Рассматривая выше краткую историю появления Каховского тет-де-пона, мы упомянули о том трагическом тришкином кафтане, какой представляла собой уже в середине лета обескровленная, понесшая серьезные потери армия. Постоянные нажимы противника заставляли без конца переворачивать этот кафтан, чтобы прикрыть, хотя бы кое-как, те или другие места с риском обнажавшегося фронта. Еще самые первые дни наступления, как отмечалось в записи моей от 25 мая, вырвали из боевого комплекта Добровольческого корпуса (позже – 1-й армии) свыше 2 процентов всех людей, причем погибло и выбыло из строя более половины кадрового командного состава. Начиная с этого времени, старые добровольческие полки находились в беспрестанных почти боях. Были части, отдыхавшие в резерве меньше недели, были не знавшие даже этого. Полки таяли с быстротой, не находившейся ни в какой пропорции с притоком мобилизованных внутри Крыма и в Северной Таврии. К началу июля месяца свыше 80 процентов боевого солдатского состава было пополнено из среды бывших пленных красноармейцев. Дрались они, правда, по отзывам очевидцев, отлично, но легко себе представить, насколько соответствовал такой способ пополнений идейной и правовой стороне дела.

Все это, как и полагалось, тщательно скрывалось. По «Великим Россиям» etc. выходило, что потери нес один противник, а у нас, как это описывается в старой французской эпиграмме (составленной на донесения Великого князя Николая Николаевича-старшего), у нас, после каждого боя, рождался еще «маленький казак» (petit kosak). Этот «маленький казак», эта обязательная, всенепременная прибыль, вместо неполагающегося убытка, преподносились неизменно казеннокоштной прессой населению Крыма. Так же точно информировалась и заграница. «Панических воплей» о страшных жертвах, которые несет героически армия, о долге тех, кто сочувствует армии пополнить эти жертвы, воплей, которыми наполнялись в нужные минуты советские газеты, в Крыму слышно не было. Да их и не могло быть: всякая попытка правдиво описать быт фронта пресекалась железной лапой цензуры, ряды которой сплошь почти состояли из анекдотических персонажей. Все должно было обстоять гладко и по принципу – «никаких происшествий не случалось».

А происшествия, полные неизбывного трагизма и самопожертвования, шли своим чередом. Ряды бойцов таяли и таяли. Увы, эта жуткая истина скрывалась в редких шифрованных депешах, отправлявшихся с фронта на имя лиц высшего командного состава, депешах, бывших достоянием немногих. В одной из таких депеш генерал Кутепов еще в середине лета телеграфировал непосредственно генералу Врангелю о полном почти уничтожении кадрового состава добровольческих полков, о пополнении их исключительно пленными красноармейцами, о низком культурном уровне присылаемых на укомплектование из тыла офицеров. Генерал Кутепов обращал внимание Главнокомандующего, что такое положение вещей грозит самыми серьезными последствиями, и решительно настаивал на немедленном отправлении из Крыма всех подлежащих мобилизации, требуя суровых и беспощадных мер воздействия против уклоняющихся. Телеграмма генерала Кутепова не была единственной.

Но командование, связанное по рукам и ногам непрекращающимися боями, лишено было фактически возможности изменить создавшееся положение. Части несли потери все большие и большие и перебрасывались в разные места фронта все чаще и чаще. Становилось явным, что такая стратегия тришкиного кафтана рано или поздно до добра не доведет, если… не вывезет какое-нибудь отчаянно смелое «авось». Таким «авось», как уже упоминалось выше, и были по очереди операции – Кубанская, Заднепровская и последняя на территории Северной Таврии.

Первая же из них обещала теоретически неоходимые, как воздух и вода, пополнения, не говоря уже о других широких заманчивых перспективах. Почти до самого дня отправки Кубанского десанта эта теория подкреплялась, к сожалению, еще и радужными, но… абсолютно неточными разведывательными данными. Эти-то данные позволили в свое время командному составу армии считать Кубанскую операцию операцией нормального, в условиях Гражданской войны, порядка, а не авантюрой. Определение ее как авантюры вызывает и сейчас решительные протесты со стороны многих специалистов военного искусства. Предоставляем читателю, сделав свои выводы, принять ту или другую точку зрения. Со словом «авось», упомянутым выше, в отношении его к Кубанской операции, не должно, во всяком случае, связывать понятия о бесспорной авантюре.

Перехожу к фактической стороне дела. 9 августа полевая Ставка Главного командования прибыла из Севастополя в Керчь для непосредственного руководства Кубанской операцией. Промежуток времени от начала высадки десанта до 17 августа не отмечен, к сожалению, в моих дневниках, так как при выезде Ставки я находился вне Севастополя и приехал в Керчь лишь 17-го утром. Что же произошло в этот промежуток времени?

Записываю со слов лица, отлично осведомленного во всем происшедшем и занимавшего видное положение в Ставке. Главные силы десанта, как известно, вышли из Керчи. Выходу предшествовала самая откровенная шумиха, открытые разговоры и чуть ли не газетные статьи. Кубанские казаки отправлялись в десант со всем скарбом, и в некоторых случаях даже с семьями, уверенные, что отправляются «по домам». С ними на судах находились члены рады, краевого правительства, атаман и видные кубанские общественные деятели. Самые элементарные требования, касающиеся охранения военной тайны, были забыты. Доходило до того, что офицерам и солдатам – уроженцам Кубани – была предоставлена возможность открыто переводиться в части, предназначавшиеся для десанта. Все это, конечно, очень мало походило на ту обстановку, в которой отправлялся в свое время 1-й десант генерала Слащева, когда военная тайна была обеспечена до последней минуты.

При таких условиях главные силы десанта, преодолев незначительное сопротивление противника, высадились в бухте Приморско-Ахтарской на северо-западном берегу Кубани. Почти одновременно менее значительные отряды, под командованием генералов Харламова и Черепова, высадились – первый на Таманском полуострове, второй – в районе Анапы. Общее командование главными силами было поручено генералу Улагаю. В его распоряжении находилась конница под командой генерала Бабиева и Шиффнер-Маркевича и пехотные части под командой генерала Казановича. Приморско-Ахтарская была объявлена главной базой десанта. В ней разместилась оперативная часть штаба генерала Улагая. Сам генерал Улагай, во главе конного авангарда, стремительно двинулся в общем направлении на Тимашевскую, стремясь возможно скорее завладеть этим важным железнодорожным узлом. С ним же находился и начальник штаба всей группы генерала Драценко.

Конница генерала Бабиева, разбив слабые отряды красных под Бринковской и отбросив их на северо-запад, двинулась также стремительно на Брюховецкую. Генерал Казанович со всей пехотой двинулся по линии железной дороги на Ольгинскую – Тимашевскую, то есть занял своими силами центр или, точнее, вытянулся по медиане равнобедренного почти треугольника, вершиной которого была Приморско-Ахтарская. Справа от него двигался быстро на Гривенскую генерал Шиффнер-Маркевич. Для защиты главной базы – Приморско-Ахтарской – было оставлено лишь слабое прикрытие и отряд военных судов.

Красные, учтя быстро всю обстановку и дав конным отрядам Бабиева, Улагая, Шиффнер-Маркевича и пехоте Казановича отойти на значительное расстояние от базы, ударили смело со стороны левого крыла группы, то есть с той стороны, где находился Бабиев. Противник без всякого труда занял снова Бринковскую и стал легко распространяться на юг в направлении железной дороги Приморско-Ахтарская – Тимашевская, угрожая отрезать всю десантную группу от базы и оперативного отделения. Сделать это было тем легче, что генерал Бабиев, оттеснив в первый раз красных в районе Бринковской, не оставил здесь никаких сил, которые охраняли бы пути на базу и могли бы принять удар противника со стороны озерных дефиле. В это время части его были уже в районе Брюховецкой, генерал Улагай, пройдя Тимашевскую, рвался уже на Екатеринодарское направление, Шиффнер-Маркевич был уже у Гривенской, и, наконец, Казанович подходил к Тимашевской.

Получив донесение о наступлении красных, генерал Драценко приказал генералу Бабиеву немедленно повернуть назад и восстановить положение. До этого момента напор красных сдерживался спешно выделенной группой юнкеров. Генерал Бабиев вернулся, отбросил опять красных и снова, не оставляя никакого серьезного заслона, пошел на Брюховецкую. Повторилась прежняя история. Противник снова нажал, юнкера, неся громадные потери, отошли к Ольгинской. Железнодорожная магистраль, связывавшая десант с базой, оказалась под непосредственной угрозой. В базе поднялась паника. Вдобавок всего красная флотилия Азовского моря, хорошо вооруженная поставленной на суда артиллерией, воспользовалась необъяснимым до сих пор уходом наших военных судов и, подойдя к Приморско-Ахтарской, открыла энергичный огонь. Оперативное отделение (управление обер-квартирмейсте-ра десантной группы генерала С.) было вынуждено спасаться бегством. Обратный путь морем на Крым был отрезан, да о нем и не приходилось думать, так как штаб без остального десанта бежать не мог, а последний зарвался уже за Брюховецкую – Тимашевскую. Всякая нормальная связь была потеряна еще раньше, да вопрос еще, впрочем, существовала ли она вообще в этой операции с самого начала. Пришлось спешно составлять громадный железнодорожный состав с целью попытаться прорваться в район Тимашевской на соединение с командующим группой генералом Улагаем, начальником штаба генералом Драценко и главными силами. Вместо 6 вагонов, в которых умещался штаб, пришлось тащить свыше сорока, так как надо было вывозить из базы жен, детей, семьи и пр., тех, кто собрался в десант «со всеми удобствами».

В течение всего пути ехавшие дрожали каждую минуту за свою жизнь. В любом месте дорогу мог перерезать противник. Впереди ехавших ожидала также полная неизвестность. Не доезжая Ольгинской, оперативному отделению во главе с генералом С. пришлось выйти из вагонов и лечь в цепь. Истекавшие кровью юнкера теряли последние силы. Едва-едва, буквально чудом, поезду удалось проскочить. Вслед за тем железная дорога была перерезана красными. С этого момента начинается уже собственно ликвидация операции. Правда, была сделана еще одна попытка обойти обошедшего нас противника, но и она ни к чему не привела.

Каждый из руководителей этой операции взваливает и по сию пору вину на других. Опустив нарочно все эти личные выпады и субъективные суждения, я ограничился зарисовкой общего хода операции со слов вполне компетентного и совершенно беспристрастного лица. Детальное описание и анализ причин кубанской неудачи может составить специальный военно-исторический труд. Такой труд мог бы установить истину. Еще скорее мог бы установить ее в свое время строгий военный суд над виновниками, но генерал Врангель не счел нужным предавать дело судебной огласке.

С момента потери базы начинается лихорадочная ликвидация десанта. Можно категорически утверждать, что только благодаря таланту, энергии и личному мужеству генерала Коновалова – генерала-квартирмейстера Ставки, вылетевшего на Кубань на аэроплане, – части, участвовавшие в десанте, были спасены и посажены обратно на суда. Одновременно с этим были вынуждены трагическими обстоятельствами к обратной посадке и отряды генералов Харламова и Черепова. В какой постепенности развивалась эта тяжкая ликвидация операции, а также в какой обстановке воспринималось случившееся полевой Ставкой, читатель может видеть из приводимой ниже записи дневников моих, относящихся к этому периоду.

17 августа. В 11 часов утра приехал в Керчь – в поезд. Настроение скверное, подавленное. Неудача на Кубани очевидная. Генерал Улагай, как рассказывают, дал обойти себя и потерял связь с базой.

Черепов (высадившийся в районе Анапы) вовсе не выполнил задачи. Его части уже приняты обратно на суда. Харламов на Тамани тоже действовал не так, как этого требовали из Ставки. Главком перед отъездом страшно разносил генерала Д. (начальника штаба генерала Улагая). Он и Черепов уволены. Улагай якобы на пути к тому же.

Обстановка, сложившаяся на Кубани, настолько острая, что генквармглав (генерал Коновалов) еще 7 дней тому назад вылетел на аэроплане к Улагаю и до сих пор не вернулся. Наштаглав (генерал Шатилов) позавчера тоже уехал на миноносце на Тамань. В Ставке за генкварма остался полковник Шкеленко, за наштаглава – генерал Масловский. Вернувшиеся с Тамани передают, что большевики эвакуировали с полуострова все, что успели: не оставлено совершенно подвод, лошадей, в иных местах угнали мужское население. Настроение населения различно. К нам присоединились до 5 тысяч восставших, но благодаря отсутствию оружия и снаряжения (приписывают деятельности генерала Вильчевского) мы их использовать не смогли. Бои идут уже в районе Гривенской и чуть ли не на самом берегу моря. Посланы суда. Об оставлении занятого Тимашевского района было нами объявлено официально в сводке. На Днепре благополучно. К 11 часам вечера ожидается с Тамани наштаглав.

18 августа. Наштаглав прибыл поздно ночью. Генкварм, как сообщил мне начсвязьглав, вернется дня через два-три. Сейчас он руководит лично отступлением десанта генерала Улагая на Кубани, посадкой обратно на суда и арьергардными боями. Фактически занял место Драценко тотчас же по его увольнении, вылетев в штагруппы на аэро. В связи с этим в поезде на третий день упорно говорят, что кое-кто усиленно добивается оставления Коновалова вместо Драценко, выдвигая на пост генкварма генерала Масловского, генерала для поручений при наштаглаве. Указывается на то, что формально для Коновалова это повышение, так как группа Улагая будет на положении армии, и Коновалов, таким образом, становится наштаармом. Все, с кем ни говорил, смотрят на это, разумеется, иначе. Уход Коновалова, по общему мнению, был бы громадной потерей.

Отступление десанта происходит в очень тяжелых условиях: отступают двумя группами. Группа Бабиева уже садится на суда. Некоторые корабли уже идут в Керчь. Казанович прикрывает отступление со всей пехотой, и, возможно, ему придется садиться под обстрелом. Присоединившихся 10 тысяч. Все по преимуществу камышовая публика. Их уже усаживают на суда. Говорят, эта цифра компенсирует потери. Присоединялись в разгар наступления. Позже не шли даже по призыву. Станицы с населением в 30 тысяч давали по 120–150 человек. Агитации никакой. Литературы тоже. Словом, все как полагается.

Версий о причинах неудачи много. В общих чертах они сводятся к следующим гипотезам: 1) продолжительность выгрузки (4 дня), 2) разногласия между Улагаем и Драценко, 3) игра на два фронта нашей «зарубежной» агентуры, 4) распыление сил с начала наступления вместо их концентрации, 5) крайний недостаток артиллерии (1 батарея),

6) сдержанное отношение местного населения (правда, не везде), и

7) самое популярное объяснение – обход, благодаря невнимательности нашего флота, и страх не то Улагая, не то Драценко быть отрезанным от морской базы. Несомненно, что лучше всего истину смог бы установить суд.

Самое скверное, по общему мнению, заключается в «подвохе» населения. Уже есть сведения, что в очищенном нами районе идет беспощадная расправа. Бесспорно, престиж наш надолго сведен почти к нулю. Второй день противоречивые слухи и о судьбе Назарова. К моменту высадки Улагая он был в районе Торговая – Манычские озера. Дальнейшее не ясно: не то ушел в степи, не то распылился. Каждый сообщает свои сведения, но все они абсолютно не точны. Связи нет. Связь с Улагаем и даже с Таманским полуостровом оставляет желать много лучшего. К вечеру прибыло три летчика. В 5 часов утра сегодня, после упорного боя, нами занята Старо-Титоровская. Бои продолжаются. Выезжаем, кажется, на юнкерах. Санитария ни к черту. Бабиев посажен обратно на суда и идет в Керчь. Коновалов, говорят, в Ачуеве и лично руководит всем.

В оперативном отделении сегодня составлена секретная ведомость боевого состава всей армии. Весь боевой состав исчисляется в тридцать три тысячи восемьсот человек. Это все, что находится на фронте и считается действительно боеспособным. В это число включены даже ординарческий эскадрон и конвой Главнокомандующего. Боевой комплект первого отмечен в 180 сабель; явное преувеличение. Все остальное – тылы.

Вчера наштаглав получил телеграмму от командира английского дредноута «Мальборо» с запросом, будут ли Главком и наштаглав присутствовать на парадном обеде на дредноуте. В ответ послано: «К сожалению, нет». Отправлена телеграмма в Париж П.Б. Струве. Главком просит ходатайствовать перед союзниками о направлении в Крым некоторого числа людей из интернированных в Германии красных, перешедших только что германскую границу. По-видимому, еще одна попытка разрешить кризис с отсутствием необходимых пополнений.

С различных мест фронта доносятся жалобы на отвратительную постановку полевой санитарии, под Каховкой раненые должны были ползти целые версты. В Ставке острят, что надо с д-ра Лукашевича (главный полевой санитарный инспектор) снять шпоры.

19 августа. В 10 часов утра прибыл из Мелитополя Главком. Тотчас, едва поезд остановился, американец – корреспондент «Чикаго-Трибюн» – начал съемки. Досадно, что до сих пор ни одна газета, кроме «Великой России», не получила приглашения в поезд Главнокомандующего. Американец получает ежемесячно по курсу – 8½ миллионов рублей плюс покрытие всех издержек.

N., сопровождавший Главкома, рассказывает об операциях под Мелитополем и по Днепру. Слава Богу, выцарапались. То, что сделали наши войска, даже не героизм, но нечто сверхъестественное. Дроздовцы достигли апогея. Под ураганным огнем ходили в атаки в строю. Каждый снаряд вырывал из цепи по 10–15 человек. И каждый раз после разрыва следовала команда: «Ас, два – в ногу». 1-й корпус выпустил за неделю 40 тысяч снарядов. Большевики раз в 5 больше. Наштаглав телеграфировал Главкому о необходимости издания приказа об относительной экономии снарядов. Главком изорвал депешу. Потери у нас очень тяжелые, но красные разбиты всюду. В их руках только Каховка.

Я передал N. слухи об уходе Коновалова и назначении Масловского. Говорит, едва ли правда, так как накануне отъезда в Мелитополь Главком бурей ворвался в оперативное отделение (Коновалов был уже на Кубани) и разнес всех, не исключая подвернувшегося тут же Масловского вдребезги. Разносил на весь поезд: «Не хотите работать как следует – на фронт пожалуйте!.. Я оттуда возьму людей! Найду!» Словом, влетело всему Генштабу. За что, точно не известно. По-видимому, за Кубань.

Главком слишком переживает каждую операцию. Все в поезде, если прислушаться к разговорам, начиная с высших чинов Генштаба, признают, что у него громадный полет «стратегической фантазии», и, когда действительность не сходится с оперативными директивами, Главком выходит из себя. Тогда влетает всем, и часто поделом.

В 3 часа дня капитан Н. сообщил, что на суда, идущие обратно, посажено уже 20 тысяч человек. Таким образом, несмотря на неудачу, несмотря на все потери, десант Улагая возвращается более чем в удвоенном составе. Случай в своем роде единственный. Командный состав кубанцев просит Главкома и генерал-квартирмейстера не распылять присоединившихся кубанцев по разным частям, а создавать специально казачьи войсковые соединения. По-видимому, так и будет сделано. В 11.30 вечера Главком выехал на 2 дня в Севастополь. Ставка пока остается в Керчи.

20 августа. Разбудил М. и сообщил, что ночью произошло новое несчастье на Тамани. Харламов телеграфирует, что вследствие полной небоеспособности частей (бредовцы) и отсутствия технических средств он удерживать долее Таманские перешейки не может и, понеся сильные потери, отдал приказ отступать на высоты 280 и Комендантскую, к востоку от Тамани. Страшно пострадали юнкера, дравшиеся геройски. К 20 часам рассчитывает быть у моря и начать обратную погрузку. Телеграмму спешно печатают для доклада наштаглаву. Воздушная разведка доносит, что вслед нашим двигается в направлении на Тамань полторы тысячи сабель и 4 тысячи пехоты. Теперь ясно, почему всю ночь была такая суета.

11 часов утра. Вся Тамань очищена. Только что прибыл на миноносце «Жаркий» Д., ординарец-курьер, ездивший с секретными бумагами к Иванису (кубанский атаман). Говорит, что уезжал почти последним. На миноносце много раненых. На берегу бросали лошадей (не много). Население все попряталось. Только бабы выбегали из дворов за лошадьми. Последними покинули Тамань командир порта и еще несколько офицеров, бросившихся на испорченный баркас. Ранены. «Жаркий» вернулся и под обстрелом спас их. Красная кавалерия вступает в Тамань (станицу). Иванис уехал еще вчера в 7 часов вечера.

3 часа дня. Прибыли с Тамани наши мотоциклисты (гараж Главкома). Броневик взорван и брошен. «Форд» № 28 – тоже бросили на пристани, заложив под сиденья две шашки. Возле поезда расположился биваком Корниловский конный полк. 4 часа. Вернулся с Тамани Ш., второй ординарец-курьер. Подробно описывает всю картину. Первым не выдержал и допустил прорыв 42-й Донской полк. Командир полка полковник Никифоров смертельно ранен. Был брошен своими и подобран юнкерами. Многие говорят, что у них (у донцов) не хватило патронов. Некоторые отрицают это. Все сходятся на том, что огромную роль сыграл недостаток или, вернее, почти полное отсутствие артиллерии. (На фронте 3 орудия, из них 2 тотчас испортились, в Таманской – 4 горных.) Потери громадные. От юнкеров осталась буквально горсточка. Красные зверствовали исступленно. Пленных почти не брали. Самое скверное произошло в районе Пересыпной-Ахтаныровской. После прорыва бывшие там части юнкеров, бредовцев и лабинцев оказались отрезанными. До сегодняшнего утра некоторые пробивались группами по 30–50 человек. Ни патронов, ни снарядов у отрезанных нет. Может быть, удастся спасти еще часть с моря, послав миноносцы или катера в сторону Темрюка. Население относилось к нашему уходу в общем безучастно, хотя раненых жалели и давали им хлеб, пищу. Литературы с нашей стороны – нигде и никакой. Даже в управлении у атамана в самой Таманской – ничего, кроме старой официальной сводки. После обеда несколько человек, находившихся в вагоне экспедиции, слыхали, как наштаглав якобы говорил о необходимости возобновления вторично Кубанской десантной операции. Говорил, будто бы стоя под окном вагона. Если не бабьи выдумки, то, боже, до чего не осторожно!

21 августа. Почти целый день посадка в поезда кавалерии Бабиева для переброски на Таврический фронт. Настроение у частей различное: у большинства отличное, но есть и настроенные очень мрачно. Такие утверждают, что отношение населения к нам в большинстве случаев было скорее враждебным, чем благожелательным. При отступлении, оказывается, не обошлось без грабежей. Забирали главным образом лошадей – там, где они были оставлены большевиками. Вчера такая же история произошла в двух шагах от поезда Главкома, – стащили и погрузили в свой состав лошадей начальника дистанции и одного крестьянина. После скандала отобрали. Потери юнкеров ужасны, особенно у алексеевцев. От 1-й роты осталось 8 человек, от 4-й – 30. Было по сто с лишком. Передают, будто Главком прислал наштаглаву нецензурную телеграмму за оставление Тамани. Комплименты относятся ко всему командному составу.

22 августа. Ничего существенного. «Жаркий» подобрал в тростниках 120 юнкеров и доставил их в Керчь. В 12 часов ночи наштаглав сообщил Главкому, что выезжаем в Севастополь в понедельник. Днем Драценко (окончательно реабилитировавший себя перед Шатиловым) разносил очень резко адмирала Евдокимова за захват красными нашей базы (Приморско-Ахтарская), что послужило первопричиной для всех последующих неудач.

23 августа. Утром прибыл в Керчь Шиффнер-Маркевич. Ранен. Атака Каховских укреплений успехом для нас не увенчалась. Особенно пострадала Корниловская дивизия. Опять упорно говорят, что весь Каховский плацдарм большевиками вымерен и их артиллерия бьет по квадратам. Наши потери благодаря этому ужасны. Танками рисковать, видимо, боятся (больше двух-трех не пускают); да их, впрочем, и так мало, а с ремонтом и газолином дела безнадежно слабы. Броневики ремонтируют гораздо быстрее, для танков же заграница не дает технических средств. Приказано образовать штаб 2-й армии. Назначены – командиром генерал Драценко, наштармом Масловский. Таким образом, Коновалов, несомненно, остался в Ставке.

24 августа. Прибыли ординарцы, бывшие в десанте Черепова у Раевской (Анапы) и тоже на Тамани. Численность нашего десанта у Раевской было около 1500 человек при двух горных орудиях. По задаче было приказано отрезать Новороссийск и после этого наступать на Екатеринодар на соединение с частями Харламова (действовавшими на Тамани) и с группой Улагая. Однако продвинуться дальше 8 —10 верст от берега не удалось. Состав наших частей: юнкера, бредовцы и черкесы; последние обнаружили редкую трусливость.

Главная причина неудачи кроется в численном перевесе противника, готовности его к операциям с нами в данном районе (была подвезена тяжелая артиллерия – 1 орудие) и в сильном артиллерийском огне, на 10–15 выстрелов мы отвечали одним – тремя. До Анапы также не дошли. В самой Анапе был виден отчего-то пожар. Соединиться с зелеными, находящимися в районе Баканской, не удалось, хотя гонец оттуда прибыл в 1-й день высадки, и ему даны были директивы идти на соединение с нами. (Однако накануне назначенного для того срока мы были вынуждены сесть обратно на суда.) Число зеленых достигает будто бы 8 тысяч человек. На три четверти состоят из частей Добрармии, распылившихся тут в горах после мартовской Новороссийской и Туапсинской трагедии. На днях к ним присоединилась артиллерийская батарея красных в полной запряжке. В общем, под Раевской присоединилась лишь группа зеленых в 15 человек. Вожак группы предлагал провести наши войска по тропинкам в обход красных и их артиллерии. Отказались. Позже, впрочем, будто бы жалели. В Таманской жители были очень недовольны, что наши войска помешали… выдаче мануфактуры (ситцу) по 4 аршина на душу за 120 рублей. Бабы не стеснялись, говорили:

– Те хоть мануфактуру доставили, а вы что привезли?..

Мобилизация проходила более или менее успешно, до начала нашего отступления. Когда началось отступление, подлежащих явке, естественно, не было вовсе. Например, в Стеблиевской из 48 человек, мобилизованных при отступлении, явился лишь один. Конской мобилизации почти нигде не объявляли, так как большевики угнали всех годных лошадей. Несмотря на сдержанное отношение к нам, жители открыто жалуются и на большевиков. У большинства бывших в десантах создалось впечатление, что мирное население относится одинаково враждебно и к большевикам, и к нам и ждет одного – конца войны. При таком положении вещей полное отсутствие пропаганды особенно гибельно отзывается на деле армии. На глазах Г. красные, при одном из окружений, приканчивали наших раненых и прикололи сестру милосердия. Ночью М. сообщил, что Назарову приказано идти на Волноваху. Отряд под Торговой сильно пострадал.

25 августа. В 9 часов утра прибыл генкварм, сильно исхудавший, осунувшийся и осипший. Оставался на Кубани до погрузки последних

частей. Последние часы погрузки проходили в очень тяжелых условиях благодаря грозе и шторму, сорвавшему сооруженную пристань. По словам генкварма, вывезено все. В последнюю минуту на берегу были брошены лишь десятка два негодных лошадей и тачанки. Два броневика с неимоверными затруднениями вывезены. Заслуга Коновалова, по общему мнению, огромна.

С 10 часов утра до позднего вечера беспрерывный прием командиров частей в связи с переформированием и образованием 2-й армии. Все добиваются оставления у себя своих людей. Интересен доклад войскового старшины П. – командира полтавцев, доложившего генкварму, что подавляющий процент присоединившихся составляют станичники его Полтавского округа, оттуда же и почти вся набранная на Кубани кавалерия – свыше 6000 лошадей. Считает полезным объединить их в одно войсковое соединение, а не распылять по дивизиям. Шиффнер-Маркевича, Малышенко, Бабиева и т. д. Командир астраханцев полковник М. жаловался мне на полное отсутствие пропаганды.

Вечером телеграмма о взятии в плен 42-й советской дивизии, взятии Никополя «атаманом» Володиным и о потере нами двух танков, застрявших на второй линии каховских заграждений. У противника обнаружены действующие против нас 2-й и 3-й танковые дивизионы из танков, захваченных у поляков. В 9.10 вечера начинаем свертываться. К 10 часам сняты антенны радио. В 12 часов ночи прекратил работу весь оперативный телеграф. В 1 час 45 минут ночи выезжаем в Севастополь соединенным составом в 29 вагонов.

26 августа. В 12 часов дня прибыли в Джанкой. До часу дня доклад генерала Макеева – начальника Сивашско-Перекопского укрепленного района. В час завтрак. В 1 час 45 минут отходим дальше на юг. В пути приказано ординарцу вручить коменданту Симферополя для передачи генералу Кусонскому незапечатанное письмо за подписью «Патриот». Письмо полно упреков по адресу Главнокомандующего за то, что он не обращает внимания на действия симферопольской администрации, представляющие собой сплошной произвол. Особенно подчеркивается беззаконная деятельность полковника Т., организовывающего постоянно бесконечные облавы, в которых задерживаются и насильно отправляются на фронт люди, освобожденные воинскими присутствиями. Вырываются от Т. лишь за миллионные взятки. Деятельность полковника Т. приравнивается автором к деятельности агентов большевиков. Несмотря на то что письмо было анонимным, на нем положена следующая резолюция Главкома: «Г. Кусонскому. По моим сведениям, полковник Т. прохвост – надо проверить. В.» Письмо с резолюцией отправлено без конверта через комендатуру, где служил сам полковник Т. В 7 часов вечера, после часовой остановки, выезжаем из Симферополя в Севастополь. Прибыли в Севастополь в 9.50 вечера. До утра приказано оставаться в вагонах.