31 октября в Гензане собрались следующие корабли: «Байкал», «Свирь», «Батарея», «Диомид», «Илья Муромец», «Парис», «Фарватер», «Страж», «Лейтенант Дыдымов», «Охотск», «Диомид», «Манджур», катера «Стрелок», «Ординарец», «Резвый» (бывший «Павел Дирекционный»), «Надежный» и пароходы: «Эльдорадо», «Защитник», «Взрыватель», «Монгугай», «Чифу», «Пушкарь», «Смельчак», «Воевода» и «Тунгуз». Через несколько дней подошел отряд капитана 1-го ранга Соловьева «Патрокл», «Улисс» и «Аякс».

К концу нашей стоянки присоединился и «Магнит», посланный капитаном 1-го ранга Ильиным⁵⁷⁴ на присоединение к флотилии после эвакуации им Камчатки. Пароходы Добровольного флота «Сишан» и «Томск», бывшие в чартере флотилии и застигнутые событиями в японских портах, вследствие забастовки вольнонаемных команд и вмешательства японцев были нашими караулами оставлены и ушли во Владивосток. Капитан 1-го ранга Ильин с частями и беженцами с Камчатки на зафрахтованном им японском пароходе ожидал в Хакодате моих указаний о пункте следования. Впоследствии он присоединился к нам в Шанхае.

Сама эвакуация Камчатки произошла без всякого давления противника и без какого-либо распоряжения с моей стороны. Сведения о занятии Владивостока красными и отсутствие со стороны правителя и моей приказа о сохранении Камчатки за нами были сочтены капитаном 1-го ранга Ильиным и прибывшим ему на смену генералом Ивановым-Мумжиевым достаточными основаниями для принятия самостоятельного решения об эвакуации. Обстановка момента была так сложна и положение флотилии было настолько тяжелым, что я ни тогда не осудил, ни теперь не могу осудить начальствовавших на Камчатке лиц за проявленную ими поспешность. Трудно сказать, случилась бы какая-нибудь польза для нашего общего дела от того риска, с которым сопряжена была для людей, находившихся на Камчатке, задержка ими эвакуации, или наоборот.

Во всяком случае, с фактом потери нами Камчатки и двух больших пароходов Добровольного флота план Н.Д. Меркулова потерпел крушение, ибо поскольку сомнительной являлась надежда, что японцы пропустят через свои порты неразоруженными нас, идущих из Владивостока, в свой порт на Камчатку, постольку являлось бесспорным, что они не допустят новой экспедиции против Камчатки, предпринимаемой из японского порта, как базы.

По приходе в Гензан все мои первоначальные заботы сводились к тому, чтобы разгрузить флотилию от беженцев и войск, ибо, с одной стороны, было ясно, что флотилия оставаться навсегда в Гензане не сможет и даже не сможет по недостатку средств и угля провести там зиму, с другой стороны, положение беженцев было поистине отчаянным. При совершенно невероятной скученности, большей частью на морозе, на верхней палубе, при недостатке горячей пищи и даже пресной воды, все это грозило перейти в неописуемое бедствие, причем с развитием эпидемий и среди судовых команд все население кораблей потеряло бы сначала возможность передвинуться в другой порт, а затем и возможность обслуживания самых элементарных требований жизни.

К несчастью, японцы начали с того, что запретили съезд на берег кому бы то ни было и запретили подход кораблей к берегу за водой и углем. Затем после долгих разговоров они разрешили съезд на берег мне и старшим начальникам сухопутных войск по особым пропускам. На другой день последовало разрешение кораблям по очереди подойти к стенке, чтобы один только раз пополнить запас воды, за деньги, конечно.

Единственно, кто сразу получил разрешение высадиться на берег и даже получил некоторую помощь, это были раненые, прибывшие в Гензан на японских пароходах еще до прихода флотилии, и первая партия кадет около шестидесяти человек. Японцами был организован для раненых лазарет на берегу, куда они все и были помещены. Японцы очень носились с этим лазаретом, в котором ими была оказана помощь нескольким десяткам русских из числа около восьми тысяч находившихся на кораблях, но все же, чтобы этот лазарет не прекратил преждевременно своего существования, мне пришлось пожертвовать пять тысяч иен из сумм флотилии на его содержание. Кадеты отправились в Мукден по железной дороге и затем после долгих мытарств присоединились к своим корпусам уже в Шанхае.

Только через несколько дней удалось убедить японцев разрешить свезти на берег гражданских беженцев и их семьи. Они были помещены японцами в холодные бараки на берегу и начали получать самую минимальную помощь продовольствием. Положение этих несчастных сделалось очень мало чем лучше, чем на кораблях, лишь только те, кто имел родственников в Маньчжурии и Китае, получили теперь возможность списаться с ними и покинуть Гензан. Масса же была обречена на самое ужасное существование.

С уходом гражданских беженцев на берег освободились «Манджур», переданный вслед за тем его новым владельцам, купившим его еще во Владивостоке, и «Охотск», и стало несколько свободнее на других кораблях. Все же на кораблях сверх личного состава флотилии оставались еще следующие категории пассажиров:

1) воинские части Дальневосточной казачьей группы генерал-лейтенанта Глебова (около 2500 человек) и их семьи;

2) части Упо-вирало-Егерского отряда генерал-майора Лебедева (около 1200 человек) и их семьи и милиция побережья Татарского пролива (около 100 человек) с семьями;

3) кадетские корпуса – Омский⁵⁷⁵ и Хабаровский⁵⁷⁶ и семьи воспитателей (около 350 человек);

4) батальон Морских Стрелков, Морская Десантная рота, русско-сербский отряд и их семьи (около 500 человек);

5) чины частично эвакуировавшихся учреждений Морского ведомства, как то: порта, службы связи, плавучих средств, морского госпиталя и пр. и их семьи (около 200 человек);

6) семьи плавающего состава (около 150 человек).

При этом люди, принадлежавшие к 4, 5 и 6-й категориям, имели прямое отношение к флотилии и перед эвакуацией были приняты в расчет интендантством флотилии как связанные с ее судьбой и поэтому подлежащие длительному пребыванию на кораблях. Они были обеспечены продовольствием и деньгами на продовольствие на два месяца.

Третья категория – кадетские корпуса были приняты на корабли для доставки за границу, имели кое-что из продовольствия, но не имели никаких денежных средств и никакого ценного имущества. Поэтому, входя в положение детей-кадет, я принял на себя заботы о пополнении недостающего в продовольствии кадетских корпусов во все время их пребывания на кораблях.

Люди же первой и второй категории, составлявшие громадное большинство населения кораблей, были приняты мною согласно инструкции воеводы Земской Рати на несколько часов для доставки из Владивостока в Посьет и осели на кораблях случайно, после того как высадка их в Посьете была запрещена генералом Дитерихсом.

Продовольствие этих людей я не считал на своей ответственности, тем более что оба трюма канонерской лодки «Свирь» были завалены неизвестным мне имуществом сухопутных частей и грузами интендантства армии, и потому еще, что мне неизвестно было состояние касс всех этих воинских частей и было отлично известно, что если бы я принял всех людей 1-й и 2-й категории на довольствие при флотилии, то все тогдашние ресурсы ее окончились бы в две недели.

Я не мог считать себя в какой-либо мере ответственным за то тяжелое положение, которое создалось для этих людей, и со своей стороны принимал лишь все меры, чтобы разъяснить начальникам сухопутных частей то обстоятельство, что флотилия бессильна помочь им и что они сами должны изыскивать пути устройства участи своих людей. Зато на мне полностью лежала ответственность за корабли, на которых находились эти люди.

Между тем уже 3 ноября, то есть через четыре дня после нашего прихода в Гензан, мною была получена от адмирала Дудорова следующая телеграмма:

Копия

Телеграмма

г. Управляющего Российским Посольством в Токио

Российскому Консульскому Агенту Рейгана и Сончжине.

Получена 3 ноября в 9 ч. 48 м. вечера.

Дополнение 84. Адмирал Дудоров просит передать Адмиралу Старку:

По категорическому заявлению мне Японского Морского Министерства Японским Правительством принято решение не разрешать долговременной стоянки наших судов в японских портах. Последние меры китайцев в отношении наших беженцев не дают полной уверенности в безопасности стоянки в китайских портах. Телеграфируйте, сколько остается на судах команды и каковы ваши намерения.

(Подпись) Абрикосов № 90.

С подлинным верно: (подпись)

Нужно заметить, что с самого Владивостока и до Гензана флотилию конвоировал дивизион японских миноносцев. В Гензане же к нему присоединился японский легкий крейсер. Японцы относились к нам в высшей степени вежливо, ограничиваясь лишь наблюдением за нами, но из всех разговоров с ними выяснялось, что японское морское командование не допускает мысли, чтобы Сибирская флотилия, как таковая, задерживалась бы надолго в японских портах. Например, в вопросе пополнения запасов угля и воды они предупредили меня, что это будет допущено за наличные деньги и только один раз для каждого корабля при условии, что мы используем уголь для срочного ухода из порта. Таким образом, телеграмма адмирала Дудорова находила свое подтверждение на месте. Мое указание на то, что флотилия в состоянии такой перегруженности не может выйти в море, японцы отказывались принимать во внимание и настаивали на уходе.

Японцы не скрывали, что пребывание в японских водах собственно Сибирской флотилии, как организованной и вооруженной морской части, располагавшей к тому же кораблями, которые большевики требовали задержать и вернуть им, являлось одним из главных препятствий в ходе их переговоров с красными и что они готовы были идти на все, чтобы это препятствие устранить. Сухопутные части, находившиеся на кораблях, наоборот, они склонны были рассматривать как беженцев, при условии схода их на берег безоружными.

Все это указывало на то, что надо уходить, чтобы не попасть в ловушку. Однако в своем решении уводить корабли я встретил резкое противодействие со стороны генерала Лебедева, сохранившего за собой главенство среди сухопутных войск. Дело было в том, что для сухопутных начальников оказалось нежелательным уходить из Гензана с теми целями, которые ставились мною, а именно: 1) отыскания безопасного убежища для кораблей; 2) способствования переходу личного состава на положение мирных беженцев в условиях наивозможно более благоприятных для отыскания частного заработка. В связи с чисто авантюристической деятельностью так называемого «Сибирского правительства» г. Сазонова, отправившегося в Токио и посылавшего оттуда информацию о возможности возобновления освободительного движения при поддержке японцев и при возглавлении дела им, у сухопутных начальников зрело убеждение в необходимости во что бы то ни стало сохранить остатки армии в вооруженном состоянии и как можно ближе к пределам России. Поэтому они не хотели ни двигаться немедленно дальше на кораблях, ни сходить с кораблей в Гензане, чтобы перейти на положение беженцев. Так как часть боевых кораблей флотилии, в том числе и флагманский «Байкал», и все транспорты были загружены войсковыми частями, их семьями и имуществом, то создавалось положение, при котором флотилия была не способна двинуться из Гензана.

Я настаивал на освобождении кораблей. Генерал Лебедев отдал приказ по войскам (копия не сохранилась), в котором приказывал подчиненным ему начальникам самим озаботиться обеспечением своих частей транспортными средствами, то есть кораблями флотилии. Произошла резкая переписка, в результате которой я настоял на отмене генералом Лебедевым своего приказа, но все же вопрос с освобождением кораблей не двинулся с места.

Как оказалось впоследствии, много способствовал обострению отношений миф о наличии у меня огромных ценностей на сумму в 500 тысяч иен. Миф этот имел основанием приведенное мною в первой части отчета предписание генерала Дитерихса о выемке частного имущества из хранилищ Владивостокского государственного банка. Это предписание мною исполнено не было, но генерал Дитерихс довел о нем до сведения некоторых лиц, кои начали распускать слухи, что флотилия уходит с целью увезти эти ценности и воспользоваться ими только для себя. Когда этот вопрос разъяснился, острота отношений несколько сгладилась.

В дальнейшем генералы Лебедев и Глебов, настаивая на своем желании оставаться в Гензане и не настаивая на неуходе флотилии, просили только: 1) обеспечить их отряды достаточным числом транспортов и 2) оставить офицеров флота для обслуживания транспортов до окончания надобности в них.

В результате была произведена перегрузка частей. Отряду генерала Лебедева был предоставлен пароход «Эльдорадо», отряду генерала Глебова – транспорт «Охотск», пароходы «Защитник», «Монгугай» и «Пушкарь». Вместе с тем пароходы «Смельчак», «Воевода», «Тунгуз» и «Чифу», как составлявшие частную собственность, были мною отпущены первые три во Владивостоке, а последний в распоряжение владельца, находившегося на нем. На военных кораблях остались только сухопутные части флотилии, кадетские корпуса, сверхштатные чины Морского ведомства и их семьи. После этого мною было решено оставить транспорты с сухопутными частями в Гензане, поручив командование ими контр-адмиралу Безуару, с флотилией же готовиться к уходу.

Все эти переговоры и перегрузки заняли около трех недель времени, что отразилось крайне тяжело на скудных финансах флотилии и впоследствии поставило нас в безвыходное положение в Шанхае.

Намечая уход флотилии, я колебался в выборе конечного пункта следования. Возможностей в этом отношении представлялось две:

1) Инкоу, 2) Манила. Инкоу – единственный порт владений маршала Чжан Цзо-лина, в северную область которых отошла наша армия и где должен был находиться правитель. Присоединение флотилии, при наличии известных гарантий со стороны маршала, обеспечивающих корабли от простого захвата, могло значительно усилить позиции правителя и армии при Чжан Цзо-лине. Принимая во внимание коммерческий тип большинства кораблей флотилии, рисовалась возможность обратить корабли на их прямое назначение и дать заработок личному составу. Опасной стороной решения было проверенное вероломство китайцев и неустойчивость отрицательного отношения к Советам со стороны самого маршала Чжана. Его политика, как было известно, основывалась на подсказке японцев, японцы же явно шли на сближение с большевиками. Кроме того, независимость Чжан Цзо-лина от центрального правительства Китая, находившегося в дружеских переговорах с большевистским неофициальным представителем в Пекине Иоффе, основывалась только на временной слабости центрального правительства, каковое положение могло всегда измениться не в пользу маршала.

С генералом Дитерихсом никакой связи не было. Сведения об отношении китайцев к частям армии, перешедшим границу и разоружившимся, были самого мрачного характера. Это все убеждало меня в том, что поход в Инкоу без предварительной подготовки являлся бы опрометчивым. Желание генерала Дитерихса, чтобы флотилия шла именно в Инкоу, в этот момент мне еще не было известно.

При выборе другого конечного пункта, Манилы, что мне советовал и адмирал Дудоров, я мог надеяться на человеколюбивое отношение американцев к беженцам, к личному составу флотилии и их семьям. Но я должен был учитывать, что наша организация, как таковая, никакой поддержки не получит, никакой помощи не получу я и для устройства дальнейшей судьбы кораблей, кроме разве того, что им разрешено будет оставаться в американских водах на любой срок, пока Соединенные Штаты не признают большевиков. Кроме того, поход в Манилу представлялся в высшей степени трудным и опасным в морском отношении.

Совершенно неожиданно для меня за несколько дней до ухода из Гензана ко мне прибыл из Мукдена один из русских офицеров, устроившихся при штабе Чжан Цзо-лина. Он уверял меня, что прислан от самого маршала с тем, чтобы убедить меня идти в Инкоу, что маршал готов обеспечить флотилию всем, что я найду нужным, и дать какие угодно гарантии в исполнении своих обязательств. Не особенно доверяя этому офицеру, которого я мало знал, и вместе с тем не считая себя вправе отказаться совершенно от сношений с Чжан Цзо-лином, в руках которого находилась в это время вся наша армия, я командировал вместе с этим офицером в Мукден инженера полковника Ярона, коему дал письменные неограниченные полномочия на заключение договора с маршалом от моего имени и приказал располагать работу так, чтобы к приходу в Фузан⁵⁷⁷ я мог бы знать – серьезно ли это предложение.

19 ноября в Гензан, как бы проездом, прибыл один из штаб-офицеров для поручений при штабе правителя полковник Ловцевич⁵⁷⁸. Он посетил меня, рассказал мне о тех тяжелых условиях, в которые попали наши разоружившиеся части в Маньчжурии, и затем под величайшим секретом дал мне снять копию с циркулярного письма правителя, которое ему было поручено развезти по адресам, но которое почему-то не было адресовано мне. По моему мнению, оно не могло быть секретным от меня. Письмо это, имеющее большой исторический интерес, привожу полностью:

«Бенералу Аохвшукому⁵¹⁹.

Копию переслать генералу Смолину,

копию полковнику Аовцевичу.

С переходом Земской Ратью границы и в связи со сдачей оружия китайским военным властям Рать перестает быть воинской организацией, и существенной внутренней задачей является лишь сохранение насколько возможно существовавшей внутренней спайки в частях, дабы, с одной стороны, в среде доверившихся нам солдат не могло возникать мысли, что в трудных условиях жизни офицеры бросают своих солдат, а с другой – сохранить нам желательную организованность групп беженцев для облегчения расселения, довольствия и постановки разных работ.

При достижении этой задачи самым важным является сохранение в общей организации лишь тех офицерских и солдатских элементов, которые:

1) Идейно, сознательно никогда не пойдут на слияние с советской властью.

2) Которые стремятся остаться в группировке не по стадному началу, не по желанию, продолжая ничего не делать, получать жизненный паек, а будут отдавать себе полный отчет в том, что ныне настало время возможного голода и холода и без работы жизнь будет совершенно необеспеченной.

3) Кто вполне искренно откажется временно, впредь до изменения общего международного положения, от попыток вести и продолжать в беженской организации тайную политическую работу, не исходящую из руководства высшего командного состава.

Для достижения сего категорически воспрещаю удерживать кого-либо в составе частей в стремлении иметь части.

Теперь это совершенно не отвечает общей обстановке, так как на ближайшие месяцы условия жизни в Китае будут настолько тяжелыми, что выдержать, и без ропота, агитации и внутренней смуты могут только те, кто сознательно отнесется к этому сейчас и в идейности будет искать выхода в сохранении себя в рядах общей организации.

Организация наша для далекого будущего должна очиститься, выбросить из своего состава все, что представляет мало-мальски несознательное, не идейное, а следовательно, для нас совершенно ненужное в будущем.

Никакие авантюристические планы, намерения и стремления мною не допускаются.

Факт совершился: мы проиграли стадию борьбы 1918–1922 годов в плоскости бывшего характера борьбы, интернировались на территорию чужого государства и стали в положение обыкновенных беженцев. Это есть реальное, действительное наше современное исходное положение для всего нашего будущего стремления – освободить и возродить Великую Самодержавную Россию. Эту реальность каждый в организации обязан принять и признать искренно для данного момента и исходить в дальнейшем из нее. Но прежде всего каждый начальник должен искренно и честно, не обольщая себя личными желаниями, установить и добиться в среде своих подчиненных сознания необходимости и чистоты именно этой реальной обстановки.

Если этого не будет, то налицо явятся факты, о которых Вы мне доносите из полосы отчуждения: насильственное водворение в пределы Совроссии, распыление и расчленение воинских частей. Это явление будет вполне логическим, ибо, стремясь сохранить воинские части, Вы всегда будете иметь задержанных Вами насильственно людей, которые за Вашей спиной будут тем или иным путем доводить до сведения Китайских властей об искреннем или провокационном их стремлении вернуться в Россию, и этим создается большая опасность для тех, кто не хочет, а с внешней стороны является в насилии китайцев (какового, возможно, фактически не было). Это особенно надо продумать и воспринять в полосе отчуждения, где в полной мере работает Дорком, советская агентура и которая слишком открыта для международного контроля.

В Хунчунском районе и вообще в глубине Китая отношение совершенно иное, здесь о насилии не может быть и речи. Главная масса беженской организации (Земской Рати) разделена мною на беженские группы: Прикамские беженцы, Волжские беженцы, Московские и т. д. Во главе каждой группы поставлен Старший. Группы будут на днях разведены по двум уездным городам для размещения и довольствия на зиму по 800 человек на город. Центральное Управление намечается в Гирине. Вопрос довольствия окончательно еще не установлен и будет разрешен в Мукдене, куда я командирую завтра Начальника Штаба Генерала Петрова. Пока люди получают довольствие от городских обществ: чумиза, картофель, капуста. Я хочу добиться в Мукдене ассигнования определенной постоянной месячной суммы, которая и будет распределяться нами самими на довольствие сообразно местным ценам на продукты. В дальнейшем китайцы предусматривают использование наших специалистов, а затем и общей массы для работ, но полагают, что первоначально международное положение и зима оттянут разрешение этих вопросов до весны.

В Мукдене же я ставлю на разрешение и вопрос общего объединения беженской организации, как с теми, которые интернировались в Пограничной, так и с теми, которые должны были прибыть в Инкоу (Старк и Лебедев). Последнее меня озабочивает, так как я подозреваю, что они задержаны японцами в Гензане, куда Старк должен был доставить до 4000 беженцев: женщин, детей и группу Глебова. Пока донесений оттуда не получал.

Лично в отношении меня китайцы относятся как к Правителю, какового звания я с себя не снимал и не могу снять. Они считают, что официально, временно я должен буду отделиться от общей массы, но не отрицают возможности сохранения моих сношений. Пока я остаюсь при главных силах, до их расселения по намеченным пунктам, на что они согласились, а в дальнейшем еще не знаю окончательного места моего пребывания, что выяснится только после моего посещения Чжан Цзо-лина.

Из сведений, получаемых из полосы отчуждения, я вижу, что среди интернировавшихся в Пограничной частей и учреждений уже началось наше обычное разложение в подобных случаях, выявляющееся прежде всего в личных счетах, забывая, что потеря чинопочитания является основанием всякого революционного порядка.

По строевому положению для всех частей и учреждений, интернировавшихся в Пограничной, генерал Смолин остается старшим начальником и старшим распорядителем. Кто не пожелает сему подчиниться, тот подлежит беспощадному исключению из наших рядов как человек с революционными зачатками в своей натуре. Всякий обход сего положения путем самостоятельного забегания к Китайским властям, путем постановки препятствий к выполнению тех или других распоряжений Генерала Смолина я рассматриваю как людей, нехорошо пользующихся настоящим нашим положением, а следовательно, обладающих натурами по природе не военными, не национальными, не монархическими и не приемлющими великих основных принципов дисциплины, чести и порядка. Это натуры 1917 года.

Генерал Смолин должен настоятельно освободить организацию от всех элементов неидейного начала и предоставить таковым свободно вернуться в Россию. Генерал Смолин должен понять международное положение, создавшееся для Китая с интернированием нас на его территории: никто в Китае не может рассматривать нас как военную организацию, и в наших интересах помочь ему выйти из этого трудного положения как можно скорее, стремясь облегчить этим положение организованной массы беженцев (Рати). Это надо было учесть с самого начала и самому создать те новые формы организации «беженцев», которые позволили бы китайским властям официально говорить, что Армии уже нет, а есть только беженцы. Поэтому в этих формах не может иметь места помещение чинов, и официально всякое лицо является только беженцем, а не Генералом, офицером, солдатом. Тогда не могла бы возникнуть и мысль об официальном отделении офицеров от солдат. А внутренне, среди идейных и сознательных элементов Генерал и офицер всегда ими и останутся. Исключением останусь лишь я один, который как был Правителем (а не Воеводой), так и останусь им, почему официально ко мне будет и иное отношение.

Средств у нас нет, почему приходится базироваться только на то, что предоставят китайцы. Их масштабы совершенно для нас необычны, и до тех пор, пока организации не начнут зарабатывать сами, положение с продовольствием будет очень трудное и тяжелое. В этом надо предупреждать всех людей и не задерживать в организации тех, кто не способен будет примириться с такой перспективой.

Никаких перспектив на будущее я сейчас не ставлю: это будет зависеть прежде всего от:

1) идейности и прочности организации,

2) от того, как удастся устроить людей в Китае и

3) от общего международного положения.

На ближайшее время ставлю всем начальникам задачей: заботу о занятии людей и приискание и организацию работ. Поэтому во главе групп беженцев «старшими» должны быть поставлены бывшие начальники, пользующиеся популярностью среди определенной массы людей и обладающие способностью по организации работ, занятий, развлечений.

В состав каждой группы беженцев входят и офицеры, и солдаты, и женщины, и дети. Старшие начальники, не ставшие в категорию «старших» в беженской группе, приписываются к одной из групп по своему усмотрению.

Те, кто не пожелает подчиниться указанному распорядку, исключаются из состава нашей организации, и им предоставляется устраивать свою судьбу собственным попечением.

Все лошади, вся материальная часть, бывшее казенное имущество и имущество отдельных частей, управлений и учреждений являются достоянием казенным и продаются и ликвидируются по моим указаниям на нужды всей организации.

Собственных лошадей упраздняю.

Донесений и телеграмм на мое имя не посылать. Корреспонденция должна адресоваться на имя Полковника Бафталовского.

14 ноября 1922 года. Кит. Хунчун. № 663.

М. Дитерихс.

Верно: Генерал-Квартирмейстер Штаба Земской рати

Подполковник Бафталовский».

Из письма этого я впервые узнал, что в планы генерала Дитерихса входил поход флотилии с частями генерала Лебедева в Инкоу, а что части генерала Глебова подлежали доставке в Гензан и не далее. Узнал я также, что армия погибла и что правитель находится в поселке Хутун, откуда с ним нет никакой связи. Это письмо было последним известием из Ставки правителя. В связи с планами правителя относительно Инкоу посылка моего представителя в Мукден, происшедшая случайно, приобрела новое значение, и я с нетерпением стал ожидать известий от полковника Ярона.

Готовясь к походу, я приказал произвести распределение кораблей по дивизионам.

1-й дивизион: «Байкал» (мой флаг), «Свирь», «Батарея», «Магнит», «Взрыватель» (изъят из отряда транспортов и переведен в разряд канонерских лодок).

2-й дивизион: «Илья Муромец», «Патрокл», «Улисс», «Диомид».

3-й дивизион: «Лейтенант Дыдымов», «Фарватер», «Парис», «Аякс».

4-й дивизион (катера): «Страж», «Стрелок», «Резвый», «Усердный» (погиб на камнях), «Ординарец» – остались в Гензане, «Надежный».

Начальниками дивизионов: 1-го остался капитан 1-го ранга Ильин, но ввиду его отсутствия корабли были подчинены непосредственно начальнику моего штаба. 2-го остался капитан 2-го ранга Четвериков. 3-го был назначен капитан 1-го ранга Соловьев. 4-го был назначен капитан 1-го ранга Пышнов.