калины долго хранят её жар, бывает, что аж до снега. И не до первого, что является как бы невзначай, мимоходом, а до настоящего, что не пропитает землю собой, но укроет её белой просторной простынёю.

Трепещет птицей последний на дереве лист. Никак не решается оставить родную ветвь. Манит его за собой ветер, зовёт в прозрачное, призрачное никуда. А дерево в грусти и воздыханиях, смолчит, отдавая право решать свою судьбу самому листу.

— И кто будет обвевать тебя в душный день? — Сокрушается тот.

— Так и не будет их, тех дней, ступай себе. — Нарушает молчание древо, нисколь не кривя душой…

— Помилуйте! Об какой душе речь? Об деревянной?! У дерева-то! Дрова они и есть дрова.

— Ну, так у дерева хотя деревянная имеется… — Двусмысленно замечает визави, и замолкает, провожая взглядом лист, что поддался-таки на уговоры ветра.

Недолог был его полёт, да и не назвать то полётом вовсе, одно лишь поползновение, и больше ничего…