Все написанное здесь взято мною не из воспоминаний, которые, пройдя призму времени, подчас весьма ошибочны, а из дневников и из сохранившихся материалов, как то: списки, приказы, записки, Журнал Кружка Морского училища. Многим, быть может, покажется, что некоторые факты переданы не в надлежащем освещении. Я писал не мудрствуя лукаво, писал так, как нам казалось тогда, и по возможности перечисляя факты и не вдаваясь особенно в их толкование, – читатель сделает это и без меня. Конечно, мой труд представляет только конспект всего пережитого, перечислены только главнейшие факты и имена, а все менее важное (хотя, может быть, занимательное и характерное) выпущено, так как иначе «краткая история» превратилась бы в солидный роман. Я знаю – в моем труде будут недочеты, но прошу помнить, что это – первый опыт составления истории нашего выпуска и что условия эмигрантского существования не позволяют отдавать много времени бесплатному труду.
В заключение приношу огромную благодарность всем мне помогшим, а особенно мичману А. и мичману Кавторадзе[426].
Осенью 1914 года 60 молодых людей, почти мальчиков, были приняты в Общий младший класс (6-ю роту) Морского корпуса. Попасть тогда в Морской корпус было очень трудно благодаря большому конкурсу. Были весьма строгие экзамены, еще более строгий медицинский осмотр. Только сухопутные кадеты, окончившие 4 класса корпуса, принимались без экзаменов. Командиром 6-й роты был капитан 1-го ранга Паскин[427], георгиевский кавалер за Русско-японскую войну. Поступившие были разделены на два класса, помещены в отдельном здании, с противоположной от главного помещения стороны Столового зала, и резко разделились на бывших кадет сухопутных корпусов и принятых со стороны. Первые были мальчики, привыкшие к дисциплине и условиям военно-учебного заведения, и этим выгодно отличались от вторых – вышедших из-под мамашиных крылышек. В роте, благодаря отсутствию соприкосновения со старшими классами, развились весьма грубые нравы, с рукоприкладством и доминированием физической силы.
6 ноября 1914 года на традиционный парад прибыл Государь, произвел в мичманы старшую роту и даровал корпусу шефа – Наследника Цесаревича. Белые погоны Морского корпуса украсились вензелем Государева Сына. Затем был великолепный, с традиционным гусем обед. В 6-й роте проходили только общеобразовательные предметы, но каждый день офицеры преподавали семафор, морскую практику, плавательные движения и начала морских наук. Тогда же вся рота посетила дредноут «Гонгут». Переходных экзаменов не полагалось, переводили по годовым баллам. Весною разразился грандиозный скандал: жестко «обложили» доблестного штурмана лейтенанта Шестакова[428] – ложась спать, произвели большой шум и беспорядок в спальне; утихомирил публику капитан 2-го ранга Халкевич[429]. После скандала 3 исключили, одного родители взяли сами, а остальные кадеты были разделены по степени виновности на три категории и сидели без отпуска. Вскоре из старшей роты были назначены «капралы», то есть фельдфебель Терентьев и 6 унтер-офицеров; они-то, собственно, и приобщили выпуск к традициям Морского корпуса. Младшая рота в плавание не ходила, а потому всех нас распустили до осени по домам.
Осенью 1915 года были большие перемены: капитан 1-го ранга Паскин ушел, а на его место ротным командиром был назначен капитан 2-го ранга Халкевич; кроме того, было принято со стороны еще 30 молодых людей и образован 53-й класс; узнали, что летом сбежал на войну кадет Ефимов и был исключен из списков роты, и, наконец, выдали заветную кадетскую мечту – палаши. Помещались теперь мы – 5-я рота – в самом центре корпуса, около лавочки (носившей – как ирония – название «Бережливость»); были назначены капралы из старшей и 3-й рот во главе с фельдфебелем Голициным. Все это сильно повлияло на нравы, кадеты смягчились и восприняли тот дух Морского корпуса, который оставлял след на всю жизнь и которым так славились наши морские офицеры. В 5-й роте занятия были много серьезнее, а капитан 2-го ранга Халкевич сумел внушить и дисциплину, хотя ему помогал один лейтенант Запольский[430], а остальные отделенные начальники были только что произведенные мичманы. Весной полагался лишь один экзамен по географии, и, конечно, у старого добряка Павловича его выдержали все.
Плавание было назначено в Петергофской военной гавани, под начальством капитана 1-го ранга Берлинского[431]. Вся рота была разделена на две смены по 45 человек. Первая смена плавала в начале лета, а вторая в конце, каждая по 50 дней. Помещались на берегу, но благодаря большому количеству шлюпок все время проводили в море или под веслами, или под парусами. Кроме того, изучали сигнальное дело, радиотелеграф, водолазное дело. Морское и семафор. Военную гавань возглавлял тогда генерал-лейтенант Понамарев[432], а стояли там: «Александрия», «Дозорный», «Разведчик», «Бурун», «Пика», «Бунчук», «Петергоф», а на рейде, в охране царской дачи, «Работник». В конце плавания всю смену сажали на транспорт «Либава» и отправляли в плавание в Транзунд и Выборг. Затем устраивали гребные гонки, на которых во второй смене сильной волной перевернуло вельбот, но, к счастью, всех спасли. На парусных гонках первый приз взял кадет Федоров. После плавания кадетам выдали очень красивые жетоны за царскую охрану, хотя Государя и не было в Петергофе. Каждый день кадет отпускали на знаменитую петергофскую музыку.
Перейдя осенью 1916 года в 4-ю роту и надев на погоны и рукава мундиров золотые басоны, почувствовали себя совсем старыми моряками. Было принято еще 30 человек со стороны и образован 44-й класс. Теперь в роте было 120 кадет. Ротным командиром по-прежнему оставался капитан 2-го ранга Халкевич. Он удвоил свою строгость, занятия усилились, ввели космографию и тригонометрию. Кадетам приходилось туго: наказания – аресты, лишения отпуска, стояние под винтовкой – сыпались, как из рога изобилия. Фельдфебель Сурин и капралы тоже драили, заведующий строевой частью генерал-майор Федоров[433] донимал строевыми учениями, по вечерам бывало плавание в бассейне. Старшая кадетская рота была на высоте положения и учила традициям младших, а также вновь открывшуюся роту в Морском кадетском корпусе. Кадетские роты в Петрограде предполагалось упразднить, и поэтому Морской корпус в октябре 1916 года был переименован в Морское училище. 6 ноября 1916 года случился скандал: при возглашении тоста за здоровье начальника училища вице-адмирала Карцова гардемарины и кадеты не закричали «Ура!» и оркестр играл туш при гробовом молчании. Тогда за строгость недолюбливали вице-адмирала Карцова и только после революции оценили всю его доблесть и благородство.
Кадеты 4-й роты, чувствуя себя взрослыми, начали усиленно переписываться и перемигиваться с соседними Патриотическим и Елизаветинским институтами. Сильно окрепло товарищество за время плавания, завели кассу взаимопомощи, даже «ловчились» дружно, залезая в шкафы и под парты; играли в тотализатор на преподавателей: кто первый после звонка пройдет мимо класса – фаворитом был капитан 1-го ранга Михайлов. С самого начала Февральской революции училище стало к ней в оппозицию. Начальник училища вице-адмирал Карцов, ведший себя героем, был арестован, а инспектор классов генерал-лейтенант Бригер – назначен на его место. На бриге был поднят красный флаг, срываемый каждую ночь кадетами. После Пасхи всех опять собрали, но занятия не клеились, экзамены отменили, были выбраны ротные комитеты, у нас под председательством кадета Чайко, которые просили, впрочем, только о разрешении носить проборы, ввели ночные дежурства. Но вскоре всех распустили по домам. В начале мая, играя с револьвером, застрелился кадет Бубнов.
Кадеты Морского Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича училища, окончившие в мае 1917 года общие классы училища в количестве 107 человек, по причинам смутного времени не были отправлены в плавание – как это делалось каждый год, а распущены по домам. Но любовь к родному флоту и морю привела каждого в отдельности, без какого-либо сговора, к одной и той же мысли: необходимо плавать, и вот к концу мая, почти весь выпуск – 72 человека – потянулся на свой риск и страх в действующие флоты Балтийского и Черного морей, во Владивосток и Архангельск, еще двое (Бородин и Слюз) – в действующую армию, 12 человек ушло в другие учебные заведения и 21 – плавать не пожелало. Устраиваться на суда, или, как тогда говорили, «наниматься», было нелегко: многим пришлось побывать не на одном корабле, пока, наконец, удавалось «попасть». Тем не менее благодаря энергии и настойчивости удалось устроиться всем 72 человекам. Начальство Морского училища не препятствовало самочинному «наниманию» и плаванию на судах, но помогать начало много позже, будучи поставленным перед совершившимся фактом.
Выпуск распределился так: 49 человек – в Балтийском, 17 – в Черном, 1 – в Сибирской флотилии и 5 – в Белом море. Если кадета принимали на суда и не так легко, то, приняв, относились – как офицеры, так и команда – в большинстве случаев очень хорошо. 1 июня приказом № 132 по Морскому училищу 87 кадет 4-й роты были произведены в гардемарины, а 20 человек кадет, окончивших сухопутные корпуса и принятых в Морское училище, получили тоже звание. На судах флота, преимущественно миноносцах, гардемарины несли полуофицерские обязанности и почти всегда имели свое отдельное помещение. Многие судовые офицеры занимались с кадетами и теорией, а если принять во внимание, что суда участвовали и в боевых операциях, то плавание получалось весьма полезным. В середине лета училище командировало бывшего командира 4-й роты капитан 2-го ранга Халкевича в Балтийское море для общего наблюдения над гардемаринами. Под конец плавания удалось даже выхлопотать гардемаринам небольшое жалованье. Не обошлось и без жертв: на «Львице» погиб смертью храбрых гардемарин Омельянович, в Черном море были ранены: гардемарин Сербулов – тяжело и Мясицкий – легко. Некоторые отличились в боях и получили награды. Так, были награждены: гардемарин Оллонгрен – Георгиевскими крестами 3-й и 4-й степени, гардемарины Сербулов и Мясицкий – Георгиевскими крестами 4-й степени и гардемарины Шиманский, Кавторадзе и Рахманинов – Георгиевскими медалями. Почти все гардемарины получили приглашение вернуться офицерами, по окончании специальных классов, на те же корабли.
Под конец плавания списались с судов, проплавав 90 дней, и после краткого отпуска собрались в стенах Морского училища, но радость свидания была омрачена известием, что по воле революционного правительства Морское училище, просуществовавшее более 200 лет, назначено к упразднению, а посему весь наш выпуск переводится в Отдельные гардемаринские классы. Нечего и говорить, какие «комплименты» на морском жаргоне посыпались по адресу правительства. 18—19-летние юноши, преданные всей душой родному флоту и старому Морскому корпусу, были как один настроены ультрамонархически и «республик» не уважали; в выпуске было много монархических пятерок, которые иногда устраивали собрания и стремились проявить активную контрреволюционную работу. «Товарищи» это, конечно, знали, но гардемарин не трогали, так как выпуск был дружный и сумел бы дать отпор. Приходилось исполнять приказ и перебираться в Отдельные гардемаринские классы. Скрепя сердце прощались мы с корпусом и уносили в душе его вековые традиции.
В Отдельных гардемаринских классах был выпуск черных гардемарин, старше нас на год, кроме того, поджидали около 100 молодых людей, окончивших гражданские средние учебные заведения и принятых в нашу роту. Сближение с ними шло медленно; многие из них оказались потом хорошими моряками и товарищами, но много было и революционной дряни, например, Гуркало, явно посланный к нам от Центрофлота в качестве шпиона. Весь наш выпуск, в количестве около 200 человек, должен был отправиться в плавание на Дальний Восток. Заведующим гардами был назначен доблестный герой Черноморского флота, кавалер ордена Святого Георгия капитан 1-го ранга М.А. Кити-цин, с которым мы и познакомились впервые в классах. Этот храбрый моряк произвел на нас чарующее впечатление и одним своим взглядом успокаивал самые решительные головы. Нас разделили на 16 полусмен с выбранными старшинами. Кроме того, по тогдашним правилам полагалось выбрать ротный комитет. «Старые», то есть гарды Морского училища, немедленно собрались, потолковали, выбрали из своей среды членов будущего Комитета и на общих выборах провели своих, так как все 105 человек голосовали дружно. Председателем Комитета сначала был мичман Скупенский[434], а потом – лейтенант Ромашев. Все старшины полусмен тоже были из «старых».
Не обошлось и без недоразумений. Первое: начальство потребовало от «старых» снять с фуражек ленточки с надписью «Морское училище» и надеть ленточки «Гардемаринские классы»; этого мы не хотели и надели ленточки с названиями тех кораблей, на которых плавали летом. Второе: старшая рота гардемаринских классов, на основании своих традиций, предложила нам, чтобы мы – младшая рота – отдавали им честь как в помещении, как и снаружи; выпуск наш собрался и ответил: традиции складываются веками, а следовательно, могут быть у 200-летнего Морского училища, но не могут быть у 4-летних гардемаринских классов. Так, в постоянном отстаивании навыков и традиций Морского училища проходило время. Со вновь поступившими шли усиленные занятия по морским предметам, и после краткого экзамена их произвели в гардемарины. Был и трагический случай: застрелился из-за несчастной любви гардемарин Андрей Тихвинский.
Наконец, 3 октября 1917 года с Николаевского вокзала, в специальном эшелоне, возглавляемые капитаном 1-го ранга Китициным, ротным командиром лейтенантом Смирновым и напутствуемые начальником классов контр-адмиралом Фроловым[435] и фельдфебелем Морского училища, 205 гардемарин 3-й роты гардемаринских классов отправились во Владивосток для заграничного плавания. Ехать было удобно: в купе 2-го класса помещалось по 4 человека, был вагон-ресторан. Красота пути восхищала всех, многие стремились ехать на паровозе и даже на крышах вагонов. В Маньчжурии, где было разрешено к продаже вино, устроили грандиозное пьянство, и Михаилу Александровичу даже пришлось выстраивать роту перед вагонами и увещевать публику.
Совместное путешествие сильно подействовало к сближению обеих половин выпуска. (В полусмене было по 7 «старых» и 7 «новых» гард.) Правда, были типы совершенно неприемлемые, но огромное большинство под влиянием «старых» совершенно отбросило «революционные идеалы» и превращалось в добрых гардешков Морского училища. Евреев в выпуске не было; один даже с высокой протекцией Керенского хотел было поступить, но гарды Морского училища кратко, но дружно заявили: «Утопим!» – и он даже не решился явиться.
По прибытии во Владивосток, продержав некоторое время в вагонах, нас разместили в трех кубриках на крейсер 1-го ранга «Орел» (бывший пароход Добровольческого флота), находившийся под командой старшего лейтенанта Афонасьева[436]. Сибирскую флотилию возглавлял тогда выбранный командующий старший лейтенант Гнида[437], но порядок и даже некоторая дисциплина им еще поддерживались. Во Владивостоке выпуск встретил 6 ноября 1917 года, устроили в женской гимназии вечер, где гарды до упаду танцевали с гимназистками и завели не один роман.
Между тем корабельная жизнь интенсивно кипела. «Молодым», попавшим на военный корабль впервые, приходилось туго: ранняя побудка, чай, гимнастика, подъем флага, занятия по теории, караулы и вахты на морозе, а затем сон в подвесных койках, теснота, суровая дисциплина, окрики офицеров, насмешки сотоварищей, – вот жизнь молодого гардемарина. Матросы хотя и косились на гардемарин, но инцидентов пока не было, так как матросам хотелось идти за границу. Судовые работы исполнялись матросами. Было голосование для выборов в Учредительное собрание; конечно, гардемарины голосовали за кандидата самой правой партии. Этот период был омрачен ужасным происшествием: катаясь на паровом катере, утонул гард Рыбалко и чуть не утонул другой гард, поплывший его спасать.
12 ноября «Орел» с 200 гардемаринами, в сопровождении эсминцев «Бойкий» и «Грозный», после напутственного молебна снялся с якоря и, провожаемый почти всем Владивостоком и оркестром музыки, вышел в море, держа курс в Японию. Проходя мимо Цусимы, отслужили панихиду. 16 ноября пришли в Нагасаки и стали на рейде. Тут же стоял американский крейсер «Бруклин», итальянский станционер «Кабото», японский дредноут. Престиж России был еще велик, и иностранцы поспешили с визитами. В тот же день спустились на берег. При первом посещении, как известно, Япония всегда очаровывает: узкие улицы, маленькие домики, масса фонариков, маленькие люди в кимоно и на деревянных дощечках, вместо ботинок, – все это производит впечатление сказки. Гарды, многие бывшие за границей в первый раз, были в восторге, и скоро все улицы наполнились рикшами с гардемаринами, в магазинах закипела бойкая торговля слоновой костью и черепахами. Торговки продавали необыкновенные фрукты, какие-то японцы в больших роговых очках предлагали сделать татуировку, а вечерами все наличные европейские рестораны и чайные домики наполнялись русской речью и песней. Прокутились многие здорово, и вся надежда была на маленькое гардемаринское жалованье в 10 иен. На корабле была масса дел, так как помимо занятий и репетиций гарды исполняли некоторые судовые работы, красили шлюпки, драили палубу. Часто совершались экскурсии, то на японский судостроительный завод, то на итальянского станционера, то на фабрику жемчуга.
Пришла весть о большевистском перевороте, и наши матросы заметно обнаглели, например, произошла такая история: на берегу, в одном из ресторанов, несколько подвыпивших гардов и офицеров запели «Боже, Царя храни», матросы это услыхали и постановили виновных отправить во Владивосток для суда, но офицеры весьма ловко устроили побег обвиняемых, и они остались в Японии, а потом вернулись на «Орел». Общие собрания команды становились все возбужденнее, атмосфера сгущалась. 4 декабря вышли в море, но поднялся шторм, миноносцы стало заливать, качало ужасно, и отряд был принужден явиться обратно в Нагасаки, так что вышли в море только 7 декабря, когда море успокоилось. Благополучно пришли 11 декабря в Гонконг, но тут англичане приняли нас весьма нелюбезно и пустили не сразу. Тропики стали чувствоваться; после японского холода казалось странным ходить по верхней палубе в рабочем платье. Сразу же начали драить палубу, чистить медяшку, и не зря – приезжал английский адмирал. Своеобразная прелесть Гонконга, большого европейского города в тропиках, с огромными домами, окруженными верандами, голубое море заворожили нас. Начались гребные и парусные учения, гонки, а затем и репетиции по штурманскому, минному и морскому делу. На Рождество установили церковь, где была служба. Команда очень полевела, дошла до наглости и вынесла постановление о снятии погон с офицерских белых кителей.
Положение становилось невыносимым. Тогда заведующий гардемаринами, командир и русский консул в Гонконге вошли в тайное сношение с англичанами, и вот 25 января 1918 года около «Орла» встал английский вспомогательный крейсер «Сити оф Лондон» и два миноносца; приехал консул; гардемарины, вооруженные винтовками, держали караул; было предложено всем недовольным переправиться на «Сити оф Лондон» и уйти во Владивосток, 4 офицера, около 40 гардемарин и вся команда, за исключением каптенармуса А., решили списаться в Россию и перешли на англичанина. Переворот был совершен. Из гардемарин Морского училища остались почти все, примирившись с мыслью, что пока в Россию возврата нет. Оставшихся гардемарин распределили по специальностям, и они быстро освоились со своими новыми обязанностями. Нашлись талантливые машинисты, артиллеристы, рулевые, сигнальщики, минеры, кочегары, были даже и водолазы. Среди оставленных командою вещей нашли явные доказательства подготовлявшегося избиения офицеров и гардов. Ушедшие в Россию, в том числе и Гуркало, были, за малым исключением, революционно настроенная молодежь, и оставшиеся их не жалели. Ротный комитет был сейчас же упразднен, и водворена дисциплина старого русского флота, хотя и с уставом Керенского. Старшим офицером был назначен старший лейтенант Феодосьев[438].
Встал вопрос, что делать дальше? Старший лейтенант Афонасьев предлагал заняться перевозкой коммерческих грузов и тем существовать, а капитан 1-го ранга Китицин предлагал идти в Россию и помогать организуемым там белым отрядам. Разногласие приняло острый характер; конечно, гардемарины были на стороне благородного плана капитан 1-го ранга Китицина, но он, не желая вызывать новых раздоров, уехал 20 февраля в Японию, якобы в отпуск, к большому сожалению всех гардемарин, очень его полюбивших за время плавания. 22 февраля снялись и пошли за грузом в Хайфонг, но по дороге случилась авария, испортилась машина, и «Орел» болтался 12 часов в море. Ставили паруса, поднимали сигнал о бедствии, но кончили тем, что починили машину. Говорили о злом умысле, но, вероятно, здесь была просто неопытность гардов-машинистов. За время плавания, и в особенности переворота, почти сгладилась разница между «старыми» и «новыми», но приключения этого похода не кончились: в Хайнанском проливе внезапно «Орла» обстреляла китайская батарея (24 февраля). Мы не отвечали, застопорили машины, подождали, пока стемнеет, и удрали. В Хайфонге начали грузиться цементом и превратились из чистенького военного корабля в грязного «купца». 6 марта некоторых гардемарин командир произвел в унтер-офицеры. Из-за недостатков средств сильно ухудшилась пища. Тропический климат плохо отзывался на здоровье, и у многих появились раны. Настроение стало подавленным, так как гарды не хотели превращаться в купцов, а считали, что надо идти в Россию драться с большевиками. Командир судил иначе, и вот «Орел» совершил еще три рейса: Гонконг – Хайфонг – Сайгон и обратно, перевозя различные грузы, пассажиров, а раз даже и 300 анамитов.
Занятия науками шли своим чередом, устраивались экзамены, но совместить все это с корабельной службой было трудно. На почве недовольства появилось масса стихотворений, иногда весьма талантливо написанных гардешками (особенно Вереницыным[439] и Ю. Степановым[440]) с иронией по поводу превращения военного корабля в купцы. Написали письмо капитану 1-го ранга Китицину о своей скверной жизни и жестокости командира. Наконец, под влиянием настроения гардов командир послал в Россию лейтенанта Шестакова – посмотреть и сообщить, что за белые отряды. Но еще задолго до возвращения лейтенанта Шестакова гарды начали при каждом приходе парохода в Гонконг списываться группами в Харбин и поступать в белые организации. Уже к 1 июля из Гонконга через Шанхай и Харбин уехало 61 человек. Тогда командир вошел в сношения с французами, которые хорошо к нам относились, и около 100 оставшихся гардов были перевезены на «Кап Сан Жак» около Сайгона, где и прожили до зимы, учась теории и неся караулы. Всего в этом плавании пробыли 263 дня.
«Орел», имея на борту особенно верных командиру 5 гардешков, захватив в Сайгоне какой-то груз, отправился в дальнейшее торговое плавание. Эти 5 гардов не вернулись больше в училище. В Сайгоне же при загадочных обстоятельствах утонул гард Пузыревский, которого с воинскими почестями, в присутствии французских войск там же и похоронили. Уехал в Сен-Сирскую школу гардемарин Люберадский.
И так выпуск впервые разделился на две неравные части, одна – в сто человек – около Сайгона, а другая – в 60 человек – в Харбин. Но попасть в Харбин было не так легко. Правда, командир расщедрился и дал билеты 2-го класса на пароход до Шанхая и даже немного долларов – но что делать дальше? Как бы там ни было, по приезде в Шанхай остановились в маленькой гостинице и отправились к русскому генеральному консулу Гроссе. Он принял весьма любезно и дал по 16 долларов на билет и визу до Харбина. Побродив с удовольствием по Шанхаю, сели в поезд и покатили в Харбин – почти на Родину, в дорогую всем Россию, после надоевшей заграницы. Уже в Мукдене были русские офицеры в погонах, продавались русские папиросы с мундштуками, вместо опостылевших сигарет. Ехали шикарно во 2-м классе, посылали за папиросами и водой китайских офицеров и любовались Китайской стеной.
В Харбине на вокзале нас встретил капитан 2-го ранга Безуар с ранее приехавшими гардами. С вокзала направились прямо в ресторан, где познакомились со всеми офицерами морской роты и отпраздновали возвращение в Россию. Морская рота, возглавляемая сухопутным подполковником Карамышевым, помещалась в Миллеровских казармах и состояла из 50 наших гардемарин, 30 добровольцев всех положений и возрастов, 20 сухопутных офицеров (в том числе и 5 сербских) и нескольких морских офицеров (капитан 2-го ранга Безуар, лейтенант Тимофеев[441], Вальронд[442], Шахов[443], мичман Покровский[444], Сербинов). На Сунгари имелось 2 паровых буксира и брандвахта, недавно взятая от большевиков. Гарды сейчас же надели белые погоны и значки Морской роты на рукава. Тут же был списавшийся с товарищами наш гард Артемьев[445], уже произведенный за отличие в прапорщики. Он был первый в выпуске, получивший офицерский чин. 5 из гардемарин служили в кавалерийском полку, из них гард Кривошеев вскоре застрелился. Дела в Морской роте, собственно, не было – готовились к походу против большевиков, а пока ходили в ресторан железнодорожного собрания, выпив, отправлялись ухаживать за гимназистками, а потом в оперетку. Участвовали несколько раз на парадах, встречали японцев.
Но вот объявили поход, Морскую роту погрузили на катера и брандвахту, все это взял на буксир пароход «Сретенск», вооруженный 2 47-мм пушками, и вся эта «Великая Армада» отправилась к устью Сунгари, где стояла большевистская канонерка с башенными установками, типа «Смерч». Вошли в сношения с амурскими казаками и начали переговоры о сдаче с «товарищами» с канонерки. Они сдаваться отказались, но подобру-поздорову ушли в Хабаровск, бывший тогда большевистским. «Сретенск» (брейд-вымпел капитан 2-го ранга Безуара) с катером вернулись в Харбин, а на театре войны остался катер «Талисман» с большей частью гардемарин под командой лейтенанта Шахова. Долго стояли в скверном китайском городке Фукдине, совершая изредка походы на Амур и обстреливая пароходы.
Наконец, узнали, что большевистская канонерка опять вернулась. Тогда решили захватить тихонько паровой катер, подвозивший ей провизию, и, подойдя ночью, взять канонерку на абордаж – предприятие почти безумное, ибо на канонерке были пулеметы и 80 человек команды. Тем не менее пошли. Катер, подвозивший провизию, был захвачен гардами на абордаж без потерь (переименован в № 1), а канонерка заблаговременно ушла. Из команды катера двоих расстреляли, а прочих зачислили в Морскую роту. К этому времени атаман Калмыков занял Хабаровск и гарды на «Талисмане» пошли туда. Впрочем, там уже нечего было делать, и всю «Армаду», к которой присоединился «Сретенск», поселили на островке против Сунгари, где были построены окопы.
Вскоре прорвались чехословаки, Сибирь была очищена от большевиков, и гарды, проплавав 50 дней, вернулись в Харбин, но не надолго, так как во Владивостоке приехавший из Японии капитан 1-го ранга Кити-цин организовывал Морское училище, куда 3 ноября 1918 года и отправили всех гардов. Во Владивостоке поселились в казармах Сибирского флотского экипажа и были несказанно рады снова встретиться с Михаилом Александровичем. К этому времени прибыли из Сайгона сидевшие там 45 гардов. Но, увы, теперь далеко не все годились для жизни в училище и для занятий, многих пришлось исключить, некоторые сами ушли в действующую армию, других исключил гардемаринский суд чести, под председательством гарда Д. Зато влиты были 10 человек черных гардов, старше нас на выпуск, и один гард флота. «Шилка» ушла в Европу под командой старшего лейтенанта Феодосьева.
Начался новый 1918/19 учебный год. Перебрались в новое помещение, бывшее казармой Школы специалистов, которое поделили организовавшимся Политехникумом. Помещение отделали, устроили спальню, роту, классы, курилку, баню, пригласили преподавателей (из них Петров преподавал и в Петрограде), и занятия закипели. В этом учебном году преподавали больше математические предметы: астрономию, теоретическую механику, аналитику, сферическую тригонометрию, дифференциалы, интегралы, пароходную механику и др. Часто устраивали репетиции и весьма строго спрашивали, а за три несданных репетиции выгоняли немилосердно. Достали обмундировку, отпечатали книги и записки, и работа пошла полным ходом. Многие не выдерживали, уходили, и к весне осталось 112 гардов. Пришла «Пенза» и привезла оставшихся 50 человек из Сайгона, но их в училище уже не приняли. Большинство из них поступило в школу Нокса, и вскоре они были произведены в подпоручики.
Весной училище посетила испанская лихорадка, гарды все ею переболели, но умер только лейтенант Шестаков. Весной же умер от туберкулеза костей гард Горбатовский, а гард Горский застрелился. Все гарды были разделены на три отделения: 21-е, 22-е, 23-е. В апреле 1919 года пришло приказание свыше идти усмирять восстание в бухте Находка, севернее Владивостока. Гарды были рассажены на «Георгий», «Якут», «Свирь» и шаланду № 2 вместе с сухопутными войсками и в сопровождении английского крейсера «Суффолк», а также русского миноносца, отправились в бухту Находка. Ходивший раньше в эту бухту «Магнит» был жестоко обстрелян, потерял убитым нашего сотоварища прапорщика Артемьева и вернулся. Отряд вошел в бухту, обстрелял берега из артиллерии, высадил десант и выбил большевиков. Гарды деятельно помогали и удостоились похвалы главнокомандующего Сибирской флотилией контр-адмирала Федоровича[446].
22 марта по старой традиции Морского училища была встречена точка Овна. Гарды ночью вырядились в фантастические костюмы, а кто и без такового, водрузили на парту, переделанную в трон, гарда К., изображавшего Нептуна, его окружили придворные астрономы, телохранители, нимфы и дриады, и шествие тронулось по училищу. В классном зале, когда астрономы объявили, что точка Овна кульминирует, Нептун возгласил «Многие лета» начальнику училища капитану 1-го ранга Китицину. Случай исключительный в анналах Морского училища! Затем была провозглашена «Анафема» нелюбимым офицерам и преподавателям. Пропели стихи, очень удачно написанные Вереницыным к этому случаю, и все вернулись мирно спать.
В мае начались экзамены, счетом 5, весьма трудные. На них были приглашены профессора из Политехникума. Выдержали все, так как неспособные ушли в течение года. В июне 1919 года выпуск был произведен начальником училища в старшие гарды. Учебный год кончился. Нужно отдать справедливость энергии и организаторскому таланту капитана 1-го ранга Китицина (кстати сказать, не раз представляемого к чину контр-адмирала). Он сумел из ничего создать образцовое Морское училище и дать образование сотням молодых людей, без него обреченных на казарму в армии. Он справедливо пользовался любовью и уважением всего состава училища.
Весной же этого года была сорганизована 2-я рота из окончивших корпуса и гимназии. У них были вступительные экзамены и большой конкурс; летом они плавали на «Маньчжуре», и к ним были назначены капралы из гардов с фельдфебелем Г. во главе. В 1-й роте фельдфебелем был Алексей Д., бывший фельдфебелем Симбирского кадетского корпуса. Этим летом старшие гарды были расписаны на следующие суда: «Якут» – 45 часов, «Диомид» – 35 часов и «Улисс» – 35 часов под заведованием лейтенанта Цветкова, Рыбина и мичмана Трояна.
В этом плавании старшие гарды несли обязанности вахтенных начальников и преимущественно занимались штурманским делом, брали высоты, решали Сомнера, изучали метеорологию. Теорию преподавали судовые офицеры. Все три корабля в разное время отправились через Хокодате в Петропавловск-на-Камчатке, а «Якут» и дальше к Аляске. На судах были команды, так что старшие гарды были избавлены от корабельной прозы. Камчатка с ее дикими красотами природы произвела сильное впечатление. Тогда Ю. Степанов написал свое лучшее стихотворение «Остров Алаит». Помещались в отдельных кубриках, а для услуг были мальчики. В Петропавловске не застаивались долго, а ходили по бухтам вдоль Камчатки. Совершали экскурсии внутрь страны, лазали на Авачинскую сопку, объедались молоком, сметаной и рыбой, которая там была очень дешева, а гардам платили небольшое жалованье. Плавание было приятным и веселым, особенно с таким остроумным человеком, как старший гард Т. С науками не очень надоедали, и только на «Якуте» «Дикий Штурман» лейтенант Рыбин[447] порядочно-таки донимал астрономией.
Так прожили до осени, и возвращаться по бурному океану и Охотскому морю было трудно. Из Петропавловска выходили 6 раз и все из-за сильной волны возвращались. Наконец, на седьмой раз прошли, выдержав шестидневный шторм, идя только по счислению и выкатившись к Сахалину, стали «отдохнуть». На обратном пути опять заходили в Хокодате. Японцы совсем по-другому смотрели на нас, чем в 1917 году, и на визит нашего командира ответили, послав японского гарда. Наконец стали во Владивостоке на рейде и занялись сдачей практических экзаменов. Затем ходили в бухту Посьет, а вернувшись, списались в училище, пробыв в плавании 64 дня.
В новом учебном 1919/20 году в училище произошли большие перемены: нашим ротным командиром был назначен старший лейтенант Бунин[448], доблестный моряк Балтийского флота и кавалер Владимира с мечами; выселили Политехникум и в освободившемся помещении устроили младшую роту. Были взяты немецкие военнопленные вместо дневальных, улучшена кухня, отремонтирован зал, устроена канцелярия, лавочка, гостиная и библиотека для гардов. Тогда же пришло известие о смерти старшего гарда Татаринова, убитого большевиками, когда он ехал с «Маньчжура» на Камчатку. Он похоронен на Сахалине. Многих старших гардов произвели в унтер-офицеры, а старшего гарда Б. в прапорщики. В младшую роту было приято 20 чехов. Наступил наш последний учебный год. Многие предметы были вновь введены, например кораблестроение, девиация, теория корабля, артиллерия, фортификация, морская история и минное дело. Стали задумываться над производством, приобретать офицерские вещи. 6 ноября было торжественно отпраздновано гусем и яблоками и с парадом. Младшим своим сотоварищам выпуск старался передать заветы Морского корпуса.
В ноябре во Владивостоке разразилось восстание генерала Гайды. Училище было послано его усмирять, что успешно и выполнило, не потеряв ни одного человека. За усмирение этого восстания многие старшие гарды получили Георгиевские кресты и медали. Скоро вспыхнуло и другое восстание – егерей, – но и его училище легко подавило. В связи с неудачами на фронте во Владивостоке начали появляться темные личности, участились нападения на гардов, нужно было ходить вооруженным и нельзя же было беспечно в одиночку по ночам возвращаться в училище с вечеров и балов. Однажды напали на старгарда Г., и он нападавшего убил. Занятия и репетиции шли интенсивно, несмотря на события. В декабре явился вытребованный правительством адмирала Колчака «Орел». Старший лейтенант Афанасьев быстро уехал в отряд Семенова. Тогда же в наш выпуск были зачислены еще 5 старших гардов, приехавших с Юга России.
На Новый год начальник училища сообщил радостную весть о скором производстве. Но политическая атмосфера все сгущалась, и к концу января назрел явный переворот. Тогда был сорганизован Отряд судов особого назначения в составе «Орел» и «Якут» (вначале предполагалось еще «Свирь» и «Улисс»). На эти корабли перегружены обе роты Морского училища, воинские части и все пожелавшие покинуть Владивосток. Ночью 31 января предупредили, что, возможно, при выходе в нас будет стрелять Унтер-офицерская школа на Русском острове.
С рассветом снялись. Прошли Русский остров. В нас никто не стрелял. Вот как описывает этот момент мичман Кавторадзе: «Все дальше уходит берег. Все смутней фигуры, но уже всюду со всех береговых постов несется «Ура!», мелькает последнее «прости» родной земли. Резко качнуло. Порывистый ветер. Выходим в открытое море. Вьется сигнал: «Следовать за адмиралом. Курс зюйд-ост 19. К берегам Японии». И на «Якуте» ответный флажок. Прибавляем ход. Остров будто в дымке, и не знаешь – туман ли это или слезы застилают глаза. Впереди безграничный бурный простор. Сзади узкая полоска родной земли… Прощай, Россия» («Вестник Галлиполийца» в Лионе). Итак, мы опять на «Орле», и опять покинули Россию, как знать, может быть, надолго, а может быть, и навсегда. Из нашего выпуска остались стар-гарды Ш. и К., так как были в отпуску и не успели вернуться. Палуба «Орла» представляла пеструю картину: всюду навалены вещи, ходят штатские, сухопутные офицеры, казаки и дамы. Матросов было около 40 человек, и все корабельные должности занимались гардами.
Отряд шел под брейд-вымпелом каперанга Китицина; «Орлом» командовал кавторанг Потолов[449], «Якутом» – старший лейтенант Коренев[450]; 1-й гардемаринской ротой (117 человек) старший лейтенант Бунин; 2-й гардемаринской ротой (100 человек) старший лейтенант Дихт[451]; в 3-й роте было около 60 человек. Первым делом устроили приборку, распределили всех по местам, наладили камбуз. На третий день пришли в Пуруту. Японцы приняли прилично, но разница со стоянкой в 1917 году в Нагасаки была огромная. Тогда были русскими, а теперь – эмигранты. Ссадили всю неморскую публику, списался капитан 2-го ранга Потолов, и командование над «Орлом» принял Кити-цин. 5 старших гардов вернулись во Владивосток. На «Орле» осталось из неморских чинов только несколько дам – жен офицеров. Японцы произвели ремонт, дали уголь и харч и даже пригласили в высшую школу для торговли с Россией, где показали целое представление с джиу-джитсу и сервировали стол в русском стиле.
Простояв месяц в Пуруту, в середине марта 1920 года отправились в Гонконг, через Симонесеки, где списался еще гард Пухловский. Занятия опять наладились, стали сдавать экзамены и репетиции, заложенные еще с Владивостока. Но в Гонконге простояли не долго. Пошли в Сингапур, куда пришли 8 апреля. На рейде стоял пароход Добровольного флота «Ява», шедший во Владивосток, и на него пересело еще несколько человек. Старшие гарды уже сдали все полагавшиеся экзамены и кончили курс училища, а потому на Пасху 11 апреля 1920 года начальник Морского училища капитан 1-го ранга Китицин решил произвести их в корабельные гарды, так как в мичманы он своею властью произвести не мог. Но, производя приказом № 77 в корабельные гарды, в Пасхальную ночь, после заутрени, он сказал, что каждый из нас, по русским законам, имеет право на чин мичмана, который он получит, когда имеющий на то власть начальник это подтвердит. Подтвердили это впоследствии Главнокомандующий генерал Врангель в 1920 году и Великий князь Кирилл Владимирович в 1922 году. Всего произведенных было 104 человека, а 15 произвели потом; из 6-й роты дошло 33 человека.
Велика радость была вновь произведенных, быть может, в жизни многих из них это был самый радостный день. Пришили к фуражкам козырьки, надели значки Морского училища, позанимали у офицеров кителя и праздновали до утра. Лейтенант Иевской[452] написал по этому поводу стихи. Наутро выдали немного денег и пустили на берег. Весь Сингапур наполнился молодыми корабельными гардами, на автомобилях, на рикшах, пешком, в одиночку и группами. Между тем «Орел» производил необходимый ремонт и готовился к походу. Корабельные гарды были размещены по каютам, устроена Кают-компания, наняты «беи», теперь все судовые работы неслись 2-й и 3-й ротами и матросами; заведующим корабельными гардами был назначен лейтенант Бунин. Кончили училище всего 119 человек. В Сингапуре опять осталось несколько корабельных гардов, и они решили там устроиться, но потом пошли на остров Яву. Простояв до 5 мая, «Орел» пошел в Калькутту. По дороге зашли на Андаманские острова, высадились на берег, напугали дикарей, посетили их деревню, заставили стрелять из луков, затем забрались в глубь острова, в лес, где открыли такую пальбу из винтовок, что все живое разбежалось.
Пришли в Калькутту 12 мая. Приехал русский консул, его встречали с помпой. Столица Индии и индусы произвели большое впечатление своей своеобразной культурой и экзотическими храмами, красотою мужской части населения. Наши финансы ухудшались, и потому в Калькутте пришлось взять груз джуты. Но какая разница с первым орловским плаванием; там это было средством наживы, тут только печальной необходимостью. Никакого недовольства мудрый шаг капитана 1-го ранга Китицина не вызвал, настроение было бодрое, хотя большинство чинов отряда и переменило свои политические воззрения на более левые, но это было обычным временным явлением, вызванным поражением белых армий. Списался во Владивостоке старший лейтенант Коренев, и на его место командиром «Якута» был назначен лейтенант Рыбин. Уехали в Америку старший лейтенант Веселаго[453], корабельные гарды Гарин[454] и Захарченко[455]. На место старшего лейтенанта Веселаго старшим был назначен лейтенант Булашевич[456].
12 июня отряд покинул Калькутту и отправился в Коломбо на Цейлон. Там оставались недолго, запаслись только углем и провизией для трудного перехода через Индийский океан и пошли в поход. В Коломбо остался корабельный гард Ягупов[457]. Индийский океан летом не так страшен, и «Орел» («Якут» шел отдельно) совершил это плавание в 14 суток. Все же этот переход был утомителен, так как сидели на консервах, и все были страшно рады, когда на 10-й день открылся мыс Гвардафуй. По приходе в Аден пустились на берег, хотя там почти ничего не было. Подождав своей очереди в Суэце, пошли Суэцким каналом в Порт-Саид, куда пришли в начале июля. Там нас встретили агент Добровольного флота капитан 1-го ранга Фельдман[458] и русский консул Петров, там же впервые мы познакомились с офицерами Добровольческой армии.
Вставал вопрос – что нам делать дальше? Нам предлагали идти в Югославию за грузом леса, но средства отряда подходили к концу. Не было угля, не было провизии. Чины отряда, сидевшие долгое время на консервах, оставшихся от Владивостока и частью попорченных в тропиках, стали страдать желудочными заболеваниями. Капитан 1-го ранга Китицин нашелся и отправился к командиру английского корабля, просил дать угля и провизии, грозя иначе затопить корабли. Англичанин согласился, и оба наши корабля в начале августа 1920 года пошли в Дубровник с англичанином, обещавшим фрахт. В Порт-Саиде списались старший лейтенант Дихт, корабельные гарды Г-ев, С-од и Б-ец. В Средиземном море отряд порядочно встряхнуло: заболевания не прекращались, и не доходя 2 часов до Дубровника 12 августа 1920 года скончался корабельный гард Л-ский, столь долго стремившийся в Европу к родным. Его похоронили в Дубровнике с воинскими почестями.
В Груже, где стояли «Орел» и «Якут», хорваты и сербы приняли весьма радушно. Капитан 1-го ранга Китицин ездил в Белград узнавать конъюнктуру. Оттуда же приехал контр-адмирал Шевелев[459] с миссией повлиять на чинов отряда в смысле похода в Крым. Миссия его успеха не имела: согласились ехать в Крым от корабельных гардов только Ш-ов и 2–3 от гардов и матросов. Капитану 1-го ранга Китицину стоило потом большого труда уговорить 43 корабельных гардов идти в Крым, что ему удалось только благодаря личному обаянию и авторитету. Больных пришлось отправить в санаторий (от корабельных гардемаринов С., А. и П.). Уехал в польскую армию корабельный гард Д-ский. Пришло известие, что Добровольный флот хочет взять «Орел». Капитан 1-го ранга Китицин согласился, но под условием, что чинам отряда будут выданы подъемные, которые и были получены (корабельные гарды – по 16 фунтов стерлингов). На «Орел» был прислан от Добровольного флота капитан дальнего плавания, первым помощником стал старший лейтенант Бунин. От корабелов остался Ю. – радиотелеграфистом, Л-ын – санитаром и Л-в.
Было решено отправить «Якут» с 48 желающими в Крым, а остальные 51 должны были остаться в Дубровнике. Эти мотивировали свой отказ тем, что дни Крыма явно сочтены и идти туда не имеет смысла. Большинство из них прожило в Дубровнике до весны 1924 года, а затем часть уехала в университет в Белград, часть устроилась на службу, а часть уехала в другие страны: в Америку – 8, Англию – 2, Бельгию – 2, Францию – 3, на Мальту – 2, Болгарию – 1, Чехию – 1, Эстонию – 2 и Советскую Россию – 2. Итак, выпуск разделился во второй раз. Но крепчайшее товарищество, общая для всех любовь к морской идее и безграничное уважение к личности капитана 1-го ранга Китицина, столь ярко выраженные в нашем выпуске качества, по-прежнему связывали всех его членов в одну общую морскую семью.
Вот как о дальнейшем рассказывает мичман А-ов: «12 октября утром мы расстались. Из-за плохого угля «Якут» шел скверно. Нам, корабельным гардемаринам, в большинстве приходилось стоять в кочегарке или же выгружать шлак. 14-го прошли Корфу и 15-го в полдень стали на якорь в Патрасе. Ночью «Якут» прошел узким Коринфским каналом, затем – Пирея, обогнул Грецию и пошел на Север в Салоники. Стояли там от 18-го до 21-го. Город грязный. Идет дождь. Погрузились патронами для армии Врангеля. К 8 часам утра 23-го вошли в Дарданеллы. Старенький «Якут» почти не двигался вперед против течения и ветра. Все нас обгоняют. Рано утром 25-го были в Константинополе и стали по собственному усмотрению поближе к городу. Мылись и приводились в порядок. Еще приняли массу никуда не годных гранат, патронов и т. д. Несколько корабельных гардов и гардов были переведены на катер «Инженер», маленькую посудину, и привели его в порядок. Командиром был назначен корабельный гард Ч-ко. С этим катером на буксире пустились 5 ноября в далекий путь.
В Босфоре все шло ничего, но при выходе в Черное море попали на большую встречную зыбь. «Инженер» начал плясать на буксире. Боялись за него, а потому отпустили обратно, так что бывшие на нем так России и не увидели. Подняли на «Якуте» Андреевский флаг и взяли курс на Севастополь. 9-го подошли к нему. Был поднят парадный флаг, выдраена медяшка. Днем посетил нас вице-адмирал Кедров. 11 октября перевели большую часть корабельных гардов на «Генерала Корнилова» (как надежную силу). Несли там караул у денежного сундука. Выполняли всякие поручения и стояли сигнальные вахты. Готовились эвакуироваться (эвакуация уже была объявлена). 14-го к нам сел Врангель, и около 4 часов мы вышли из Севастополя в Ялту. Некоторые корабельные гарды были для связи на французских судах, например М-кин на «Арабе». 19 октября были в Константинополе, где главнокомандующий в подтверждение приказа № 77 капитана 1-го ранга Китицина произвел (приказ от 11 декабря 1920 года) корабельных гардемарин в мичманы.
Во время эвакуации погиб на «Живом» мичман Вл. Скупенский[460]. Там же в Константинополе встретили наш корпусный праздник на «Якуте» даже с живым гусем. К тому же времени мичман П-й, Г-ов и И-ель уехали в Югославию. Большинство оставшихся сидело на «Корнилове». Достали парусник «Великая княгиня Ксения Александровна» (раньше была у мореходов). Привели его в порядок своими средствами. В Константинополе наши были разбиты уже по большему числу кораблей. С «Корнилова» съехали все. Часть пошла на «Якуте», часть на «Ксении», а часть на французских судах для связи. В 10-х числах декабря пошли в Бизерту. К-ский и Д-ев тонули на «Бар-ледюк», задержались в Пирее, и уже на купце прибыли в Бизерту. «Ксения» шла на буксире с командой из гардов. «Якут» очень бедствовал, но энергия наших спасла корабль. Это был последний поход выпуска. Всего в плавании он пробыл около 750 дней.
В Бизерте русские суда были в карантине. Личный состав проходил через госпиталь. На форту Джебель-Кибирь под Бизертой шла работа. Создавался Морской корпус, составленный из наших Владивостокских гардов и гардов и кадет из Севастопольского Морского корпуса. Много в общую работу вложил капитан 1-го ранга Китицин, назначенный помощником директора, и наши мичманы. Большинство из них состояло на должностях отделенных начальников и младших офицеров, по учебной, хозяйственной и административной части. Работа шла, и наши показали себя с хорошей стороны, но все же их было слишком много и корпус был перегружен. Мысль о создании классов приветствовалась нами давно.
В конце мая были созданы Офицерские Артиллерийские классы на «Генерале Алексееве», в который были зачислены 10 наших мичманов, и Офицерский класс подводного плавания с 11 нашими. Там занимались, несли службу, ходили под парусами, съезжали на берег, и всюду показали себя с лучшей стороны. Но все время над эскадрой висел дамоклов меч в виде лишения пайка, то есть сокращение личного состава. Жизнь и занятия в корпусе вошли в норму. Устраивали вечера и торжественно встретили корпусный праздник. «Ксения» плавала под парусами с гардами и кадетами. Тогда же пришла печальная весть о смерти корабельного гарда Гедле[461] и застрелился мичман Юзефович[462]. В Бизерте мы встретились с нашим сотоварищем по выпуску подпоручиком Сербуловым[463], не ходившим на Восток вследствие ранения.
Но вот занятия в Офицерских классах оборвались, и слушатели были списаны в лагерь, а затем разъехались на работы. В это время разрешился вопрос с поездкой в Чехословакию. Он уже был поднят давно. 11 марта 1922 года целая партия мичманов и гардов рассталась с русской эскадрой и Морским корпусом, и отправилась в Чехословакию. По дороге остались мичман Д-сен, С-ов и М-ин. Капитан 1-го ранга Китицин уехал в Америку. По прибытии в Чехословакию часть отправилась в Прагу на юридический факультет, часть в Пршибрам в Горную академию, а большинство в Брно. Теперь многие уже кончили. Те из наших, кто в 1920 году вернулся во Владивосток, были произведены там в мичманы и получили следующие назначения: Д-ов – штурм. офицером на «Диомид», Б-ый – там же ротным командиром, Н-ов – штурм. офицером на «Патрокл», а И-ский – на «Улисс». Мичман. Александр С-ов дрался с красными на бронепоезде и был ранен, а Н-ов вдруг сделался большевиком и ушел в сопки. С падением правительства почти все эвакуировались и перешли на положение беженцев.
Выпуск рассеялся, но каждый знал, что когда заиграет большой сбор, то всем есть вокруг чего и кого снова объединиться – Русского флота и капитана 1-го ранга Китицина, и это сознание дает бодрость и помогает переносить тяжелые эмигрантские дни. С распылением и оставлением морской службы выпуск не распался, так как разделенные расстоянием и оторванные судьбой от своей специальности, мы сохранили могущественную связь – морскую идею!
Об образовании «Звена» и работе членов его писал мичман Репин[464]. Хочу добавить только о судьбе некоторых соплавателей, так как рассказ был бы неполным, если не упомянуть о судьбе выпуска в эмиграции. Умерли Пузанов[465] и Конст. Александров[466], погиб лейтенант Цветков[467], бывший нашим сменным офицером и преподавателем навигации, умер наш сменный офицер и преподаватель девиации лейтенант Рыбин, застрелился лейтенант Скупенский, ведший выпуск в должностях отделенного начальника и преподавателя сферической тригонометрии, а также ротного командира с 1915-го по 1920 год, кончил самоубийством веселый лейтенант Ремер[468], бывший на «Орле» вахтенным начальником.
Многие отошли и распылились по белу свету, но дух Морского корпуса связывает и сейчас всех в одну общую семью, которая живет надеждой воссоединиться под сенью Андреевского флага!