Открытие Морского корпуса в Севастополе в 1919 году

Темная, теплая южная ночь нежила в своих объятиях море, горы и мирно спавший на их склонах город Севастополь.

С далекого темного неба смотрели ласковые звезды в черную глубину Северной бухты, бледным светом играя в волне, омывавшей участок Морского корпуса. На широкой деревянной пристани стоял высокий, кряжистый старик Селезнев, с длинной седой бородою, подпоясанный подсумком, с винтовкой за плечами.

Страстный рыбак по профессии, вольнонаемный сторож корпуса, он с радостью вскочил бы в шлюпку и забросил удочку или сеть в темную воду залива, а тут сторожи мертвый участок горы с недостроенным зданием корпуса и офицерскими, почти никем не обитаемыми флигелями.

Но, пересилив искушение, он поправил подсумок и ружье и медленным шагом пошел с пристани на белое шоссе, ведущее с пристани к главному зданию громадного белого дворца – корпуса. В одном из крыльев высокого здания громоздились штабеля дубового паркета, кафели для печей, изразцы пола и черепицы для крыши. Старик заглянул в пустые, длинные залы, прислушался – никого… тихо. Пошел дальше своим дозором и, дойдя до левого крыла большого здания, услышал мой свисток.

В этом году я, как бывший командир роты Его Высочества этого корпуса, был назначен заведующим всем имуществом и зданиями Морского корпуса и начальником его охраны. Жил я в своей квартире в белом флигеле на берегу Северной бухты Черного моря. Здесь, под крылом Божьей милости, сохранилось в целости все мое гнездо.

В эту тихую летнюю ночь вышел я из своего флигеля на очередную проверку дозорных и услышал ответный свисток Селезнева. Я поднялся на звук, по тропинке, к сторожке, подошел к старику. Он взял винтовку к ноге и приподнял шапку.

– Все благополучно, Селезнев? – спросил я.

– Все благополучно, Владимир Владимирович.

– Ну, пойдем вместе, – сказал я.

Мы спустились в подвалы и нижние этажи флигелей, где у меня хранились дорогие стекла для окон громадного здания и медные приборы к окнам и дверям. Убедившись в целости замков и складов, мы обошли четыре офицерских флигеля на берегу. С моря дул предрассветный ветерок. Луна скрылась за черной водою. На востоке протянулась розовая полоса.

Ясное утро летнего дня. Под звуки медных горнов и звон рынд на судах поднимаются Андреевские флаги и начинается живая, суетливая работа офицеров и команды. В порту давно прогудел гудок, там стучат молотки и шипят горны, тысячи рабочих копошатся в мастерских и доках.

По рейду пробегают катера, ялики под парусами с базарным людом; на авиационном плато шумят и гудят пропеллеры, готовые к отлету; шумит, просыпается город Севастополь, бредут его граждане на службу и работу. Только на участке Морского корпуса тихо и безлюдно… как на забытом кладбище. Белый высокий дворец тянет свои стройные колонны в голубое утреннее небо, как бы прося у него пощады, спасения от неминуемой гибели разрушения. Корпус! Где твой директор?.. Где твои кадеты, где учителя?

Морской корпус, рожденный Царями, убитый революцией. Скажи, ты погиб навсегда или явится сильный и смелый и кровью сердца своего, любящего Родину, вольет в тебя жизнь? Так думал я в это утро, сидя у себя в белой столовой за дубовым прадедовским столом, накрытым камчатской скатертью, и пил из севрского фарфора с гербами прибалтийских рыцарей ячменный кофе с ситным хлебом.

Со стен смотрели на внука портреты предков в овальных золоченых рамах. Солнце заглядывало в комнату и шаловливыми зайчиками бегало по хрусталю, серебру и никелю журчащего самовара, по шкапу красного дерева, с дорогой старинной посудой. Ярко сверкал паркет, крепко натертый воском.

В продолжении шестнадцати лет прослужил я в Морском корпусе в Петербурге и в Севастополе, начав воспитательную деятельность еще в мичманском чине при адмирале Чухнине. Я видел своими директорами адмиралов Римского-Корсакова, Воеводского, Русина, Карцева и Ворожейкина. Все зимы учил и воспитывал кадет и гардемарин в стенах родного мне корпуса; а каждое лето уходил в плавание со своими воспитанниками на судах отряда Морского корпуса в своих и заграничных водах.

За эти 16 лет я прошел через все офицерские должности в корпусе до ротного командира включительно. Корпус украсил мундир мой всеми орденами до Святого Владимира включительно; баловал меня приказами, наградами, дарил счастье, высокую честь и полное духовное удовлетворение в служении родному флоту, воспитывая и образовывая для него славных, доблестных морских офицеров. Сколько сотен таких прошло через мои руки, и как бесконечно дорога мне их благодарная память!

Вот я в Севастополе – командир роты Его Высочества; в этой роте должен был воспитываться Наследник Цесаревич. Апогей мечты всякого воспитателя! И вдруг… грянула революция… Закрыли любимый корпус. Разлетелась золотая мечта. По той же причине, только позже, закрыли Отдельные гардемаринские классы и Петроградское Морское училище…

Кто я? Заведующий зданиями Морского корпуса, хранитель его богатств, его священных традиций, морского духа, его памяти, его реликвий. Это все, что досталось мне за 16 лет педагогического труда, самой высокой, искренней, горячей любви к корпусу и к его детям-воспитанникам.

Взглянув в окно, я вдруг увидел, что с моря, мимо каменного форта, идет небольшой изящный пароход под Андреевским флагом, по типу похожий на яхту. Яхта под военным флагом вышла уже на рейд и стала на якорь. Вскоре у правого трапа закачался полированный катер. В него вошли три человека, и катер отвалил от борта, взяв курс на Морской корпус… Я встал с кресла и, не отрываясь, смотрел в бинокль.

«Что это за судно? – подумал я. – И кто на нем?.. А ведь они к нам!»

Катер быстро поглощал пространство. Спускаюсь я из флигеля по дорожке на пристань, с тяжелой связкой ключей. Едут гости; иду их встречать. Кого только не встречал я на этой пристани: и Государя Императора Николая II, и Наследника Цесаревича, и адмирала Колчака, и министра генерал-адъютанта Григоровича, и адмиралов Русина и Карцева, и множество других… Кого-то Господь посылает теперь и что привезут эти люди с собою? А они уже у пристани, и все трое выходят ко мне.

Впереди идет молодой офицер, в черной тужурке, с погонами старшего лейтенанта, с углом из ленты русского национального флага на рукаве. Стройный, небольшого роста, плотно и крепко сложенный, с открытым русским лицом, в рамке черных волос, подстриженных бархатным ежиком, над большим, широким лбом упорного и сильного характера. На висках чуть-чуть серебрятся густые черные волосы. Энергичный рот под щеткой черных усиков, «а-ля америкэн», сияет мне навстречу белыми зубами, сердечно-радостной улыбкой.

На лице, обветренном и загорелом, под дугой черных бровей, блестят энергией и волей полные жизни, темно-карие глаза.

Он протянул мне руку и громким, бодрящим голосом сказал:

– Здравствуйте, Владимир Владимирович! Не узнаете своего бывшего воспитанника?

– Машуков![230] Николай Машуков? – воскликнул я радостно. – Узнаю, конечно, узнаю! – И горячо пожал его руку.

И перед моим духовным взором протянулся длинный ряд желтых, полированных конторок, в большом ротном зале Петербургского Морского корпуса; за одной из них, в синей голландке с белыми погончиками, сидел прилежный, кропотливый кадетик, разбираясь в книге флотов всего мира, составляя таблицы сравнительных боевых сил артиллерии, брони, судового состава, изучая национальные флаги и сигналы. Точный, исправный, религиозный, с чистой душой и горячим сердцем, в те юные еще года уже так пламенно любивший Русский флот и свою великую Родину.

– Еще бы не помнить! Вы и тогда уже выделялись среди кадет, – сказал я и еще раз крепко пожал его руку. – Уже старший лейтенант, плаваете, где? на чем?

Он повернулся к морю, указал рукою на стоявшую на рейде яхту:

– Вот мой корабль. Я командир вспомогательного крейсера «Цесаревич Георгий»[231], доставил в Севастополь Его Превосходительство генерала Ставицкого[232], – он представил мне одного из своих спутников, – и полковника английской службы Юнга, – указал он на другого.

Мы представились друг другу. Затем Машуков объяснил мне цель их приезда. Русский генерал и английский полковник попросили меня показать им все здания и кладовые корпуса; я повел их для осмотра. Машуков следовал за нами. Гости мои долго, добросовестно осматривали флигеля, склады и главное здание корпуса на горе, записывали данные, переговаривались между собою. Оказалось, что они приехали искать свободные здания под боевое снаряжение армий, действующих на Юге России, предполагали отдать Морской корпус Красному Кресту.

После осмотра я проводил комиссию на пристань. По пути Н.Н. Машуков спросил меня:

– Как вы думаете, Владимир Владимирович, можно было бы теперь открыть корпус?

Вздохнув, я ему ответил:

– Эх, Николай Николаевич! Столько сюда приезжало людей и комиссий, чтобы открывать «приют для беженцев», «симферопольский университет», разные «склады», теперь «Красный Крест» или Морской корпус, но до сих пор еще никому ничего здесь открыть не удалось. Зданий и материалов на многие миллионы; все сохранено в полном порядке, есть чем работать, да некому поднять это большое трудное дело. Конечно, было бы великое счастье, если б Морской корпус снова ожил на этой, ныне мертвой горе, но пока – это всего лишь мечта.

Сверкнув на меня темно-карими глазами, Машуков сказал:

– Я попробую осуществить эту мечту!

– В таком случае торопитесь, дорогой Николай Николаевич. Не дайте уйти корпусу от родного флота! – сказал я ему.

Миссия простилась. Вошли в катер, и он, застучав мотором, в белой пене волны, быстро уходил от корпусной пристани.

Старший лейтенант Машуков приветливо помахал мне рукою, привет был и Морскому корпусу, который он принял в свое сердце в эту минуту и жизненной силой своей захотел и его вернуть к жизни.

Волшебный кораблик, принесший на борту своем судьбу Морского корпуса, судьбу, которая вошла в сердце его командира и водила его рукою, волей и умом, был пароходом общества РОПИТа (Русское Общество Пароходства и Торговли) «Цесаревич Георгий». Он был взят белым командованием для военных действий по освобождению Родины от красного разрушения. Его вооружили тремя 75-мм пушками, и Андреевский флаг взвился за его кормою.

Матросами этого корабля были казаки, юнкера, гимназисты и реалисты Армавирской, Екатеринодарской, Керченской и Ялтинской гимназий, словом, вся та пылкая и честная молодежь, которая не могла спокойно взирать на то, как терзали их Родину-мать злобные, разрушительные силы; та белая молодежь с различных фронтов, которая не жалела ни молодой жизни своей, ни горячей крови для спасения Родины.

И не приди этот корабль в тот год и в тот день в Севастополь, не было бы Морского корпуса ни в этом городе, ни в Бизерте; и те славные и милые юноши и мальчики, которые сейчас имеют высокую честь быть мичманами, гардемаринами и кадетами Русского флота, остались бы гражданами самой страшной, кошмарной республики, которой нет подобной на всем земном шаре.

Спустя несколько дней Н.Н. Машуков приехал снова ко мне в гости уже запросто. Я созвал свою семью и познакомил его с нею. Н.Н. Машуков долгие часы говорил, и с жадностью слушали мы все его живые, славные рассказы о победоносной защите Юга России, Кавказа, Украины, Крыма; но жаднее всего слушали мы его мечты, его широкие планы и смелые проекты об открытии родного нам и любимого всей семьей моей Морского корпуса.

Перед тем как уехать, Н.Н. еще раз прошел со мною по зданиям корпуса; по пути обсуждая размещение кадет, штаты и откуда брать оборудование мебелью и книгами, которые ликвидационная комиссия корпуса в 1918 году сдала во временное пользование училищам города Севастополя. Обсудив все подробно, дошли мы до пристани, и моторный катер унес моего дорогого гостя на его корабль. Вечером «Цесаревич Георгий» снялся с якоря и пошел в Новороссийск.

11 июля 1919 года. Рейд города Новороссийска. Стоит на якоре «Цесаревич Георгий». В своей командирской каюте, за письменным столом, сидит старший лейтенант Машуков и быстрыми, ловкими пальцами бьет по клавишам пишущей машинки. Бегут печатные строчки, скрипит бумага, звонит колокольчик. Брови командира сдвинуты, на лбу между ними глубокая складка, темные глаза серьезны, бегают по строчкам. На лице волнение. Сердце горит.

Он пишет рапорт по начальству об открытии Морского корпуса и вкладывает в каждую строчку всю свою душу, всю горячую любовь свою к флоту и все надежды, что его поймут, оценят его мысли и дадут средства воплотить мечту. Проходит час, проходит другой. Рапорт готов. Вот что писал Машуков:

«Доношу Вашему Превосходительству, что, сопровождая две миссии, из которых одна возглавлялась начальником Новороссийской базы генерал-майором Ставицким, а другая – английская, с полковником Юнг, имевшие своей целью осмотр всех свободных складов и зданий в городах Севастополь и Феодосия на предмет занятия их под боевое снабжение армий, действующих на Юге России, и под канцелярии и жилые помещения служебного персонала, узнал я, что для этой цели были предназначены к осмотру и здания Севастопольского Морского корпуса.

В разговоре генерал-майор Ставицкий и полковник английской службы Юнг высказывали свои взгляды, что совершенно необходимо здания Морского корпуса передать Красному Кресту. Самый факт, что здания Морского корпуса были включены в число тех сооружений, которые предполагалось использовать не по своему прямому назначению, меня глубоко поразил.

В момент, когда в самом интенсивном порядке напрягаются все силы патриотически настроенных граждан для восстановления Великой России и ее военной мощи, поднимается вопрос об использовании зданий единственной Морской школы, которой мы в настоящее время располагаем не по назначению.

В этом я вижу влияние общественной мысли, существовавшей у нас, вполне естественно, до начала ХХ века и, как ни странно, до первых дней революции, полагая, что не встречу возражений, если возьму на себя смелость утверждать, что в школах наших и гражданских и военных никогда не внушалось сознание, что величие нашей Родины лежит и на морях.

Можно ли после этого удивляться, что школьники, сделавшись со временем государственными людьми, не могут судить о значении флота, а значит, и о тех требованиях, которые ему можно предъявлять. И это после Русско-японской войны, когда вся надежда была на эскадру вице-адмирала Рождественского, гибель которой не замедлила привести Россию к Портсмутскому миру. И это после того, как единственно оставшиеся у нас после Русско-японской войны корабли в 1909 году были заперты в Кильской бухте германским флотом и Россия подписала акт аннексии Боснии и Герцеговины.

Было ли бы это возможно при наличии у нас сильного флота и особенно в славные времена адмирала Сенявина? Ни от кого не секрет, что в Русско-германскую войну правый фланг наших армий опирался на флот и неуспехи флота немедленно влекли за собою неуспехи и армии (Либава, Рига, Моонзунд, Ревель, Ганге-Удд) и т. д. Смогли ли бы удержать Петроград при отсутствии флота? Неужели успехи нашей Кавказской армии в Закавказье были бы столь значительны, если бы наш флот не владел бассейном Черного моря? Добровольческая армия до взятия союзниками Дарданелл и Босфора получала боевое снабжение, снаряжение только морем и т. д.

Но этих всех примеров, видимо, недостаточно, если производится покушение на нашу единственную Морскую школу. Неужели нам нужны еще большие потрясения, дабы вывести нас из состояния равнодушия, дабы вспомнить об уроках и правде, которым и поучают нас история и опыт? В те минуты обдумывать и соображать будет поздно! Для воспитания офицеров армии необходим значительно более краткий срок времени, нежели для воспитания офицеров флота, для каковой цели необходимо минимум три года, при соответствующих плаваниях. Наличие же одних желаний, мужества и геройства не смогут вполне заменить незнания в морских вопросах и того высокого сочувствия чести Отечества, которое обязаны поддерживать и развивать в личном составе (вернее, в народе) правительственные органы. Недостаточность такого воспитания и позднее открытие специальных школ во флоте проявляется лишь в момент несчастья.

Даже держава Украинская за время своего недолговременного существования, отдавая должное флоту в судьбе государства, и та открыла Морское училище в городе Николаеве, куда собирались все бывшие воспитанники Морского корпуса и Гардемаринских классов. Любая стратегия в своей главе о личном составе учит: личный состав всякого флота есть фундамент, на который опирается все ведение войны. Изречение Фаррогута: «Железные сердца на деревянных судах», являющееся непреложной истиной, требует пояснения в том смысле, что «железное сердце» не изобретается, а его нужно воспитать во времени.

Имея прекрасный личный состав, мы будем иметь и флот, который, в случае нужды, государство сможет и отремонтировать, и построить, и купить в более короткий срок. Личный же состав не купишь ни за какие деньги. Каждый потерянный день ставит государство все в более и более тяжелое положение, и особенно относительно того момента, когда оно найдет нужным восстановить свои поруганные часть и достоинство и иметь вес в международном масштабе.

Все вышеизложенное приведено мною на тот предмет, дабы дать возможность Вашему Превосходительству ознакомить с мыслями рядового плавающего морского офицера Добровольческой армии всех тех лиц, стоящих у кормила власти, кои судьбой призваны в настоящее время вести наше Отечество по пути возрождения; а также и тех руководителей государственной казны, которые в порыве государственного патриотизма, сберегая деньги, не знают, что для первого лишь выпуска морских офицеров нужно минимум три года. Потому каждый день промедления вызывает излишнее торможение в росте государственной мощи; а значит, и отдаляет момент, когда Родина наша займет подобающее ей место среди других держав Европы. Старший лейтенант Машуков».

Во дворце на Екатерининской улице города Севастополя, в большом кабинете Командующего Черноморским флотом, за письменным столом сидел сухощавый, бронзовый от загара брюнет, с энергичным лицом, смелый и прямой контр-адмирал Саблин[233] и разбирал рапорты и бумаги.

Утреннее солнце сквозь желтые шелковые занавески золотило всю комнату янтарным полусветом и вносило радостное, бодрое настроение в душу адмирала. В эту счастливую минуту, по докладу молодого флаг-офицера, был приглашен в кабинет старший лейтенант Машуков, только что прибывший из Таганрога.

– Здравствуйте, Николай Николаевич, чем могу быть вам полезен? – спросил его Командующий флотом.

– Ваше Превосходительство, – ответил Машуков, – вы любите Морской корпус и желали бы его открытия?

– Да, я очень люблю Морской корпус и для него готов на все. Что же нужно для его открытия?

– Деньги, Ваше Превосходительство.

– Много?

– Так точно, много! Надо застеклить одно крыло главного здания, настлать паркет, навесить двери, провести освещение, водопровод, отопление и установить динамомашины.

– Много я не могу, – ответил адмирал Саблин, – у меня в распоряжении всего сто тысяч рублей, но все, чем я располагаю, я отдаю вам на Морской корпус.

И, не теряя ни минуты времени, он взял бланк Командующего, написал предписание казначею порта о выдаче старшему лейтенанту Машукову 100 000 рублей. Радостный и довольный, благодарил Машуков адмирала, а затем продолжал:

– Есть еще одна просьба, Ваше Превосходительство. Так как прием должен быть срочный, а достраивать корпус будут сравнительно долго, то поместить гардемарин и кадет придется сперва в офицерских флигелях. Там будут их классы и спальни, а столоваться им уже негде.

Так я полагаю просить, Ваше Превосходительство, не найдете ли возможным уступить корпусу во временное пользование личную вашу резиденцию – дачу «Голландию», в которой мы устроили бы столовую и кухню для питания двух рот и служащих, которым негде было бы столоваться.

Адмирал Саблин взял другой бланк, написал приказ, что летняя дача Командующего Черноморским флотом с садом и службами переходит во временное пользование Морскому корпусу. И, подписав его, передал Машукову.

– Вот, – сказал он, – для Морского корпуса мне ничего не жалко, ему я готов отдать все; вот вам деньги, дача, орудуйте, и желаю вам успеха.

Машуков сердечно поблагодарил, откланялся и, окрыленный радостным порывом творчества, полетел в казначейство, где получил 100 000 рублей, оттуда в порт, к главному строителю Севастопольского порта полковнику Заборовскому[234]. Передал ему все эти деньги, просил теперь же составить смету на все нужные корпусу работы и спешно начать их.

В одно июльское утро 1919 года из Новороссийска, со своим рапортом, прибыл в Таганрог старший лейтенант Машуков. С портфелем, туго набитым проектами, расчетами, сметами и донесениями, шел он бодрой, молодой походкой по улицам Таганрога и, дойдя до перекрестка, вошел в дом – канцелярию Главнокомандующего, генерала Деникина. Там его обступили контр-адмирал Тихменев[235] – помощник начальника Морского управления, капитан 2-го ранга Пилипенко[236] – по финансовой части и Пашкевич[237] – начальник Оперативной части. Все очень сочувственно отнеслись к Машукову, к его мечте – открыть корпус в Севастополе, обещали свое содействие.

Дверь отворилась, и Машуков вошел. В просторной комнате, на стуле за столом, сидел высокий, ширококостный, крепкий сибиряк, одетый в защитного цвета рубаху-гимнастерку, со вшитыми на плечах золотыми погонами с двумя черными орлами. Талия охвачена широким желтым кожаным поясом, на нем кобура с револьвером.

Высокий белый лоб, в рамке седеющих, коротко стриженных волос, белел над черными бровями и загорелым лицом. Темные, щеткой, усы лежали над мягкими, но властными губами. Золотым пенсне он вооружил свой крупный, характерный нос и накрыл стеклами темный бархат умных, выразительных глаз. Он поднял голову на вошедшего. Искорки недоверчивой иронии блеснули на собеседника в его черных зрачках.

– Ну, что вы там опять придумали? – спросил адмирал Герасимов[238].

– Разрешите, Ваше Превосходительство, представить вам свой рапорт об открытии теперь же, в срочном порядке, Морского корпуса в Севастополе, – ответил Машуков, положив свой длинный, обстоятельный рапорт перед начальником. – Я прошу, Ваше Превосходительство, ознакомившись с моим рапортом, доложить его Главнокомандующему.

В Севастополе Командующий флотом контр-адмирал Саблин дал мне уже 100 000 рублей, деньги эти мною переданы строителю порта полковнику Заборовскому.

Знаменитый, принадлежащий ныне истории Морского корпуса рапорт старшего лейтенанта Машукова дошел до генерала Деникина, был им утвержден. Финансы были проведены в срочном порядке. Машуков уехал в Севастополь.

Наладив дело в порту, Н.Н. Машуков примчал опять ко мне в белый флигель и, радостно волнуясь, рассказал мне все свои удачи и труды по открытию корпуса. Показал мне приказ Главнокомандующего о том, что он – старший лейтенант Машуков – назначается заведующим делами Морского корпуса в Севастополе, с оставлением в должности командира вспомогательного крейсера «Цесаревич Георгий».

Вся работа по открытию Морского корпуса возлагалась персонально на Н.Н. Машукова. Семья моя радостно приветствовала Н.Н., поздравляла его с таким блестящим успехом; приветствовала, как спасителя корпуса, дававшего ему новую жизнь, вырвавшего его достояние из чуждых флоту рук.

В этот день мы опять пошли в обход по всем зданиям корпуса, намечая, где и как разместить гардемарин, кадет, воспитателей и служителей. Обошли также дачу Командующего флотом в цветущем саду «Голландии», перешедшей во владение корпуса.

Закончив подробный осмотр и распределение, мы спустились на пристань, где поджидал его моторный катерок. На пристани старший лейтенант Машуков сказал мне:

– Зная вас, дорогой Владимир Владимирович, как достойнейшего и опытнейшего воспитателя Морского корпуса, я и теперь надеюсь, что вы не откажетесь взять в командование одну из рот открываемого мною корпуса?

Я искренно пожал протянутую мне руку и ответил:

– Дорогой Николай Николаевич, вся жизнь моя, силы, опыт и знания были всегда посвящены Морскому корпусу и судам его отрядов, на которых я плавал со своими воспитанниками-гардемаринами и кадетами, и я, с величайшим удовольствием, возобновлю мною любимую, насильно прерванную деятельность и службу, с радостью буду вновь служить Морскому корпусу до последних сил.

6 сентября 1919 года разлетелись по всему южному краю России объявления о приеме в корпус на 260 вакансий юношей и мальчиков. Этими объявлениями старший лейтенант Машуков связал себя и своих начальников нравственными обязательствами по отношению к Морскому корпусу; сделал это умышленно, чтобы не было путей к отступлению.

И с этой минуты два с половиной месяца днем и ночью не покладая рук работал Н.Н. Машуков, носясь из Таганрога в Новороссийск, оттуда в Севастополь, в Одессу, в Земский Союз, в Дамский комитет, в Красный Крест, прося, уговаривая, настаивая и требуя средств на пропитание, обмундирование и обучение будущих гардемарин и кадет. Хлопочет он о возвращении из гимназий Севастополя классной мебели, учебной библиотеки, взятой во временное пользование из Морского корпуса. Училищные советы сопротивляются; требуют бумагу из Ростова-на-Дону. Машуков несется в Ростов и возвращается с предписанием. Мебель и книги спасены. Ночью в каюте своего корабля он составляет сметы и вычисляет необходимые суммы, количество белья, одежды, обуви, вооружения; а днем простаивает в долгой очереди в комиссии по просмотру и сокращению штатов: комиссии из девяти генералов, не сочувствующих старшему лейтенанту.

– В штате корпуса есть барабанщики. Зачем вам барабанщики? – спрашивают генералы. – Будите кадет голосом.

На заседании у генерала Деникина в Таганроге сам Главнокомандующий предложил старшему лейтенанту Машукову возглавить открытый им Морской корпус и хотел назначить его директором корпуса. Но честный, деликатный и скромный Н.Н. Машуков наотрез отказался от этого почетного места, доложив, что на таком посту стоял всегда опытный и уважаемый флотом адмирал, а что он еще слишком молод и не имеет опыта для воспитания юношей. Генерал Деникин оценил его скромность и обещал рассмотреть список кандидатов-адмиралов. Н.Н. Машуков предполагал стать инспектором классов корпуса. Просил меня взять на себя преподавание морского дела как в гардемаринской, так и в кадетской ротах, говоря, что эта наука, самая важная, родная и близкая всякому моряку, должна преподаваться с детства, чтобы внушить кадетам любовь к родному флоту и морю. Я, конечно, с радостью согласился, так как любимым делом моим было преподавать, да и морское дело мне было хорошо знакомо как преподававшему эту науку в Петроградском Морском корпусе в течение многих лет.

Затем Н.Н. Машуков поручил мне, до приезда нового заведующего хозяйственной частью, начать наем прислуги корпуса, согласно утвержденным штатам. Пробежав еще раз по всем зданиям корпуса, который для него становился «родным детищем» и дорогой, неусыпной отеческой заботой, Николай Николаевич снова уехал на свой корабль, которым он так доблестно помогал Белым Орлам бороться против красного дракона. О чем красноречиво гласил приказ генерала Деникина: «Командиру вспомогательного крейсера «Цесаревич Георгий», старшему лейтенанту Машукову Добровольческая армия обязана рядом ценных услуг (21 мая 1919 г.)».

100 000 рублей, данные с таким добрым желанием контр-адмиралом Саблиным, стали превращаться в работу, а мертвый участок Морского корпуса начал потихоньку снова оживать. Стук молота, визг пилы зазвучали на горе в главном здании. Каменщики проламывали дверь в белой стене, ограждавшей «Голландию» от корпуса. К пристани стали подходить баржи на буксирах с мастеровыми и материалами из порта. Приезжал полковник Заборовский. В белый флигель ко мне стали приезжать просители наниматься на разные должности в корпусе.

Светлая радость быть снова командиром роты, преподавать любимое дело, видеть родных кадет на строевой площадке между флигелями разбудила во мне вновь былую энергию созидания и бодрость жизни, и я носился по участку, наблюдая за новой жизнью и работой, принимая на пристани людей и материалы. Так бежали дни за днями.

В один из приездов ко мне Н.Н. Машукова, по его просьбе, дал я ему прекрасную фотографию Морского корпуса в Севастополе. Это был высокий, длинный, с белыми колоннами и астрономическим куполом дворец на высокой горе, сходящий сотнями ступеней к берегу моря. Эту прекрасную фотографию еще недостроенного корпуса Н.Н. Машуков развернул на столе в каюте «Цесаревича Георгия» перед генералом Деникиным и воскликнул:

– Ваше Превосходительство, вот какое дивное здание пропадает! Помогите его достроить – это Морской корпус!

Главнокомандующий залюбовался этим зданием и спросил Машукова:

– Много вам надо денег на его достройку и прием воспитанников?

– Семнадцать миллионов, Ваше Превосходительство! – ответил Машуков.

– Я вам верю. Давайте бумагу. Я вам дам, – сказал генерал Деникин и подписал поданную старшим лейтенантом Машуковым «смету на достройку корпуса».

Н.Н. был в полном восторге. Темно-карие глаза его ликовали; за спиной развертывались сильные орлиные крылья, руки были развязаны, свободна была творческая воля. Громадные, сильные деньги были в руках, а в них жизнь любимого детища. Хотелось выбежать на палубу и, обратясь лицом к Севастополю, прокричать громким ликующим голосом: «Ура! Да здравствует Морской корпус!!! Ура!»

14 октября 1919 года к часу доклада и приема у Главнокомандующего в Таганроге в приемной комнате собрались офицеры штаба. Разговор коснулся открываемого Морского корпуса, которым теперь интересовался весь флот.

Сегодня решался выбор директора корпуса, который все еще не был назначен. Среди присутствующих звучали имена адмиралов Ненюкова[239], Зеленецкого[240], Остелецкого[241] и Евдокимова[242].

В зал выходили две двери. Одна вела в кабинет вице-адмирала Герасимова, другая – к генералу Деникину.

Первая дверь отворилась, и на пороге появился адмирал Герасимов, держа в руке доклад и приказы по Морскому ведомству. Офицеры штаба стали просить адмирала о назначении директором Ненюкова или Зеленецкого. За золотым пенсне янтарной искоркой блеснули на них темно-бархатные глаза, и властные губы еле замет-но улыбнулись. Адмирал прошел во вторую дверь. В приемной водворилась тишина ожидания. Через четверть часа дверь из кабинета генерала Деникина отворилась и в приемную вышел адмирал Герасимов.

Хлопнув широкой загорелой рукой по докладу, он сказал:

– Готово. Директор назначен.

Офицеры встали и с любопытством обступили его.

– Кто же, кто? – послышалось со всех сторон. – Зеленецкий или Ненюков?

– Контр-адмирал Ворожейкин, – ответил начальник Главного морского управления, и янтарек опять заиграл в бархате глаз.

– Как?.. Почему? – спросили офицеры.

– Он детей любит, пусть их и воспитывает, – ответил адмирал Герасимов и, улыбнувшись доброй улыбкой, прошел к себе в кабинет, оставив в приемной удивленных офицеров, безмолвно смотревших друг на друга.

В тот же день был издан приказ о назначении директора Морского корпуса, и копия этого приказа срочною почтою полетела в Севастополь контр-адмиралу С.Н. Ворожейкину; и, когда она попала ему в руки, бывший директор Морского корпуса снова приехал на родной ему участок и начатую им великую постройку и, встреченный мною на знакомой ему пристани, вошел вновь в свою прежнюю директорскую квартиру, прошел все, пустые еще комнаты, вышел со мною на балкон с белыми колоннами.

В ту же минуту на соседней горе Братского кладбища ударил колокол пирамидального храма.

– Ваше Превосходительство, ваше возвращение в корпус свершается под звон колоколов, – сказал я адмиралу.

Долетел приказ о назначении директора Морского корпуса и до Машукова, и задумался он над ним глубоко. Вспомнилась далекая Одесса. Радостная, ликующая и нарядная в дни освобождения от большевиков. Благодарная своему освободителю, она устраивает генералу Деникину торжественную встречу; праздник в честь его и вечером парадный спектакль в большом театре. Блестящий зал переполнен нарядной публикой, хрустальные люстры льют снопы радужного света на партер и переполненные ложи.

В Царской ложе сам Главнокомандующий, а рядом в соседних – его свита. Капельмейстер взмахнул палочкой, люстры погасли, зажглась лампа и медленно поднялся бархатный занавес с золотыми шнурами. Волны могучей русской музыки полились по залу, поднимаясь по ярусам к высокому потолку. Шла опера «Князь Игорь». Во время первого антракта в свитской ложе сидели на бархатном диване два вице-адмирала, Герасимов и Ненюков, тут же находился и Н.Н. Машуков. Разговор шел о назначении директора Морского корпуса.

– Сходите в партер, Николай Николаевич, и поищите контр-адмирала Зеленецкого и уговорите его принять пост директора, – сказали адмиралы старшему лейтенанту Машукову.

Он с радостью бросился в зал, где среди блестящей публики отыскал адмирала Зеленецкого и, после недолгого уговора, добился его согласия. Вернувшись в свитскую ложу, доложил о результате пославшим его адмиралам.

Поздно ночью, по окончании оперы, проезжая на судно по иллюминированному городу, все радовался, что «его кандидат» прошел в директора открываемого им корпуса… и вдруг теперь… такая неожиданная перемена!..

Тем же приказом Главнокомандующего от 14 октября 1919 года старший лейтенант Машуков был произведен в капитаны 2-го ранга за громадные труды, положенные им на открытие Морского корпуса, а благодарный флот сделал его командиром крейсера «Алмаз»[243].

В новых погонах явился на участок Морского корпуса молодой капитан 2-го ранга. Вошел в свою канцелярию заведующего делами Морского корпуса, где писались уже списки новых гардемарин и кадет.

Втроем, директор корпуса, Н.Н. Машуков и я – командир роты, обошли мы все работы, здание и дачу «Голландию». Работы шли полным ходом и должны были бы порадовать сердце их основателя; но капитан 2-го ранга Машуков был настроен печально в этот приезд свой. Не прошли в корпус его кандидаты в директоры, и это так огорчило самолюбивое и гордое сердце молодого организатора, что он отказался от инспекторства и, простившись с нами, возвратился вновь на свой крейсер «Алмаз».

Прощаясь с ним на корпусной пристани, я просил Н.Н. Машукова рекомендовать хороших офицеров воспитателями кадет вверенной мне роты. Николай Николаевич выполнил это блестяще из любви к корпусу и доброй памяти о своем воспитателе.

Классы и спальни своей роты я украсил коллекциями фотографий из жизни флота и кадет в Петроградском корпусе. Вокруг этих картин и фотографий были скрещенные весла, спасательные круги, якоря, канаты, тросы, анкерки, словом, все, что могло им дать понятие о службе и жизни моряков и вселить интерес к кораблю и морю.

Выйдя однажды на балкон своей квартиры, я увидел, что с пристани по дорожке к флигелям поднимается пожилой человек – сутулый, в сером штатском костюме, с трудом идущий в гору. Он остановился, чтобы передохнуть, и, подняв голову, посмотрел на мой балкон. Я увидел белое лицо с седоватой, клинышком бородкой и усами. Я сбежал к подъезду и, подойдя к господину в штатском, вдруг узнал генерал-майора Завалишина[244].

Александр Евгеньевич поздоровался со мной дружелюбно, как с долголетним сослуживцем по Петербургскому Морскому корпусу, и сообщил мне, что ездил в Таганрог и имеет из Ставки назначение заведующим хозяйственной частью корпуса.

Со следующего дня я, по распоряжению Н.Н. Машукова, стал сдавать генералу Завалишину здания, склады имущества и служителей, и из хранителя и заведующего корпусом вновь превращался в ротного командира. А.Е. Завалишин, бывший много лет опытным начальником громадного хозяйства богатейшего корпуса в Петрограде, сразу осмотрелся на новом месте. Появился белый китель, золотые погоны, крест Святого Владимира и золотой орел морской академии; бодрый вид, быстрые и решительные распоряжения.

Создалась хозяйственная канцелярия, появился смотритель-казначей, молотки и пилы зазвучали бодрее; в «Голландии» появилась хозяйка – уважаемая старушка госпожа фон Брискорн. Появились утки, куры, коровы, овцы и поросята. Жизнь забила ключом и струилась из всех дверей и окон белых зданий, поджидая тех юношей и мальчиков, для которых и строились эти здания, стучали молотки и пилы и была вся эта суета и работа.

Приехал с семьею и поселился во флигеле инспектор классов – академик, капитан 2-го ранга Н.Н. Александров[245], младший врач Тихомиров, старший врач Н.М. Марков[246] вновь устроил образцовый лазарет и аптеку. Прибыл законоучитель и настоятель церкви корпуса – протоиерей отец Александров. И начали съезжаться молодые офицеры-воспитатели со своими семьями и заселять все флигеля. Преподавателями были приглашены учителя местных гимназий и реального училища. Специальные морские предметы преподавали Александров, Кольнер и я. Первый – высшую математику, второй – артиллерию и я – морское дело в обеих ротах.

Наконец, труды двух ротных командиров были закончены и ротные помещения приведены в полный порядок. За день до открытия корпуса из разных городов Юга России съехались, наконец, так желанные молодые гости на участок Морского корпуса; съехались, чтобы в нем получить свое образование и через него приобщиться к великой и славной семье русских военных моряков и сродниться с корпусом, как с родной матерью, воспитавшей их.

Приехавших быстро переодели в форменное платье (к сожалению, оно не было ни по цвету сукна, ни по выкройке русским). Оно было зеленое, военно-английское и синее – морское французское; но все же это была форма, и форма военная, с великим трудом добытая Н.Н. Машуковым в те тяжелые для России времена.

Наступило утро торжественного дня 17 октября 1919 года.

К 11 часам утра из Севастополя и его окрестностей к пристани Морского корпуса стали съезжаться родители и близкие вновь принятых кадет и гардемарин. Они прибывали на паровых катерах корпуса и на частных яликах под веслами и парусами. На военных моторных катерах подходили приглашенные офицеры Черноморского флота и новый Командующий флотом – вице-адмирал Ненюков, и Главный командир портов Черного и Азовского морей – контр-адмирал Саблин.

Все прибывшие гости двинулись по белому шоссе на гору к главному зданию Морского корпуса и, поднявшись, входили во временную церковь, разукрашенную живыми цветами и свежими зелеными гирляндами лавра и туи. Между листвой и цветами мерцали лампады и золотые огоньки восковых свечей. Перед Царскими вратами в праздничных ризах стоял епископ Веньямин, митрофорный протоиерей отец Георгий Спасский, настоятель церкви корпуса отец Александров и другие священники севастопольских церквей. Командующий флотом занял свое место, рядом с ним встал директор Морского корпуса контр-адмирал С.Н. Ворожейкин, за ними адмиралы и офицеры флота и корпуса. Справа и слева перед иконостасом стояли во фронте гардемарины и кадеты. За ними родные и близкие.

Молились священники, вновь принятые питомцы, молились их воспитатели; но горячее всех была молитва родителей, привезших этих юношей и мальчиков. Оторвав их от своего сердца и отчего дома, они отдавали их под кровлю корпуса на руки офицеров-воспитателей. Сверху обнимал их голубой купол неба, снизу под горой плескалось синее море. Молитвы сменялись молитвами. Засверкало золотом святое Евангелие. И вновь песнопения и «многая лета» защитникам Родины, оберегавшим землю, на которой стоял этот корпус, и творцу этого корпуса и его молодым питомцам.

К кресту потянулось начальство, офицеры, гардемарины, кадеты, за ними приложились родные и близкие. Духовенство обошло флигеля, где находились ротные классы и спальни, и окропило их святой водой. На площадке грянула музыка севастопольского полуэкипажа. Ротные командиры повели свои роты в главное здание корпуса, где в единственной пока достроенной зале были накрыты столы к торжественному обеду. Большой гастроном и тонкий знаток кулинарного искусства, прекрасный хозяин – устроитель пиршеств, – генерал-майор Завалишин сумел в столь краткий срок соорудить столы, накрыть их скатертями, украсить вазами с цветами, уставить яствами и винами во славу корпуса и флота.

Флот, корпус и гости-родители разместились за длинными столами в белой и светлой зале. Старший священник благословил трапезу; зашумели скамьи, ложки, вилки, ножи, и веселый, шумный говор наполнил зал. В соседней галерее играл оркестр вальсы и марши. После второго блюда наполнились вином стаканы и начались тосты и здравицы за великую, единую, неделимую Россию, за генерала Деникина – Главнокомандующего Белой армии, за доблестных защитников Крыма, за командующего флотом, за создателя 3-го Морского корпуса капитана 2-го ранга Н.Н. Машукова.

Громкое «Ура!» оглашало большую белую залу и неслось по галереям, обвивая высокие колонны. Бодрящий туш играл оркестр после каждого чествования. Наконец, встал сам виновник торжества капитан 2-го ранга Машуков и, подняв высоко бокал вина, голосом бравого командира произнес свое приветственное слово во славу векового корпуса и его юных питомцев. Он закончил свою речь словами:

– Знаете ли вы, гардемарины и кадеты, знаете ли вы, уважаемые родители этих юношей, кому вы обязаны открытием Морского корпуса, в котором ваши дети получат высшее специальное образование и станут доблестными офицерами славного Русского флота? Вы обязаны этим счастьем контр-адмиралу Саблину, который в бытность свою Командующим флотом, не задумываясь, дал мне все имеющиеся у него средства и место его личного отдыха – дачу «Голландию» для открытия горячо им любимого корпуса. Пью за здоровье контр-адмирала Саблина!

Громовое «Ура!» пронеслось по залам, и радостный туш музыкантов «венком славы» обвился вокруг этих криков. Сотни рук со стаканами вина потянулись к адмиралу. Но он, скромный и тронутый, перебросил этот «венец славы и чести» открытия Морского корпуса на голову Н.Н. Машукова.

И под грохот труб и барабанов, при криках могучего «Ура!», капитана 2-го ранга Машукова качали офицеры флота, подбрасывая высоко к белому потолку. Мечта осуществилась! Умиравшее здание получило новую плодотворную жизнь. Загорелое лицо Машукова горело румянцем счастья, и темные глаза изливали радость достигнутой цели. Так был открыт Морской корпус.

Н.Н. Машуков, поставив Морской корпус на твердые ноги, уехал снова на Белый фронт на Азовское море. Там, под Николаевским брейд-вымпелом, свершал он свои блестящие подвиги, помогая флотом генералу Слащеву[247] в его защите Крыма. И только изредка приезжал он в Морской корпус, ибо тянуло его к своему детищу. 22 февраля 1920 года он был уже в чине капитана 1-го ранга; в приказе Главнокомандующего его отметили за боевые отличия, как блестящего офицера и командира. А 10 августа того же года его произвел в контр-адмиралы новый Главнокомандующий, генерал Врангель, за отличную храбрость и неизменную доблесть второго отряда судов, которого он был душою и начальником. За блестящие операции и высадку многотысячной армии в тыл неприятелю, осаждавшему Крым, Н.Н. Машуков был награжден орденом Святого Николая Чудотворца. К октябрю того же года молодой контр-адмирал Машуков был уже начальником штаба Командующего Черноморским флотом и так блестяще способствовал спасению родного корпуса от красного лютого ига. Приезжая ко мне в белый флигель, старший лейтенант Машуков удивлял и радовал меня быстрой сменой своих погон. С наполеоновской быстротой продвигался он по службе. Появились два просвета и три звездочки, вскоре отпали звездочки… и вот уже черный двуглавый орел украсил золотые погоны молодого, тридцатилетнего контр-адмирала. И все это за один год жизни открытого им Морского корпуса.

Жизнь Морского корпуса в Севастополе

Незримыми, но властными перстами подняла Судьба с земной шахматной доски некоторые фигуры и переставила их на квадраты участка Морского корпуса в городе Севастополе. Там они приняли живое участие в игре жизни, не ведая ни дня, ни часа, в которые незримые уста произнесут им роковые «шах и мат» и властные пальцы выбросят с доски уже ненужные фигуры.

Так переставили персты Судьбы из Одессы – Ворожейкиных, из Симферополя – Завалишиных, из Новороссийска – Кольнеров, из Харькова – Котовских, оставили на месте Бергов, не тронули ни Воробьевых, ни Марковых. Все эти фигуры соединились в одну большую семью: король с королевой, башни, кони, офицеры и пешки на квадратах морского участка, и разместились в шести белых флигелях корпуса, где начали свою учебно-воспитательскую деятельность.

Обер-офицеры распределялись по ротам. За год существования Морского корпуса (1919–1920) служили и воспитывали кадет моей роты: лейтенант Галанин[248], старший лейтенант Иваненко[249], старший лейтенант фон Брискорн[250], старший лейтенант Помаскин[251], лейтенант Куфтин[252], мичман Богданов[253], поручик Тарасов. Служили и воспитывали гардемарин роты капитана 1-го ранга Кольнера[254]: старший лейтенант барон Элленбоген[255], лейтенант Глотов[256], старший лейтенант Запольский[257], капитан 2-го ранга Подашевский[258] и лейтенант Галанин, командовавший яхтой «Забава».

Все эти офицеры в этот трудный для всей России черный год отдали свои силы, знания, опыт, чтобы вложить в душу, в сердце и в голову этих 260 юношей и мальчиков любовь к морю, увлечение морским спортом, искреннюю привязанность к родному флоту, сознание дисциплины, строевую выправку и морское образование и сделать из них хороших кадет и гардемарин Морского корпуса, ни в чем не уступающих старшему брату своему Санкт-Петербургскому, 200-летнему Морскому корпусу – альма-матер всех офицеров Российского Императорского флота.

И если бы враги внутренние не разрушили великого царства, достойными и доблестными «офицерами-потомками» великих адмиралов вошли бы они на суда могучего Русского флота.

Но с шахматной доски русской жизни сошли короли и королевы, сошли башни, кони, сошли офицеры; красные пешки завладели доской, и мудрые шахматы обратились в шашки, Российское Царство стало Совдепией.

Здесь, в белых флигелях Морского корпуса, в Севастополе, охраняемом белым отрядом судов, под командой капитана 1-го ранга Машукова, в родном Крыму, который отстаивали герои белых армий, корпус, его офицеры, его дамы и дети, воспитанники и служители, могли еще жить хоть и трудной, но все же нормальной человеческой, интеллигентной жизнью.

Рано утром, по трубе горниста, из нагретых за ночь кроватей выскакивали гардемарины и кадеты, умывались, надевали зеленое защитное английское обмундирование и становились во фронт перед зданием своей роты, в присутствии своих командиров и дежурного офицера пели утреннюю молитву и шли фронтом мимо флигеля директора, адмирала С.Н. Ворожейкина, по дорожке в сад «Голландию», где на даче Командующего флотом была их столовая.

Госпожа фон Брискорн – бодрая, энергичная, румяная старушка-хозяйка оглядывала столы матерински заботливым взглядом. По сигналу кадеты и гардемарины садились за свои столы и пили горячий утренний чай с белым хлебом. Затем выходили из столовой на гимнастику. После нее, проснувшись окончательно и разогревшись на утреннем воздухе, свежие и бодрые садились за парты в классах. В 9 часов утра на утреннем катере приезжали преподаватели и читали им науки до полудня.

В 12 часов опять играл горнист, и снова фронт гардемарин и кадет уходил в «Голландию» на завтрак. После краткого отдыха шли снова в классы, где продолжались уроки (по 5 в день). После уроков, на строевой площадке, офицеры обучали строю, отданию чести, церемониальному маршу, иногда под музыку флотского полуэкипажа.

В 6 часов вечера снова фронтом шли в сад обедать. После обеда катались на шлюпках, играли в городки, в футбол, читали газеты и журналы, писали письма родным. Наташи, Ниночки, Шуриньки, Ростики и Володьки – дети офицеров – резвились тут же, играя в мяч и наблюдая за играми кадет. Вечером на фронте пели молитву и расходились по спальням на ночной отдых.

Жизнь боевого флота, морской авиации, минной станции была у них всегда на глазах и приобщала их к морскому и военному делу, и долго, по вечерам, велись у них нескончаемые разговоры на эти полезные и дорогие сердцу моряка темы. А ведь они считали себя уже настоящими моряками и любили флот.

Инспектор классов капитан 1-го ранга Н.Н. Александров, небольшого роста, аккуратно сложенный, белолицый блондин с голубыми глазами и длинным прямым носом над тонкими и плотно сжатыми губами, обладал исключительной энергией и гениальной изобретательностью и организаторскою способностью.

Ученый-математик, он решал и задачи жизни быстро, точно и решительно приводил в действие задуманную творческую мысль. За несколько месяцев он привел классную часть в идеальный порядок, денно и нощно добывая из порта, с судов, экипажеских магазинов, по требованию, по службе, по просьбе, по дружбе необходимые предметы и инструменты; он создал физический, химический, электротехнический, артиллерийский и минный кабинеты и даже ухитрился добыть учебные мины Уайтхеда и заграждений.

Барометры, хронометры, психрометры, часы, календари, таблицы, формулы, кривые заполнили белые стены его служебного кабинета, и не было, кажется, такого предмета, который Н.Н. Александров не знал бы, где и как раздобыть. Электрические лампы, провода, звонки, телефоны, амперметры наполняли его стол, покрывая бумаги дифференциальных и интегральных исчислений. Вся эта ученость не мешала вазе с живыми цветами украшать его деловой стол и бумажной розе – абажур его лампы. Красота, поэзия и наука сжились в душе ученого-артиллериста, как лучшие подруги в институте. Тонкий силуэт его мелькал по всему участку корпуса, и во все дела, службы и детали он любил проникать любопытным взором своих голубых и властных глаз. Таков был инспектор.

Лейтенант Иван Дмитриевич Богданов

15 марта 1920 года сорвал я листок календаря. Отдернул розовую занавесь и широко распахнул большое венецианское окно моей спальни.

Молодая парочка взялась под руки и чинно направилась к моему крыльцу. Поднялись на третий этаж, позвонили. Горничная открыла и доложила мне:

– Мичман Богданов с супругою.

Я встретил их в своем кабинете и усадил на широкий диван.

– Имею честь явиться и представиться, как отделенный начальник вверенной вам роты Морского корпуса, – отрапортовал он официально; взял затем букет из рук жены и, передавая его мне, сказал веселым, энергичным голосом: – Позвольте вам, дорогой Владимир Владимирович, поднести эти цветы, правда, они очень скромные, полевые, но зато они от искреннего сердца.

Я принял этот первый привет моего нового офицера с такой же ответной искренностью, ибо никто не являлся ко мне с букетом и потому еще, что я всю жизнь очень любил все цветы. Так до сих пор с именем этого офицера связался навсегда свежий и яркий букет полевых скромных цветов и весенняя молодость Ванечки и Наташи на фоне зеленой батареи.

– Наталья Михайловна – жена моя, – промолвил Иван Дмитриевич Богданов и представил свою жену. Мы познакомились. Я с интересом всматривался в моего сослуживца и слушал его рассказ о жизни и предыдущей службе.

Это был подвижный, трепещущий здоровьем, с открытым лицом, маленькими голубыми живыми глазками человек с широкими жестами. Когда он смеялся, в глазах брызгала радость и веселье. Непочатый край молодой энергии звучал в словах его речи, и я был рад в душе такому жизнерадостному сослуживцу.

На расспросы мои он рассказал мне, что происходит он из казаков Полтавской губернии из города Хорола. Воспитывался в Императорском Лесном институте. Я посмотрел на серебряный Государственный Орел, который солидно украшал его флотскую тужурку. Иван Дмитриевич продолжал.

В 1915 году он был зачислен в гардемарины флота по механической части и проходил курс строевого обучения. В 1916 году прибыл из Морского Инженерного училища в Кронштадте во 2-й балтийский экипаж, где стал гардемарином флота по морской части и назначен на отряд судов Особого назначения на крейсер «Варяг». С этого крейсера перешел на Курсы гардемарин флота. В 1917 году произведен в младшие унтер-офицеры. В июне того же года произведен в мичманы действительной службы. Получил назначение вахтенным офицером на линейный корабль «Андрей Первозванный», вскоре стал вахтенным начальником центрального поста на этом дредноуте.

Тут нагрянула на великую Родину безумная революция, и потерявшие способность здраво мыслить матросы «Андрея Первозванного» заменили флаг этого великого Апостола флагом красной крови. На башнях, мостиках, поручнях и пушках растянулись красные плакаты и ленты кумача, и на этих кровяных полотнах, как зубы хищников, зарябили белые буквы: «Долой Империю!», «Да здравствуют Советы!», «Вся власть рабочим, солдатам и крестьянам!», «Смерть буржуям и капиталистам!».

Мичман Богданов сослался на болезнь отца – помещика Полтавской губернии – и получил отпуск на родину. Преданный ему и любивший его искренно вестовой матрос, как мать ребенка, снарядил его в путь-дорогу и заботливо обшил все золотое и все пуговицы его форменной одежды черным сукном.

– Так вам будет ехать спокойнее, – сказал вестовой, – и в дороге никто не обидит.

В чемодан своего мичмана-барина положил он и свой портрет с сердечной надписью на память о прежнем добром русском матросе. 5 декабря 1917 года Иван Дмитриевич с горечью и печалью на сердце покинул родной корабль и по железной дороге отправился на юг, к родным пенатам.

От души я посочувствовал молодому мичману, что не удалось ему поплавать на «Андрее Первозванном» и повидать моря и океаны; но, к удивлению своему, узнал я, что, несмотря на свою молодость, Иван Дмитриевич еще гардемарином флота успел пройти на крейсере «Варяг» 15 864 мили, пересекая Великий и Индийский океаны, Средиземное море, Атлантический и Северный Ледовитый!

– Ну и повезло же вам, Иван Дмитриевич! – воскликнул я. – Такое обилие океанов иногда не выпадало на долю и старым капитанам!

– Да, поплавали мы славно и поштормовали основательно, – довольным голосом ответил ученый-мичман.

Затем он продолжал. Из отпуска он не вернулся в Балтийский флот по случаю большевистского переворота, и взят был на учет Главным Морским штабом в Киеве в 1918 году. На следующий год был на учете в Одесском порту, и в марте месяце назначен комендантом транспорта «Россия». И вскоре комендантом тральщика «Ольга». В апреле месяце 1919 года был вахтенным начальником и ротным командиром вспомогательного крейсера «Цесаревич Георгий», состоял офицером для связи со штабом генерала Слащева в боевых операциях под Херсоном и Николаевом. Затем штурманским офицером на «Цесаревиче Георгии». И в ноябре того же года назначен помощником коменданта Херсонского порта и уполномоченным контролером торговли и промышленности. Приказом Командующего Черноморским флотом в 1920 году с 1 марта Иван Дмитриевич был назначен отделенным начальником Морского корпуса. 15 марта он приехал из Херсона в Севастополь, где я в первый раз познакомился с этим молодым, энергичным офицером. Вот какой необыкновенный мичман явился мне в это памятное утро с весенним букетом цветов.

Познакомились, наговорились, расстались. Две недели спустя мичман Богданов вступил в должность начальника III отделения вверенной мне роты кадет и с первых же дней своей новой деятельности завоевал симпатию своих воспитанников, вложив душу свою в дело свое и окружив детей-кадет материнскою заботою: душа, ум, ружье, одежда, обувь кадета, его обучение и развлечение – все было взято под опеку молодого отделенного Н-ка, и никакая мелочь в их жизни не казалась ему маловажной. Я радовался, что это III отделение, часто сиротевшее без офицера, наконец дождалось своего постоянного воспитателя.

Из Константинополя мы пошли в Наварин, затем на долгую стоянку в Африку в Бизерту. Там Иван Дмитриевич был назначен старшим отделенным начальником в июне 21-го года; а в сентябре того же года вступил в заведование хозяйственной частью временно за отъездом в отпуск старшего лейтенанта Помаскина. 17 ноября 1921 года стал сам заведующим хозяйственной частью Морского корпуса, которой правил вплоть до 21 апреля 1923 года. Сдав все дела лейтенанту Жуку, Иван Дмитриевич Богданов покинул Бизерту и на французском пароходе уехал во Францию, где работал шофером.

В своей большой, уютной комнате в тихой окрестности Парижа – Неильи, в кругу былых моряков и соратников, вспоминает Иван Дмитриевич Богданов, за вечерним чаем, под теплым светом ласковой лампы, свои боевые труды в составе пехотных и артиллерийских партизанских частей в борьбе с большевиками.

В Париже лейтенант Богданов отыскал гардемарин и кадет Морского корпуса, и его отыскали бывшие воспитанники, и сложил он их снова вместе в морское дружное объединение, энергией своей бодрил в них дух и раздувал лампаду перед образом Андрея Первозванного, призывал молодые силы к борьбе за существование, к самообразованию и служению науке и родной идее моря и военного моряка. Когда родилась Кают-Компания и Военно-Морской союз, Иван Дмитриевич убеждениями, ходатайствами долгими и упорными сделал их членами той и другой морской организации, будучи и сам членом и сотрудником этих и многих других.

Командующий Белым флотом и начальник Военно-Морского Союза – адмирал Кедров заметил эту энергичную, полезную и неусыпную работу и заботу о молодых моряках лейтенанта Богданова и сделал его председателем объединения всех гардемарин, кадет и охотников флота. Голубой автомобиль-люкс стоит у ворот Союза Галлиполийцев на улицах Мадемуазель и Колизэ; в освещенные окна большого зала видны головы и лица молодых и бодрых членов объединения, среди которых восседает их молодой и энергичный председатель и, размахивая бодро рукою, внушает им одну и ту же мысль: «Чтобы стать хорошим морским офицером и с пользою служить далекой и великой Родине, нужно, господа, пока учиться, учиться и учиться!»

Приезд генерала барона Врангеля

На редкость высокого роста, стройный и тонкий, как эриванский тополь, бравый генерал, в черной папахе, проломленной посредине мягким проломом, в коричневом казакине. Тонкий казачий ремень с серебряными пряжками туго охватывает тонкую талию. На ремне кривая казачья шашка; на груди патроны серебра с чернядью. Моложавое, загорелое лицо его дышит отвагою, силой, энергией и волей. Большие голубые глаза его смотрят ясно и бодро вперед. Быстрым шагом идет он с пристани корпуса к фронту гардемарин и кадет. Звонким сильным голосом он протяжно кричит:

– Здравствуйте, гардемарины и кадеты Морского корпуса!!

Басы гардемарин и тенора кадет сливаются в громкое и дружное:

– Здравия желаем, Ваше Превосходительство!

Главнокомандующий Белой армией генерал барон Врангель обходит фронт, внимательно оглядывает каждого воспитанника и обращается к корпусу с бодрящей патриотической речью.

Все глаза на нем – полновластный владыка всего Юга России, по воле которого движутся десятки тысяч воинов всех родов оружия, которому повинуются армия и флот и все города и порты занятых им областей.

Пред ними сила, и они смотрят на нее с юношеским восторгом, с верою и упованием.

– Вы все в зеленом, – заканчивает речь свою генерал Врангель. – Я привык видеть моряков в синем, это цвет вашего моря! Я дам вам синее сукно. Порт сошьет вам кителя, голландки и шинели. Будете вы в своем природном цвете.

Директор корпуса горячо благодарит Главнокомандующего.

– Покорно благодарим, Ваше Превосходительство! – радостно кричат гардемарины и кадеты.

Генерал Врангель с директором, свитою и офицерами корпуса обходит все жилые и классные помещения рот во флигелях, а затем поднимается по шоссе к главному зданию на горе.

У входа в корпусную церковь встречает его священник в полном облачении с крестом в руках. После краткой молитвы благословляет отец Александров генерала Врангеля и обращает к нему теплое, прочувствованное слово. Он кончает его такими словами: «Ты Петр – камень. И на этом камне да созиждется храм сей. Помоги достроить эту храмину во славу Господа и на радость флоту. Спаси дом сей от разрушения и укрепи его силой десницы твоей».

Генерал Врангель приложился ко Святому Кресту и обещал взять корпус под свое покровительство и помочь ему достроиться. Обойдя затем все величественное здание, классы, спальни, залы, галереи, роты, столовые, учебные кабинеты, бассейны для плавания, все в еще недостроенном и частью только распланированном виде, генерал поразился грандиозностью замысла этой оригинальной и красивой постройки талантливого инженера-строителя Александра Венсана и еще больше проникся желанием утвердить и достроить этот великолепный храм Морской Науки.

«Ты Петр – камень и на этом камне созижди храмину сию», – звучали в ушах его проникновенные слова настоятеля.

Большое сердце большого человека жаждало исполнить это обещание; но глубокий и трезвый ум шептал ему: «Это пока невозможно».

Простившись с моряками, поджидавшими его на берегу, Главнокомандующий отбыл на белом катере к себе в Севастополь. Радостные мечты охватили всех. Будет достроен Морской дворец – корпус. Все мы наденем синее морское обмундирование. Выйдем из тесных флигелей на простор громадного здания. Среди белых массивных колонн на широкой паперти будет стоять директор корпуса. Розовая лента Святого Станислава 1-й степени обовьет его плечо и грудь, и серебряная звезда засияет на груди возле самого сердца. По асфальтовой дороге церемониальным маршем пройдет синий батальон гардемарин и кадет, под свою музыку, с родным знаменем корпуса, и обовьет эти белые колонны их мощный крик и громкое «Ура!».

Да будет так!.. Да будет.

Вот какие мечты посеял тогда в сердцах наших приезд генерала барона Врангеля, и… как страшно и неумолимо разрушила Судьба все эти упования; кроме, правда, синего сукна – доброго, крепкого сукна, которое носим и поныне.

– Катер Командующего флотом! – закричал дежурный кадет, посмотрев в окно ротного флигеля, и побежал докладывать дежурному по корпусу офицеру.

Офицер доложил директору корпуса.

– Гардемарин и кадет во фронт!

Через пять минут на строевой площадке стояли во фронте гардемарины и кадеты со всеми офицерами своих рот.

Белый катер «Пулемет» подошел к пристани. Из катера вышел вице-адмирал Герасимов в английском френче с русскими адмиральскими погонами, в широком поясе желтой кожи, на котором в кобуре висел револьвер. Новый Командующий флотом поздоровался с воспитанниками и обошел фронт, внимательно осматривая каждого офицера, гардемарина и кадета своими темными бархатными глазами.

Он снимал с их голов фуражки, осматривал головы и заглядывал за воротник.

– Вшей нет? – спрашивал Командующий.

– Никак нет, Ваше Превосходительство! – отвечал директор. – Кадеты содержатся чисто, их стригут, и у них есть баня в подвале.

Осмотрев воспитанников, адмирал Герасимов обошел все ротные помещения, внимательно все осматривая и расспрашивая ротных командиров и инспектора классов. Перешел в гардемаринское здание, в канцелярии, где присел. В канцелярии директор корпуса излагал адмиралу жизнь, учение и нужды воспитанников; а Командующий внимательно выслушивал его и давал советы. В эту минуту директор корпуса и не подозревал, что беседует он со своим заместителем, который примет из рук его Севастопольский Морской корпус.

Так незримые, но властные персты переставляют фигуры людей на шахматной доске жизни, и никто не знает ни дня, ни часа, когда и куда переставит его Судьба.

Белый адмирал и Крымская эвакуация

Двенадцать белых греческих колонн на ионических капителях поддерживали белый фронтон и крышу Графской пристани. Сорок белых широких ступеней сбегало к воде Южной бухты города Севастополя. Довольно сильный ветер с севера гнал белые облака на юг по нежно-голубому небу. Мелкие острые волны бились о камни набережной и лизали привальный брус деревянного помоста пристани, осаждаясь жемчужными каплями на зеленой бороде тины и водорослей, на мокрых сваях и досках.

В этот час, пересекая площадь с памятником адмиралу Нахимову, мимо гостиницы Киста шли быстрым шагом четыре человека. Шедший впереди был в штатском. По элегантности его одежды можно было предполагать, что он только что прибыл из заграницы; трое за ним были в форме морских офицеров. Дойдя до портика белых колонн, они все разом остановились. К человеку в штатском подошел старший из спутников и, проведя рукою по всему горизонту, просящим, убеждающим голосом стал говорить ему:

– Ваше Превосходительство, посмотрите вокруг себя: вот южная бухта, в ней громадный порт, мастерские, плавучие доки, дивизионы подводных лодок, эскадренных миноносцев; там выше, на горе Корабельной стороны, экипажи морских команд, морской госпиталь; у берега крейсера и броненосцы, на рейде дредноут. Там, на северной стороне, сухой док Наследника Цесаревича, Инкерман с его бомбовыми погребами и складами боевого снабжения; там дальше, близ Ушаковой балки, Морская авиация и минная станция; а там на горе колыбель флота – Морской корпус! Все это будет ваше! Все это подчинится воле вашей и будет покорно вашему слову! Примите пост Командующего флотом Черного моря. Вы здесь человек новый. У вас блестящее прошлое. Ваш авторитет уважаем. Ваше имя имеет вес, оно объединит все, что не поддалось еще заразе и растлению, и встряхнет и ободрит растерявшихся и ослабевших в борьбе.

Примите пост Командующего флотом, вы тем спасете флот и поможете армии в ее борьбе против красных врагов; а в случае невозможности бороться, спасете и флот, и ее, уведя от врагов и их плена.

Тот, которого так горячо уговаривал искуситель, стоял, облокотясь на белую колонну, и снял шляпу, чтобы освежить свою голову.

Облака разрывались на клочья, и солнце поминутно освещало пристань. Осветило и его бледное, вдохновенное в ту минуту лицо. Ветер играл его черными, с легкой проседью волосами, разбрасывая пряди по высокому чистому лбу.

Да, Морской корпус… дорогое и светлое воспоминание… В роскошном аванзале у парадной лестницы, там, где собираются все родные навещать кадет, гардемарин, над диванами красного бархата, среди картин Айвазовского морских сражений и славы флота, среди белого мрамора бюстов Императоров, на белой мраморной доске золотом выбито: «1899 год окончил первым Морской Корпус Кедров Михаил[259]».

Завладевшее троном Государства Российского, самовольно пришедшее на смену великим Императорам Русским, Временное правительство, не имея в своей среде сильных и верных опытных правителей и преследуя людей Царства во имя республики, принуждено было взывать к помощи людей, создававших величие, красоту и силу Государства Российского, для того чтобы не все разом рухнуло, а хоть что-нибудь удержать в порядке и в силе, и вот призвало оно адмирала Кедрова на должность помощника морского министра, а затем и начальника Морского Генерального штаба.

В этих должностях адмирал оставался лишь 2 месяца, и, когда на пост морского министра вступил столь опытный «морской волк», как адвокат Керенский, адмиралу Кедрову было предложено адмиралом Колчаком отправиться к нему в Черное море для командования бригадой дредноутов. Но адмирал Колчак вскоре и сам отбыл из Черного моря; а адмирал Кедров уехал за границу для объединения военно-морских агентов Лондона и Парижа. Там за границей он получил предложение адмирала Колчака организовать заграничный транспорт по снабжению белых армий.

На культурном Западе Европы, в тиши нормальной, человеческой жизни начал жить адмирал Кедров, желая и здесь за рубежом приносить посильную помощь заболевшей «красной прививкой», бедной, терзаемой Родине; но она не хотела оставлять его в покое… И адмирал Кедров вернулся. Его вызвал из Севастополя Правитель Юга России генерал Врангель, для командования последним белым русским флотом и руководства Морским ведомством последнего русского правительства.

Приехав из Лондона в штатском, стоял он теперь на верхней ступени белой Графской пристани и, глядя на проплывавшие мимо разодранные бурей облака, мучительно думал, вступить ли ему еще на эту высшую, но тяжкую ступень – Командующего Черноморским флотом. Тем флотом, за кормой которого гордо реял Андреевский флаг с белым конем святого Георгия Победоносца, побеждающего красного змия.

Правитель Юга России, генерал барон Врангель, Главнокомандующий Белой армией, пригласив наутро во дворец адмирала Кедрова, обратился к нему как офицер к офицеру с горячей просьбой принять тяжелый и ответственный пост командующего Черноморским флотом и, в случае угрожающей и неминуемой опасности, спасти флот и армию в водах и на земле дружественной, но чужой нам державы… Адмирал Кедров пожал руку рыцарю генералу и дал свое согласие, выразив желание иметь контр-адмирала Н.Н. Машукова своим начальником штаба. Все возликовали.

С этого дня и до дня печального, черного дня прощания с великою Родиной, эти два человека неразлучно работали вместе. Они собрали распадавшийся флот, обновили, освежили личный состав и приготовили к роковой минуте горького отрывания от груди матери многих сотен тысяч горячо ее любивших детей тот ковчег, на котором они спасли их всех от ревущих волн великого красного потопа.

…К отплытию в Севастополе было готово 31 судно под Андреевским флагом.

И в портах Феодосии, Керчи, Ялты и других портах Крыма еще множество кораблей – всего белого флота 132 корабля. Это и был тот Священный Ковчег, которому было суждено спасти остатки Великой России.

Они создали тот разумный, твердый, ясный порядок, при котором в одну-две ночи смогли потом принять для спасения 136 000 людей, сразу покидавших Родину, когда почти никто уже не доверял друг другу, почти всеми овладевала тоска и безволие, когда красный враг стискивал свое багровое кольцо вокруг последней пяди белой земли, а любезные союзники – иностранные державы перестали оказывать материальную и моральную помощь, бросив белых героев на произвол судьбы.

Когда по горам, лесам и балочкам… в укромных местах Малахова кургана, прячась от глаз Белого Победителя, но чуя его близкую кончину, севастопольские «красные» матросы, портовые мастеровые, «розовые» перебежчики обыватели, «зеленые» хищники и другие вредители Родины тайно собирались и шептались, как бы помешать кораблям выйти из Севастополя, как бы испортить их механизмы, открыть кингстоны, затопить на рейде, в порту или даже в пути, что еще лучше, ибо тогда погибнут и бежавшие на них белые. Замышляли набросать мин у выхода в море, взорвать Инкерман, поджечь склады одежд и питания.

Долгие часы подряд на маленьких спинах моих милых кадет, ручных тележках и носилках сползали с горы зеленые и серые тюки зашитого и увязанного обмундирования, обуви и белья, и все это складывалось во флигеле и во дворе. Рота превратилась в багажную станцию. Вскоре к пристани корпуса подошла громадная портовая баржа и открыла свое огромное, китоподобное темное чрево… Железный кит наглотался до отказа учеными и учебными книгами, богатой беллетристикой. Астрономическими, физическими и химическими приборами. Кухонной и столовой посудой… Бочками сала, клетями кур, петухов и уток… Усталые и измученные грузчики закрыли это чрево тяжелыми люками и ввели по сходне последних трех коров.

Все остальное богатство, скопленное трудом многих, многих поколений, все эти вещи, к которым привык с детства, в которые вошла частица души, вся эта красота любимых картин и близких сердцу книг оставлялась навсегда во владение врагу. Не поймет он ее, разобьет грубою рукою, растопчет нежное, любимое и дорогое грубой и дерзкой ногой.

30 октября 1920 года. Наступило утро Зиновии Богонравы. И видно, так нравилось Богу, чтобы в этот день мы покинули родную землю. Ибо этим путем Господь спасал нашу жизнь и, как некогда святому Иосифу, сказал Он: «Возьми отрока моего и Марию, Матерь Его, и беги с Ними в Египет, пока не положу к ногам Его врагов Его».

Так и мы, взяв отроков наших, вывели их из дома и увели в Африку, где лежит Египет, сохранивший Господа нашего. Но как тяжело, как горько было покидать дом свой.

Маленький портовый катерок принял нашу баржу на буксир, огласил воздух резким свистом и медленно отошел. Перекрестились. Поплыли. Все невольно повернулись лицом к корпусу. Высокий белый дворец, широко развернув свои крылья по серой горе, холодным белым золотом бесстрастно смотрел с высоты и все уменьшался в размерах. На пристани горько плакала одинокая старушка – бабушка кадета. Плакала Старая Русь…

С левого борта вырос громадный серо-стальной борт дредноута «Генерал Алексеев»[260]. Наша черная баржа доверчиво прижалась к нему.

Гардемарины корпуса, выгрузившись на линейный корабль, сейчас же заняли караульные посты – на вахтенном мостике, у башен, у бомбовых погребов, у ответственных механизмов машины и других важных мест корабля, который все еще нес на себе матросов, из коих многие были тайными врагами и могли принести кораблю непоправимый вред.

Устроив помещение для кадет, я поднялся на палубу и подошел к куче книг, разбросанной по большому участку. На юте под тентом, бивуаком, среди корзин, перин, сундуков и утвари, стояли дамы, девушки и дети, наблюдая за выгрузкой вещей и погрузкой угля.

«Война и мир» Льва Толстого, «Евгений Онегин» Пушкина, «Герой нашего времени» и «Демон» Лермонтова, «Три сестры» и «Вишневый сад» Чехова, «Бесы» Достоевского, – все эти имена и названия бросились мне в глаза из этой кучи на черной палубе, и, машинально прочитывая названия, подумал я: «Война» с врагами внутренними, «Мир» с врагами внешними, «Татьяны Ларины» и «Онегины», «Наташи Ростовы», все эти «Анны Каренины» и милые девушки Гончарова «Веры» и «Марфиньки», героини Тургенева «Елены», «Лизы» стоят здесь на юте, чтобы отплыть на чужбину, с ними уходит «великая Красавица Россия», царственная, полная величия и красоты. Она уходит от «Героя нашего времени» – грядущего и пришедшего «Хама», «Бесы» Достоевского овладели Русской землею, и «Мертвые души» Гоголя наполнят ее города. Развернется широко «Фома Гордеев», и затопчат «Босяки» Горького русскую культуру. Воцарится на родной земле «Царь Голод» Леонида Андреева и со смехом пропляшет жизнь «его» человека.

Красный «Демон» Лермонтова будет соблазнять Чистую «Тамару» и обратит ея взор молитвенный от Святой Иконы на свое лицо. Люди «Мертвого Дома» Достоевского, сбросив цепи с себя, закуют Россию в цепи свои, обратят богатый, чудный край в «Мертвый Дом» и кладбище.

Не оправдалась мечта Чехова: не расцвел «Вишневый сад» на Руси, не нашел «Дядя Ваня» своего отдыха, не утешились «Три сестры» – Девы русские. Не зацвела «зеленая палочка», Левушкой Толстым посаженная среди трех берез, – не настало на Руси Царства Божия. «Волчьей ягодой», ядовитою, красною, покрылась русская земля, и наелись ею голодные. Отравилась любовь. Заменилась она братоненавистничеством.

Так говорили книги, кучею наваленные. Нарастала новая – книги учебные по 24 учебным предметам. И не знали еще тогда грузившие их кадеты, грузчики, что, пройдя все эти предметы и добавочные: носильщика, маляра, повара, портного и прачки, они еще, быть может, и не дойдут до офицерского чина, а будут только рабочими на фабриках или шоферами такси; они ведь шли в полную неизвестность.

Поздно вечером баржа Морского корпуса была выгружена и медленно покачивалась, черная и пустая, у высокого борта «Генерала Алексеева».

Из Севастополя в открытые иллюминаторы доносился гул и шум: там у пристаней и на рейде шла спешная погрузка угля, воды и тысяч беженцев.

На набережной кричали люди, прощаясь с родными на пароходах. Там, в недрах октябрьской ночи, разрывались сердца и души, отрывались и сцеплялись руки, горячие, сладкие поцелуи смешались с горькими и едкими слезами. Ломались Семьи, Дружба, Любовь, привязанности и привычка. Уезжал молодой внук, оставалась старая бабушка, уезжал муж, оставалась жена, уезжали дети, оставались родители, уходили отцы, оставались дети, уезжал жених – рыдала его невеста, на груди у друга плакал старый друг… Провожала сестра дорогого брата.

Но погрузка еще не окончилась. То и дело приходили из порта буксирные пароходы, шлюпки и баржи, груженные амуницией, ружьями, походными кухнями и даже автомобилями. Два темно-синих лакированных, с зеркальными сверкающими стеклами и никелированными фонарями, высоко поднимались и опускались у борта на разгулявшейся волне.

Старший офицер хватался за голову и разводил руками, не зная, как и куда разместить все это необычное и странное столпотворение из людей, вещей и животных. Барские и матросские собаки бегали по палубе. На баке у носовой башни мычали три корпусные коровы. Забитые в клетки и ящики, кричали петухи и куры. Только к вечеру, нагрузившись до отказа, «Генерал Алексеев» снялся с якоря и медленно-медленно двинулся могучей бронированной массой в темную даль, разрезая стальным форштевнем тоже могучие черные волны.

Было 10 часов вечера последнего дня октября, когда белые армии, флот и их семьи покинули родную землю и вместе с горючими слезами жгучей боли расставания с матерью-Родиной, которыми обливались тысячи сердец этих русских людей, в тех же сердцах билась тайная радость, дрожало ликование, что вот наконец-то ушли, спаслись, вырвались на волю из лютых когтей красного «человека-зверя».

Крестились, плакали, улыбались, смеялись, не отрываясь смотрели, стоя обнявшись на темной корме, на тонувшие берега Инкерманских и Мекензиевых гор, на мерцавшие огни родного города Севастополя.

Все дальше и глубже в черную ночь уходил линейный корабль, прислушиваясь по радио к приказаниям белого адмирала на крейсере «Генерал Корнилов»[261], наблюдавшего в Севастополе за выходом своего флота. Всю ночь один за другим выходили из порта груженные доверху корабли белой эскадры, и силуэты их исчезали в ночной темноте. Невидимыми нитями беспроволочного телеграфа были они все связаны с рубкою Командующего последним Черноморским флотом.

А он, спокойный и твердый, властно вел их по Черному морю на юго-запад, к далекому Босфору, к заветным вратам Царьграда. Последним покинул он родной Севастополь, когда убедился, что все они вышли из обреченного города. Под крылом его находилась и душа белых армий – генерал барон Врангель, начальник его штаба генерал Шатилов и другие чины его штаба.

Прошла и эта ночь, и засиявшее на востоке ликующее солнце осветило лишь темно-синюю, как сапфир, равнину моря и опрокинутый над нею бирюзовый купол ясного утреннего неба. В небе летали белые чайки. По морю шли стальные корабли. В волнах кувыркались дельфины. Люди на палубах любовались их игрою, цветом моря; грелись на солнце, и тихая радость спасения согревала их сердца. Доверчивой благодарной мыслью они устремились к своему адмиралу и верили теперь твердо, что будут спасены. Так плыли они день, два, пятые сутки; все небо да море, сапфир и бирюза. Ни земли, ни скалы, ни островочка.

Наступило 6 ноября, день святого Павла Исповедника – праздник Морского корпуса. На корме парадный Аналой. Стоят во фронте офицеры, гардемарины и кадеты. Тут же дамы, барышни и дети. Епископ Вениамин служит торжественный молебен, поет свой хор кадет, и вольною птицей несется молитва в открытое небо.

В походной кухне славного отряда Рыкова сварен жирный суп, и в нем, несмотря на всю тогдашнюю бедность, плавает «традиционный» гусь. Дамы и барышни жарят кадетам «лепешки» на мангалке в придачу к ежедневному корнбифу. Белые жирные лепешки взамен обычного черного хлеба. Вот и отметили праздник корпуса бедные, бездомные, беженцы-переселенцы. Впрочем, «дом» еще есть! Есть еще и Россия! Пока на родном корабле, под сенью Андреевского флага – это все еще родная земля, это все еще Россия! Так думают эти люди на стальном корабле среди спокойного синего моря. Поберег их Господь до Босфора. Не дал кораблям раскачаться, не увлек их на темное дно с роковою их перегруз-кою да с пустыми и легкими трюмами.

Наступила ночь и прошла. Снова взошло солнце. «Земля! Земля!» – закричали на баке «Генерала Алексеева». Лиловая волнистая полоса в голубой утренней дымке показалась на горизонте по носу корабля. «Анатолийский берег Босфора», – сказал штурман на высоком мостике. С каждой минутой, с каждым шагом винта дредноута все явственнее вырисовывались сизые горы и предметы на них. Деревья, первые здания. И вот, наконец, засверкала узкая серебряная полоска между этими горами, сверкнула и убежала вглубь. Чрезвычайно изрезанный живописными бухтами, скалами, мысочками, бухточками, Босфор лежал наконец перед ними.

«Генерал Алексеев» остановился, медленно и важно покачиваясь на длинных выпуклых волнах. Черное море, вливаясь в Босфор, тянуло сильным течением. На баке забегали матросы, приготовляя перлиня для буксиров. Выплясывая трепака на воде, к носу его подошел «Илья Муромец» и, приняв толстые тросы с «Алексеева», завернул их на чугунные кнехты. Пронзительно засвистел и дал ход машине. Другой буксир ответил под кормой и стал сдерживать могучую корму, под которой крутилось течение. Пошли к Босфору.

Вдруг на палубе «Ильи Муромца» появился высокий, бравый генерал, молодой, румяный, полнолицый. Белая папаха лихо сидела на его голове, красные шаровары горели на солнце; расставил широко крепкие ноги в высоких сапогах, белый ментик свисал с плеча. Он громким голосом, весело и бодро закричал: «На «Алексееве»! Передайте: генерал Слащев на «Илье Муромце» приветствует алексеевцев с благополучным приходом!» Командир с мостика передал привет защитника Крыма своей команде и всем запрудившим палубу людям; но гробовое молчание воцарилось на палубе, и лица выражали боль и недоумение, точно тронули их раскрытую рану: «Крым»… «Севастополь»… Нет! Не надо! Не будем вспоминать!.. Не тревожьте больного!.. Еще так свежа, так горит эта рана!

Ни бодрое «Ура!», ни мощный ответ военного привета; только одинокий голос командира в рупор ему отвечает: «Алексеевцы благодарят генерала Слащева-Крымского за его привет и желают ему всякого благополучия!» Прошло печальное видение Крыма. Голубым очарованием надвигался Босфор. В первой же бухточке на Азиатском берегу стоял английский изящный миноносец, который контролировал входы и выходы судов.

В быстром течении серебряных струй проплывали мимо мысы и заливы и рассыпанные поселки и дворцы пашей. Шефкеты – турецкие пароходы – по всем направлениям шныряют по Босфору, поддерживая сообщения между селениями и Константинополем.

Гардемарины и кадеты стоят во фронте на юте, горнисты поминутно играют «захождение» крепостям и военным кораблям. Группы русских дам и девушек с восторгом перебегают с борта на борт, не успевая насладиться очарованием турецких берегов. Вот проплывает живописное местечко Терапия на Европейском берегу с роскошными «кафэ» у самой воды; там гремит музыка и сидит богатая и нарядная публика. Бурное течение прямо рвет берега. Вот проносится мимо старинная серая стена времени господства греков.

Постоянными извивами течет Босфор. В глубокой бухточке, в саду миндаля, высоких тополей, туи, кипарисов красавица «Долма-Бахче». Дворец – резного белого мрамора, где каждый камень, колонна или свод покрыты нежным изваянием кружев. Вот новые холмы. На них мечети со стройным, как свеча, высоким минаретом. По белым гладким стенам вьется плющ, свисают белые, лиловые глицинии. Прошли высокую квадратную «Девичью башню» на крутой скале, взяли влево и вошли, наконец, в широкое Мраморное море. Здесь, против местечка «Мода», отдал «Генерал Алексеев» свой тяжелый якорь, и, развернувшись носом против сильного течения, остановился. Против него на берегу Стамбула стоял великий храм Айя София – храм Мудрости Господней.

Вдали на Мраморном море виднелись Принцевы острова; там на острове Халки стоял Турецкий Морской корпус. Черные с позолотой каики, зеленые и красные ялики, нагруженные мандаринами, апельсинами, дынями, табаком и восточными сластями, окружили корабль. Севастопольцы любовались Царьградом.

В этот город некогда великой Оттоманской империи, ныне обедневшей и измученной Великой войною, иссосанной германцами и опекаемой англичанами и французами Турции, и решил Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Кедров отвести свои корабли. 30 октября 1920 года он отдал приказ: «Белому флоту взять курс на Босфор и идти каждому, по способности, в Константинополь», – и флот вошел в дотоле запертые цепями и минами, охраняемые пушками и крепостями, вожделенные для русских Цареградские врата. Очищенный от русских и германских мин, стоял свободный и открытый красавец Босфор, и мирно отдавала честь турецкая крепость входившему в воды ее русскому белому флоту. Андреевские флаги реяли за кормой эскадры, но на грот-мачтах взвивались французские флаги. Суда входили в Босфор под французским протекторатом.

Они искали приют в водах Мраморного моря, под сенью великой Айя Софии, под голубым флером испарений Босфора, который нежной турецкой чадрою покрывает весь белый Константинополь в предзакатный час турецкого солнца, заходящего за дворцом Блистательной Порты и озаряющего розовым светом бесценную красоту резного, кружевного мрамора великой «Долма-Бахче». И турки молчаливо кивали, улыбались турчанки за нежной чадрой, смотря с холмов, с берегов и мечетей на вход вчерашнего врага – сегодня друга.

Несокрушимой мощи и печального бессилья – таким вошел Черноморский белый флот в Мраморное море и бросил тяжелые якоря. Загремели по клюзам железные цепи, и корабли остановились.

Линейный корабль «Генерал Алексеев». Крейсер «Генерал Корнилов». Вспомогательный крейсер «Алмаз». Эскадренные миноносцы «Гневный» и «Цериго». Миноносцы: «Капитан Сакен», «Жаркий», «Звонкий». Подводные лодки «А.Г.22», «Буревестник», «Тюлень», «Утка». Вооруженные ледоколы «Гайдамак», «Джигит», «Илья Муромец». Тральщики: «Китобой», «Баклан», «Березань», «Ипполай». Посыльные суда: «Лукулл», «Якут», «Днепровец», «Атаман Каледин», «Севастополь». Бывший линейный корабль «Георгий Победоносец».

Быстроходный катер «С.К.-1». «С.К.-6». Транспорт-мастерская «Кронштадт». Транспорт «Рион». Лоцманское судно «Казбек». Буксирно-спасательный пароход «Черномор».

Все эти суда под Андреевским флагом и масса коммерческих пароходов из всех портов Черного моря с покинувшими Родину русскими людьми, не имевшими силы жить и смотреть на страдания матери, терзаемой бесами красного ада, и не смогшими побороть эту красную силу.

Тут же на рейде в Мраморном море стояла яхта Главнокомандующего Белой армией генерала Врангеля «Лукулл». Вечером в день прихода русского флота с войсками и беженцами Главнокомандующий пригласил адмирала Кедрова на совещание, после которого встал, протянул руку Командующему флотом, горячо пожал ее и сказал: «Адмирал, армия знает, кому она обязана своим спасением! И я знаю, что я обязан только вам, что мне удалось вывести с честью армию, согласно моему обещанию, данному ей при моем вступлении.

Я никогда не забуду, адмирал, как вы один выручили меня из чрезвычайно затруднительного положения. Помните, когда мои войска, ослушавшись моего приказания, не пошли к намеченным пристаням для эвакуации, а бросились к ближайшим портам, где не нашли пароходов; какой хаос, какое смятение, какие несчастья могли бы обрушиться на голову отходящей армии, если бы не ваш энергичный приказ, заставивший всех образумиться и подчиниться моей дислокации».

Белый адмирал улыбнулся светлой улыбкой, в голубых глазах засветлел огонек счастливого удовлетворения. «Если какая-либо воинская часть не подчинится немедленно распределению их по портам и судам Главнокомандующего, то таковая не будет принята мною на корабли для эвакуации. Адмирал Кедров».

Вспоминая этот приказ и радостное сознание, как молниеносно быстро, с какою точностью и покорностью он был всеми исполнен; и ни один человек не был забыт или отброшен. Вспомнилась ночь, когда он спал, отдыхая от тяжкого труда и забот, когда вбежал взволнованный начальник оперативной части армии, просил и требовал у его начальника штаба контр-адмирала Машукова срочно плавучих средств на 50 000 воинов для их эвакуации и как, проснувшись от их голосов, он приказал: «Не на 50, а на 150 000 приготовьте корабли для эвакуации».

В Константинополь благополучно пришло на судах его флота 136 000 человек и нашли в нем свое спасение.

В продолжение многих дней в Константинополе адмирал Кедров провел в беспрерывных хлопотах и заботах о судах, командах и беженцах, об улучшении их жизни в непривычной и тяжелой судовой обстановке, о питании всех вывезенных им из России, о частичной разгрузке судов и свозе на берег на жительство многих частей сухопутных войск.

Хлопоты его увенчались успехом. На кораблях устроились с большим удобством, питание значительно улучшилось, и многие войсковые части съехали на берег. Всему этому много способствовал наш друг, французский адмирал Дюмениль, и его начальник штаба. Турецкое правительство предоставило им лагеря на полуострове Галлиполи при устье Дарданелл, где и прожили русские воины довольно долгое время.

Генералы, сухопутные офицеры, штабные дамы съехали в Константинополь, в Галлиполи, в Сербию, в Болгарию. Корпусные дамы и дети перешли в адмиральское помещение из кубрика, а затем все они переехали на удобный пассажирский пароход РОПИТа «Константин», на котором и ушли в Бизерту, после месячной стоянки в Царьграде.

В одно прекрасное тихое утро русская белая эскадра под флагом вице-адмирала Кедрова покидала воды Мраморного моря и надолго прощалась с гостеприимным Царьградом. Генерал Врангель съехал на яхту «Лукулл». На бульваре «Малых Полей» на высокой Пера, на террасах горы над красивым турецким кладбищем Кульшук-Мезаристан, откуда открываются такие восхитительные панорамы на Золотой Рог и на часть Стамбула, в роскошном кафе-ресторане, где играл симфонический оркестр, завтракали на веранде, полной света и цветов, англичане, французы, американцы – «союзники» – победители Германии.

В лорнеты, в бинокли, в подзорные трубы смотрели они с высокой и гордой Пера на великую союзницу Россию, на скромных серых боевых кораблях выходившую из Мраморного моря в узкие Дарданеллы. Самодовольная, честолюбивая, гордая улыбка играла на губах победителей; а в углах этих губ змеилось сострадание. Голубая вуаль затянула Константинополь, и он потонул в серых горах. Выйдя на простор Средиземного моря, русские корабли прошли архипелагом в Наварин, где догрузились углем и пресной водою на дальнейший поход в Бизерту.

В Наварине от «Генерала Алексеева» отвалил большой баркас, битком набитый гардемаринами и кадетами. Я сидел на руле его. На кормовом сиденье вице-адмирал Герасимов – новый директор Морского корпуса, митрофорный протоиерей отец Георгий Спасский, вновь назначенный настоятелем церкви Морского корпуса, и все офицеры-воспитатели.

Белая эскадра шла по тем же водам, где, более 100 лет тому назад, высокие подвиги адмирала Сенявина заставили победоносно греметь имя великой России. Часть эскадры шла Коринфским каналом, а большие корабли огибали Грецию. Сбор всей эскадры для дальнейшего похода в Бизерту происходил южнее острова Корфу, у берегов Кефалонии.

Там однажды вечером съехал на берег адмирал Кедров погулять и отдохнуть от своих забот. У ближайшей деревушки к адмиралу подошла группа местных жителей. Седой старик обратился к нему по-гречески, а молодой грек, сносно говоривший по-русски, переводил слова старика: «Не русский ли вы адмирал и суда, стоящие у наших берегов, не русская ли это эскадра?» Узнав, что да, старик продолжал: «А мне мой отец рассказывал, что когда-то здесь тоже была русская эскадра под командою вашего адмирала Сенявина, которая нас спасала от Бонапарта, и имя его и русских моряков до сих пор не забыты в этих местах».

Эти простые задушевные слова глубоко запали в сердце Командующего белой эскадрой и прозвучали в нем горячей благодарностью к светлому образу славного адмирала, прославившего Родину век тому назад.

Доведя свой флот до берегов Африки, вице-адмирал Кедров привел его к «тихой пристани». В глубокой бухте Каруба, за белым городом Бизертой, среди высоких гор и зеленых пальм установил он свои корабли на мертвые бочки, якоря и швартовы, у пристаней канала и берегов Белого города; заселил нагорные крепости и лагеря спасенными им русскими людьми и глубоко задумался, что делать ему дальше. Долг был исполнен. Непочатый край недюжинной энергии не позволял ему сидеть «сложа руки» на «мертвых якорях». Посоветовавшись со своим начальником штаба, контр-адмиралом Машуковым, он сдал флот и командование старшему контр-адмиралу Беренсу и, простившись с людьми и с кораблями, на французском крейсере «Эдгар Кинэ» отбыл в далекую Францию, в Марсель, в Париж, чтобы там, находясь в близкой связи с правящими кругами Франции, помогать и заботиться о своем флоте и о беженцах во всей полноте и возможности. Действительно, после его отъезда в Париж русской эскадрой заинтересовались больше, питание улучшилось, еще и медицинская помощь французских врачей подавалась всем без отказа. Белая эскадра мирно отдыхала, зная, что там, в далекой столице мира, неусыпно следит за нею любящий глаз ее Адмирала.

В Париже Командующий флотом прожил затем многие годы; ум его, вечно жаждущий новых и новых познаний, сердце бодрое и отзывчивое на каждый новый труд, с жадностью бросились в науку. На скамье студента Института путей сообщения – Эколь Пон-э-Шоссе – сидел Вице-Адмирал Российского Императорского флота, прилежно и страстно учился. В 1925 году весь курс был им окончен. В восторженном изумлении французы профессора и ученики-сотоварищи увидели имя Михаила Кедрова. Окончил первым из всего выпуска.

Это было в третий раз, когда сверкало его имя, первым торжествуя над трудом и наукой в его просвещенной и трудолюбивой жизни. Четыре года спустя этот белый адмирал стал ядром и центром Военно-Морского союза с великой и светлой задачей: «Стоять у изголовья великой больной Матери и всячески содействовать ее выздоровлению». Под это знамя и поныне слетаются со всех концов мира орлы-офицеры, верные святому долгу и страстной любви к Родине.