Стремление союзного оккупационного командования в Константинополе распылить находившуюся в лагерях армию заставило генерала Врангеля наметить выполнение ряда реальных шагов с целью в быстрейший срок осуществить расселение армии по Балканским и другим дружественным нам странам. В числе таких мероприятий было решение о моей поездке в Софию и Белград. Целью моей поездки было личное обращение к представителям правительственной власти, к президиуму парламентов и монархам Королевства С.Х.С. и Царства Болгарии с просьбой о принятии наших контингентов.

К этому времени, то есть к концу марта 1921 года, закончились переговоры об образовании в Константинополе Русского Совета; этим достигалась возможность обратиться к парламентам Балканских государств от имени объединенной русской общественности в Константинополе. Перед моим отъездом Главнокомандующий собрал у себя не только лиц, намечавшихся к участию в Русском Совете, но и наиболее видных представителей тех общественных группировок, которые относились к выработанному «положению о Русском Совете» отрицательно. К этим последним принадлежали казаки из Объединенного Совета Дона, Кубани и Терека и председатели Земского и Городского Союзов.

Однако при обмене мнений выяснилось полное единодушие присутствующих – ив вопросе существующего напора союзников в целях распыления армии, и в одобрении той позиции, на какую стало русское Главное командование, и в необходимости скорейшего перемещения армии в Балканские страны. Тут же было решено написать от имени Главнокомандующего, казаков и общественных организаций обращение к председателям Скупщины Королевства С.Х.С. и Народного Собрания Болгарии, с просьбой оказать содействие к принятию контингентов армии. Составление обращения было поручено В.В. Шульгину, и оно должно было быть написано по-русски. Одновременно было решено, что генерал Врангель непосредственно обратится с письмами к Королевичу Александру и Царю Борису.

Вместе с тем, для подкрепления моих обращений и для создания наиболее благоприятной обстановки на местах, было решено командировать со мной двух представителей общественных организаций. Выбор пал на Н.Н. Львова и А.С. Хрипунова. Один являлся представителем правого крыла общественности, другой – левого. На следующий день эти письменные обращения должны были быть готовы, и присутствовавшие на совещании должны были прийти и под ними подписаться.

Тексты обращений были составлены под свежим впечатлением острых недоразумений, происшедших на Лемносе между представителями нашей армии и представителями французского командования, и носили несколько тенденциозный характер. Действия французов были обрисованы в преувеличенном виде. Вернее, были сильно сгущены краски. Так, например, при упоминании мотивов, приводимых к просьбе «дать приют Русской Армии на славянской земле», говорилось, что «в ту минуту, когда армия может оказаться всего нужнее, безжалостно разрушают ее. Разрушают, несмотря на то что в тяжелом изгнании, на чужой земле, она дала высшее доказательство патриотизма, твердости духа и безусловного повиновения своим начальникам». Далее говорилось, что «на острове Лемносе, под прикрытием пулеметов и судовой артиллерии, офицеры были насильственно отделены от солдат. Лишенной своих руководителей солдатской массе, под угрозой немедленного лишения пищи и голодной смерти, приказано было сесть на пароходы, чтобы ехать в Советскую Россию…».

Подписание этого обращения не прошло без инцидента. Представители казаков, председатели донского правительства генерал Апостолов⁴⁸ и кубанского – Д.Е. Скобцов, не пожелали поначалу его подписать вовсе, так как оно было редактировано от имени Главнокомандующего и представителей разных политических направлений и казачества, объединившихся в Русском Совете. Казаки мотивировали свой отказ тем, что они от участия в Совете отказались. Когда же им было сказано, что если они не хотят, то это их дело и никто их на подписание не вызывал, то они сами обратились с предложением изменить редакцию, формулировав ее таким образом, что обращение делается от имени Главнокомандующего, представителей казачества и представителей различных политических течений, объединенных в Русском Совете. По существу, они никакого изменения не вносили, почему им отказано не было. Это лишь отняло время и затруднило подписание обращения, так как под обращением в первой редакции уже стояло много подписей, а созывать подписавшихся вновь было очень затруднительно.

Пришлось прибегнуть к резинке и перочинному ножу. В тот же день только что образованной «Политической частью» были составлены на французском языке письма Главнокомандующего – Королевичу Александру и Царю Борису. В этих письмах обстановка, складывавшаяся для армии, была обрисована в более мягких тонах. В конце письма генерал Врангель просил монархов принять в их страны «русских патриотов, взоры и сердца которых направились на братские народы и на их Державных Вождей». В заключение же говорилось, что письма эти доставляются мною, начальником штаба Главнокомандующего, и в случае, если бы монархам угодно было выслушать дополнительные сведения, то «генерал Шатилов немедленно же для этого представится по первому требованию» монархов.

Перед отъездом я получил от генерала Врангеля указание, по которому при разрешении вопросов о расселении армии надлежало придерживаться следующих положений.

1) Чтобы части армии принимались при обязательном условии сохранения их военной организации.

2) Чтобы при предоставлении государственных, общественных или частных работ расселенным частям принимались бы меры к постановке их целыми воинскими организациями.

3) Если подходящих работ на весь состав армии не окажется возможным найти, то просить до приискания работ расселить части армии по пустующим казармам организованными частями.

4 апреля 1921 года я выехал в Белград. Проезжая через Софию, где на вокзал ко мне выехали навстречу наш посланник А.М. Петряев и военный представитель Главнокомандующего генерал Вязмитинов, я им сообщил о целях моей поездки, о врученных мне письмах и обращениях и просил их к моему приезду в Софию, куда я рассчитывал попасть дней через десять, подготовить почву, как в общественных, так и в правительственных кругах. Обещав все это выполнить, А.М. Петряев вместе с тем заметил, что успех моих переговоров в Софии будет зависеть исключительно от результатов переговоров в Белграде. По его словам, болгарское правительство чрезвычайно чутко следит за позицией Белграда и, желая установить с Сербией возможно близкие отношения в русском вопросе, будет придерживаться точки зрения победившего ее соседа. Это же мне подтвердил и генерал Вязмитинов, недавно говоривший о возможности переселения частей армии в Болгарию с начальником штаба Болгарской армии полковником Топалджиковым. Таким образом, выходило, что центром тяжести моих переговоров является Белград.

После получасовой стоянки в Софии наш поезд отправился в Белград, куда мы прибыли днем 6 апреля. В тот же день я побывал у нашего посланника В.Н. Штрандтмана и нашего военного агента Д.Н. Потоцкого⁴⁹. Из разговоров с ними я выяснил, что и Штрандтман, и Потоцкий уже предприняли шаги к тому, чтобы склонить правительство Королевства принять наши контингенты для постановки на работу массового порядка. Однако эти шаги до того времени существенных результатов не дали. Потоцкий мне доложил, что в военном министерстве имеется предположение использовать чинов армии на службу в пограничной страже, к организации которой будет приступлено в ближайшее время.

Со Штрандтманом мы наметили порядок моей работы, который должен был явиться в таком виде. Прежде всего надо было добиться свидания с председателем правительства Н. Пашичем, затем представиться Королевичу Александру и параллельно сделать визиты всем министрам и наиболее влиятельным политическим деятелям. Штрандтман предложил сопутствовать мне при нанесении визитов и при беседе с Пашичем. Передачу же обращений председателю Скупщины он просил сделать без него, так как по установленным международным правилам официальные переговоры дипломатических представителей с президиумом парламентов иметь место не должны. Письмо Королевичу-Регенту решено было отправить через Пашича, с особым от меня письмом, в котором просить о передаче письма Его Высочеству и о назначении мне Пашичем приема в возможно непродолжительном времени.

Установив этот порядок официальной работы, мы приступили с Штрандтманом к визитам министрам и другим лицам. Заставали мы очень немногих. Из разговоров же с теми, которых заставали, мне стало ясно, что все дело зависит исключительно от решения Пашича. Некоторые министры это определенно и заявляли. Между тем приехавшие со мной Н.Н. Львов и А.С. Хрипунов посетили русских общественных деятелей Белграда и наметили с ними устроить целый ряд докладов о положении Русской армии в лагерях. На эти сообщения решено было привлечь возможно больше влиятельных сербов, дабы путем общественного давления повлиять на решение правительства на делаемое мною представление. На тех же лекциях присутствовал и я и делал доклады о положении армии, об усилиях союзников распылить ее и о необходимости для ее спасения принять все меры к расселению армии в славянских странах.

Кроме того, я принял меры и к воздействию на сербскую печать, в чем мне самую существенную помощь оказал бывший сотрудник петербургского «Нового Времени» – Ксюнин. Он познакомил меня с заведующим бюро печати в Министерстве иностранных дел, который и оказал нам свое содействие помещением в некоторых наиболее ходких газетах благоприятной нам информации. Одновременно с этим появились статьи о тяжелом положении армии и о долге сербского народа помочь, как некогда русский народ помог Сербии в ее бедствии.

Почти одновременно со мной в Белград прибыли и атаманы – генералы Богаевский⁵⁰ и Науменко⁵¹. Они побывали у Штрандтмана и участвовали вместе со мною на докладах, организованных Львовым и Хрипуновым. На одном из докладов генерал Богаевский подчеркнул особенную тягость положения казаков на Лемносе и высказал надежду, что Главное командование выведет их в первую очередь. Я на это ответил, что Главнокомандующий не раз подтверждал, что все части армии ему одинаково дороги и близки и что, конечно, в первую очередь будут перевезены те части, которым тягостнее всего; если обстановка ко времени переезда не изменится, в первую очередь будут перевезены части, находящиеся на Лемносе. После этого моего заявления генерал Богаевский сказал, что теперь за участь казаков он совершенно спокоен.

К сожалению, нарушение наших добрых отношений с атаманами, вернее, с их правительствами сказалось и здесь, в Сербии. Один из здешних их представителей, Мельников, стал проявлять определенную «самостийность» и желание отмежеваться и от нашего правительственного уполномоченного по делам беженцев С.Н. Палеолога, и даже от русского посланника. Правда, старания его добиться от сербов официального признания представительства казаков встречали полное противодействие, но зато некоторые русские члены Державной комиссии (ведающей ассигнованиями сербских денег на беженцев) старались поддержать домогания Мельникова и Сушкова, представителя кубанского атамана. Эти лица не останавливались ни перед чем, чтобы проводить свои сепаратистские и левые убеждения.

Что касается В.Н. Штрандтмана, то он старался быть возможно более внимательным к атаманам, но всегда подчеркивал свое отрицательное отношение ко всяким проявлениям самостийного направления. На это его толкала, главным образом, позиция правительства Королевства, которое не признавало никаких государственных образований, возникших на территории бывшей России.

Наконец, 10 апреля состоялось посещение нами председателя Скупщины. Он принял нас в своем служебном кабинете, во временном здании Скупщины. На этот прием, кроме меня, Н.Н. Львова и А.С. Хрипунова, прибыли и два атамана. Говорили мы по-русски, председатель отвечал по-сербски. Я ему вручил обращение к Скупщине, переданное мне в Константинополе, которое за несколько дней перед приемом пожелали подписать и атаманы. В кратких чертах я ему изложил неблагоприятно сложившуюся для армии, в районе проливов, обстановку и просил оказать содействие в принятии ее контингентов на территорию Королевства.

В ответ мы получили заверение в полном нам сочувствии, но вместе с тем и напоминание, что распорядительные функции власти в Королевстве принадлежат правительству, поэтому участие его, как председателя Скупщины, почти вовсе исключается. Мы все же просили его поговорить с Николой Пашичем и оказать на него давление. Получив довольно уклончивый ответ, мы с ним расстались.

Для меня становилось все яснее и яснее, что только от Пашича зависит решение нашей участи. В тот же день я был у В.Н. Штрандтмана и высказал ему это мое убеждение, на что получил ответ, что это не совсем так. Штрандтман говорил, что если бы вопрос зависел только от Пашича, то дело было бы решено в положительном смысле и в полном объеме, но Пашич не достаточно самостоятелен и ему в решении русского вопроса мешают министры-демократы, обработать которых он и должен до внесения нашего дела на обсуждение в Совете министров. Этим Штрандтман и объяснял задержку Пашичем моего приема.

Когда прошло около пяти дней после подачи мною Пашичу письма с просьбой назначения приема и с приложением обращения генерала Врангеля к Королевичу, а из секретариата председателя правительства ни Штрандтман, ни я не получали ни одного слова, я обратился к посланнику с просьбой лично обратиться в секретариат и просить срочно меня принять. После некоторого упорства Штрандтман, наконец, согласился и написал Пашичу об этом письмо, которое и отвез личному его секретарю. Я пошел вместе с Штрандтманом, дабы своим присутствием подтолкнуть необычайно осторожного Василия Николаевича в своих действиях. Секретарь обещал в тот же день лично доложить письмо Пашичу и дать ответ по телефону.

Прошел день, прошел другой, а ответа все нет. Пошел я опять к посланнику и выразил ему свое беспокойство. Я предложил Штрандтману избрать другой путь – непосредственно обратиться к Королевичу-Регенту, которому я должен был представиться уже после приема у Пашича. Штрандтман запротестовал и просил меня этого не делать. Я тогда предложил ему написать, уже от себя, письмо Пашичу, в котором упомянуть, что больше я ждать не могу, что обязанности моей службы призывают меня в Константинополь и что возвращение мое без определенного ответа повлияет на войска угнетающим образом. Сначала посланник протестовал, но затем согласился на эту меру, взяв с меня обещание, что письмо Пашичу будет написано не в очень горячем тоне. Я ему на это ответил, что как и раньше, так и впредь всякое мое обращение к правительственным лицам Королевства я обязательно буду давать ему на просмотр еще в черновом виде. Кроме того, я по-прежнему буду просить его брать на себя их передачу. Штрандтман успокоился, и письмо на следующий день было отправлено.

Уже к вечеру этого дня я получил извещение через посланника, что 14 апреля я буду принят Пашичем. Мы решили с Штрандтманом идти вместе. К этому времени я заготовил справку, в которой изложил обстановку в военных лагерях, дал цифровые данные и просил согласия на принятие около 15 тысяч на работы и около 10 тысяч на службу в пограничную стражу. Захватив эту справку с собой, я отправился со Штрандтманом в Министерство иностранных дел, где помещался служебный кабинет «Председника Влады» (председателя правительства), в котором Пашич нас и принял.

Пашича я увидел в первый раз. Это был глубокий старик, небольшого роста, довольно плотный, с серой бородой и с добрыми, потухшими глазами. По первому впечатлению, мне стало страшно за успех моих действий. Мне казалось, что такой старик, как Пашич, не сможет уже понять нашу идеологию, наше стремление сохранить армию, не сумеет оценить ее значение и не разберется в том влиянии на ее моральное состояние, какое имеют действия союзных оккупационных властей. Мне также показалось более чем странным, что управление новым, созидавшимся государством поручено в самый сложный для него период такому старику, как Пашич. Однако мои опасения и первое впечатление оказались совершенно неверными. Уже после первых же слов я почувствовал, что Пашич не таков, каким он мне показался с первого взгляда.

Беседа наша с Пашичем продолжалась около часу. Мы разговаривали на русском языке, который Пашич понимал совсем хорошо и на котором понятно объяснялся. Подав справку, я просил Пашича дать мне определенный ответ. Пашич это сделать не хотел и лишь обещал сделать все возможное, чтобы оказать нам помощь в тяжелое для нас время. Однако я к нему так пристал, что он должен был дать мне обещание в ближайшее же заседание Совета министров провести вопрос о принятии на работы первой партии наших контингентов, в числе 5 тысяч человек. Кроме того, он выразил согласие на принятие еще нескольких тысяч человек на службу в пограничную стражу, причем с деталями о точном числе принимаемых в эту службу предложил мне обратиться к военному министру. Что же касается дальнейшего приема наших частей, то Пашич считал необходимым в будущем приискать для них соответствующие работы, каковые в настоящее время, распоряжением правительства, еще не производятся. На это я просил Пашича дать мне определенный ответ – даст ли правительство приют армии и ее командованию на территории Королевства, если мы изыщем средства для ее содержания?

Ответ был положительный. Этим разговор наш закончился. Конечно, результатом его не было полное решение судьбы армии, но все же начало было положено, и можно было ожидать в дальнейшем постепенного выполнения плана вывода армии из лагерей.

На следующий день, вместе с генералом Потоцким, мы посетили военного министра, генерала Иовановича, чтобы выяснить возможности принять в пограничную стражу часть наших контингентов. Я передал министру сущность моего разговора с Пашичем и просил его высказать свои соображения. Он отнесся сочувственно к вопросу о принятии наших контингентов, особенно после того, как я его заверил, что для заполнения предоставленных нам вакансий в пограничной страже мы выберем наиболее дисциплинированные и наиболее приспособленные для этого части.

Целый ряд вопросов, осложняющих прием наших контингентов, например о положении офицеров, о предоставлении нам командных должностей ит. п., я умышленно не поднимал, чтобы сразу не провалить дело. Эти вопросы я решил поднять уже после того, как принятие наших частей на границу выльется в реальные формы. Наиболее существенным являлся тогда вопрос о числе принимаемых. Этот вопрос я старался выяснить, но вполне определенного ответа не получил, так как и сам военный министр на него положительно ответить не мог. Примерное число определялось от 5 до 7 тысяч человек. Кроме того, меня, конечно, интересовал и вопрос о сроке приема, который также точно определен не был, но он намечался на май или июнь месяцы.

Ко времени моего пребывания в Белграде король Петр уже совершенно устранился по болезни от дел и его замещал королевич-регент Александр. Личность Королевича давала мне большие надежды на оказание нам помощи. Прежде всего, королевич Александр, как получивший воспитание в России, с особой симпатией относился к судьбе нашей армии, которая подняла свой меч на защиту Сербии в 1914 году. Кроме того, являясь народным героем во время войны и освободителем своего отечества, он, несмотря на конституционные условия правления, казалось, должен был бы иметь значительное влияние в решении государственных вопросов. Личная близость к нему Пашича должна была этому содействовать. По этим соображениям я придавал моему представлению Королевичу не только значение выполнения акта обязательства, но и рассчитывал попытаться достигнуть и его вмешательства в решение вопроса о переселении нашей армии.

15 апреля я получил от Штрандтмана уведомление о том, что на следующий день, в 5 часов вечера, я буду принят королевичем Александром.

Я тотчас стал подготовлять подробную справку, которую я решил подать при моем представлении в виде доклада по поручению Главнокомандующего. Я заготовил донесение в двух экземплярах, из которых одно, еще до представления Королевичу, послал при особом письме Пашичу для сведения. Донесение это я дал предварительно для просмотра нашему посланнику, который попросил внести несколько редакционных исправлений, что мною и было исполнено.

В назначенный час я прибыл во временный дворец Королевича. Я был принят им в его гостиной. Начал разговор Королевич на русском языке, иногда переходя на французский. Я предложил Королевичу говорить по-французски, чем он немедленно же и воспользовался, так как русский язык он стал, по-видимому, забывать. По его предложению я ему прочел (по-русски) поданный ему мною доклад, который он очень внимательно выслушал. Затем он мне сказал, что он имел уже по этому вопросу беседу с председателем правительства, который ему передал о нашем с ним разговоре. Я очень просил Королевича посодействовать Главнокомандующему в вопросе размещения армии в Королевстве и дать толчок к скорейшему разрешению этого вопроса, а также и к увеличению числа принимаемых в первую очередь. Королевич дал свое обещание и, перед тем как меня отпустить, просил меня передать ему, как именно понял я ответ Пашича на заданные мною ему вопросы. На это попросил я разрешения ответить ему по-русски, так как я хотел бы, ввиду важности вопроса, подчеркнуть все детали. Получив на это согласие, я доложил следующее.

1) Председник Влады дал принципиальное согласие на принятие Русской Армии на территорию Королевства С.Х.С., с тем чтобы содержание контингентов, не принятых на работы или в пограничную стражу, нисколько не легло бы на средства страны.

2) К переезду в Королевство вместе с армией и ее командования – препятствий не встречается.

3) На работы в ближайшее время будет принято около 5 тысяч человек.

4) Дальнейший прием на работы будет возможен по мере приискания подходящих массовых работ.

5) На службу в пограничную стражу будет принято несколько тысяч человек, точное количество и срок принятия которых будут определены военным министром.

Королевич мне на это сказал, что это именно то, о чем говорил ему Пашич. На мой вопрос, смогу ли я передать этот ответ Главнокомандующему от имени Его Высочества, Королевич ответил мне положительно.

Представление мое королевичу Александру произвело на меня самое благоприятное впечатление, как той деловитостью, которая была проявлена Королевичем, так и его сердечностью и внимательностью к нашему тяжелому положению. Что же касается впечатления, произведенного лично им, то оно до некоторой степени напоминало то обаяние, которое производил наш покойный Государь. Та же простота обращения, то же доброжелательство в разговоре; не хватало только того ясного и бесконечно доброго взгляда, выражение которого сразу подкупало к себе всех, видевших Государя впервые.

После представления королевичу Александру, возложив на генерала Потоцкого ведение дальнейших переговоров о принятии первой партии на работы и на службу в пограничную стражу и получив от Штрандтмана обещание постепенно подталкивать решение нашего дела, я 17 апреля выехал в Софию.

Перед отъездом из Белграда, посоветовавшись со Штрандтманом, я написал письмо нашему послу в Вашингтоне Бахметеву. В нем я указал на тяжесть сложившейся для нас в Константинополе обстановки и на согласие правительства С.Х.С. принять наши контингенты, если будут на их содержание изысканы средства. Поэтому я просил Бахметева выполнить его патриотический долг и обеспечить имеющимися в его распоряжении средствами существование, хотя бы на первое время, части армии, перевезенной в Сербию. Письмо это я прочел В.Н. Штрандтману, который вполне его одобрил и обещал с первой же оказией послать его через Париж, с аналогичным своим письмом своему американскому коллеге. Ответа на мое письмо я не получил, но спустя некоторое время Штрандтман мне передал, что он получил ответ Бахметева, который просил передать и мне, что им будет сделано все возможное для ассигнования достаточных средств на переселение армии.

Приехав в Софию, я узнал от генерала Вязьмитинова, что недавно довольно серьезно заболел председатель болгарского правительства А. Стамболийский, поэтому ни ему, ни Петряеву не удалось ничего сделать, чтобы подготовить для моих будущих разговоров благоприятную обстановку. Из разговоров с Петряевым я выяснил, что, несмотря на достигнутые результаты в Сербии, рассчитывать на то, что болгарское правительство пойдет так же широко нам навстречу, нельзя. Он, кроме того, тоже говорил, что время для переговоров неблагоприятное ввиду болезни Стамболийского.

Таким образом, чтобы «схватить быка за рога», мне не представлялось той возможности, какая оказалась в Сербии, и пришлось наметить лишь непосредственные переговоры со второстепенными правительственными деятелями и постараться привлечь на свою сторону наиболее влиятельные болгарские круги. Кроме того, я попросил аудиенции у царя Бориса, но на него рассчитывать, по его положению в царстве, совершенно не было надежды. Он был тогда лишь слепым орудием в руках своего премьера Стамболийского, грубого и решительного мужика. Влияние последнего на решение всяких важных государственных вопросов было еще более могущественным, чем влияние Пашича в Сербии, так как в Болгарии существовал не коалиционный кабинет, а партийное правительство земледельческой партии, во главе которой стоял тот же Стамболийский. Не имея же возможности побывать у него, я ясно сознавал, что при такой обстановке очень трудно было рассчитывать на успешность переговоров.

Однако в Софии я неожиданно нашел себе сторонника в лице французского посланника, господина Жоржа Пико. Занимая в Софии среди дипломатов исключительное влияние, он пользовался таковым и у болгарского правительства. Примирительная тогда позиция Франции в отношении Болгарии ему в этом много содействовала. Большую помощь обещал и болгарский епископ Стефан, русский воспитанник, горячий в то время сторонник России. Кроме того, нам широко пошли навстречу искавшие всегда сближения с Россией болгарские буржуазные круги. Впрочем, влияние их на правительство было минимальное, так как они в составе его не имели ни одного представителя.

Наконец, наиболее реальным двигателем нашей просьбы о принятии армии являлся начальник штаба болгарской армии полковник Топалджиков. Он, по существу, был управляющим военным министерством, во главе которого стояли попеременно политические деятели, ничего не смыслящие в военном деле.

Посещая то с генералом Вязьмитиновым, то с Петряевым, а иногда и один не только упомянутых выше, но и других лиц, я пришел к убеждению, что необходимо пока результат переговоров основывать на содействии Топалджикова. Он произвел на меня впечатление человека чрезвычайно благожелательного в отношении вопроса о переводе наших контингентов в Болгарию. Другим двигателем моего ходатайства должен был явиться посланник Пико, который был заинтересован в содействии константинопольским французским властям к сокращению военных лагерей. Вместе с тем Пико являлся истинным русофилом и чрезвычайно охотно готов был оказывать всякое содействие свое только для того, чтобы помочь нам сохранить организацию и ту реальную силу, которая еще может оказаться нужной для борьбы с захватчиками власти в России. Третьим реальным мне сотрудником был наш посланник Петряев.

Царю Борису я представился через несколько дней после моего приезда в Софию. Был у него вместе с генералом Вязьмитиновым. Мы прибыли во дворец за четверть часа до назначенного нам времени и были встречены секретарем царя – Груевым. Нас провели сначала к дежурному адъютанту, с которым мы беседовали минут десять. Нам он показал знамена расформированных решением Нейльского договора болгарских полков, портреты наших Государей и картины из эпохи Освободительной войны. Здесь все отдавало русским духом, всюду было видно русское влияние, несмотря на все старания царя Фердинанда выколотить из болгар симпатии к России.

У царя Бориса мы пробыли около получаса. Он очень интересовался положением армии, недоумевал о решении французских властей в Константинополе ее распылить и обещал оказать нам посильную помощь. При этом он оговорился, что личное его участие в этом деле возможно только в пределах его конституционных прав. Ясно, что он мог обещать только то, на что согласится Стамболийский.

Говорили мы с царем частью по-русски, частью по-французски. Он извинился, что плохо говорит по-русски, и ссылался на недостаток практики. Впечатление на нас он произвел необычайно симпатичное. Особенно привлекали к нему его ясные, красивые глаза. Ему было в это время 27 лет, хотя благодаря своему небольшому росту казался он несколько моложе. Выходя от него, я ясно почувствовал, что нами исполнен акт вежливости, который ни на шаг не подвинет наше дело.

Как я сказал выше, из-за невозможности видеть Стамболийского результат моих переговоров не мог быть особенно существенным, но все же – из переговоров с Топалджиковым и министром общественных работ – была установлена возможность теперь же принять несколько тысяч человек и поставить их на работы по исправлению шоссейных дорог. Обеспечив себе полное содействие Петряева и возложив на генерала Вязьмитинова выяснение деталей приема, я, по настойчивым вызовам генерала Врангеля, выехал в Константинополь, куда прибыл 25 апреля.

Перед отъездом я подал Стамболийскому письмо с просьбой о приеме наших контингентов, которая по его выздоровлении и была внесена на обсуждение Совета министров.

* * *

Еще перед поездкой в Болгарию и Сербию я поручил моему заместителю, генералу Кусонскому, предпринять шаги через наших военных агентов в Греции, Чехословакии и Венгрии о принятии этими странами хотя бы части наших контингентов, с условием их постановки на массовые работы. Особенно горячо взялся за это дело наш представитель в Буда-Пеште, полковник фон Лампе. Однако он сразу столкнулся с тем, что откликнувшиеся на его просьбу венгры постарались использовать вопрос переселения армии для получения облегчения в выполнении условий Трианонского договора. Если бы, в связи с принятием части армии, им удалось бы достигнуть изменений пунктов договора, то они соглашались на принятие части армии без каких-либо возмещений ее содержания. На выполнение этих надежд оснований было мало.

Хлопоты нашего военного агента в Праге, генерала Леонтьева⁵², поначалу также не увенчались успехом. Это происходило, главным образом, вследствие его необычайной осторожности и малой активности. Однако месяца через полтора мы получили возможность предпринять в этом отношении самостоятельные шаги в самом Константинополе, куда прибыла особая комиссия из Праги для приглашения нескольких тысяч беженцев на сельскохозяйственные работы.

Вопрос о переселении в Грецию возник вследствие заявления командира Кабалджинского лагеря, генерала Фицхелаурова⁵³, что к нему поступило официальное предложение от Греческой военной миссии о принятии для внутренней военной службы в Греции около 2–3 тысяч казаков. В результате дело это вылились в предложение поставить на службу в пограничную стражу около 4 тысяч человек, примерно на тех же условиях, на каких были приняты наши кавалерийские части на пограничную службу в Югославии.

Не оставляли мы попытки и к отправлению уроженцев Сибири на Дальний Восток. Со времени Меркуловско-Семеновского переворота такая возможность открылась. Желающих было много, и не только в районе Константинополя, но даже в Сербии и Болгарии. Однако материальных возможностей к осуществлению этой перевозки было очень немного. Французы обещали снабдить продовольствием отправляемых на все время пути, но нам необходимо было добиться еще их бесплатного отправления. Наши попытки добиться одного из пароходов Добровольного флота не увенчались успехом, ввиду тяжелого финансового положения этого пароходства. Французы же на такую перевозку не имели кредитов. Вот почему после долгих, но тщетных попыток мысль об отправлении на Дальний Восток была нами оставлена.

В самом конце апреля сербский дипломатический представитель в Константинополе, Шапонич, уже получил от своего правительства телеграмму о принятии первой партии наших контингентов на работы. Им это было сейчас же сообщено А.А. Нератову с указанием, что 3500 человек могут быть немедленно же отправлены через Салоники и что разрешение об отправке еще 1500 человек последует в ближайшее время.

К началу мая от генерала Миллера из Парижа поступило донесение об ассигновании послом Бахметевым 400 000 долларов на нужды, связанные с перевозкой армии по Балканским странам. В этом же донесении указывалось, что при ассигновании этих денег Бахметев поставил условием, чтобы деньги эти расходовались через Земско-городское объединение, в распоряжении председателя которого, князя Львова, они и должны были поступить.

Мы, конечно, ассигнованию денег были бесконечно довольны, но зависимость от того самого «Земгора», представлявшего «серьезные круги русской эмиграции», стремящегося настаивать на распылении армии, не обещала ничего хорошего. Врангель немедленно же телеграфировал Миллеру о необходимости добиться отмены передачи средств на армию через князя Львова и избрать для их расходования другие пути. В конце концов было установлено, что деньги поступят в распоряжение дипломатических представителей, о чем, по нашей просьбе, хлопотал генерал Миллер. В начале мая мы получили, наконец, донесение генерала Вязьмитинова о возможности немедленного же отправления в Болгарию, на Бургас, 1000 человек, на разные работы.

Перед отправлением частей у нас происходили с генералом Врангелем совещания, при участии гражданских его помощников, а иногда и членов Русского Совета, о времени перехода штаба, гражданских управлений и Русского Совета в Сербию или Болгарию. В результате этих совещаний было решено, что большую часть штаба я переведу теперь же в Сербию. Что же касается гражданских учреждений и Русского Совета, то было решено, что они останутся в Константинополе до тех пор, пока там будет находиться Главнокомандующий. Только несколько членов Русского Совета должны были выехать в Сербию и Болгарию и начать там работу для привлечения русской общественности к объединению около армии и Русского Совета. Полученные мной визы я распределил между учреждениями, в зависимости от принятого решения.

Сам я должен был стать во главе части штаба, предназначенной к отправке. При Главнокомандующем оставался во главе других отделов штаба генерал Кусонский. Чины штаба должны были следовать в Сербию на пароходе «Керасунд», который должен был зайти за гвардейскими казаками и кубанцами на Лемнос.

22 мая началась, наконец, давно жданная отправка первой части наших войск в Болгарию и Сербию. К этому времени состав армии достигал следующих цифр: в Константинополе расположился штаб, Конвой Главнокомандующего и Штабной Ординарческий эскадрон, в составе всего 109 офицеров и 575 солдат и казаков.

В Галлиполи 1-й армейский корпус, в составе 9363 офицеров и 14 698 солдат; Донской корпус, в составе 1977 офицеров и 5690 казаков; и в Кабадже бригада генерала Фицхелаурова, в составе 218 офицеров и 1059 казаков. Всего в армии состояло 12 833 офицера и 29 816 казаков и солдат. При армии состояло 2000 женщин и 459 детей.

В двадцатых числах мая 1921 года было получено разрешение сербского правительства об отправке еще полуторы тысячи человек на работы по сбору военной добычи, оставленной болгарами и немцами на Салоникском фронте. Таким образом, первая партия должна была следовать в Сербию уже в составе 5000 человек, а не 3500.

За исключением 400 человек Конвоя Главнокомандующего, все эти 5000 должны были, по приказанию генерала Врангеля, грузиться с Лемноса. Для этого были предназначены гвардейские казаки (л. – гв. Казачий дивизион и л. – гв. Атаманский), Кубанская дивизия⁵⁴ и Донской Технический полк. Кубанская дивизия была составлена из всех частей Кубанского корпуса. К сведению частей мы приступили для сокращения неизбежных расходов по содержанию командного состава, а также вследствие незначительного состава самих частей, что явилось следствием выхода из них казаков, убывших в Совдепию, в Грецию и записавшихся в Бразилию. Кубанская дивизия была составлена из трех полков и Кубанского гвардейского дивизиона⁵⁵ (бывший Конвой Его Величества). К ней был прикомандирован Донской Технический полк.

Гвардейские казаки и Конвой Главнокомандующего составляли особый Гвардейский казачий отряд, во главе которого был поставлен полковник Упорников. Для командования Кубанской казачьей дивизией был назначен генерал Фостиков⁵⁶. После погрузки кубанцев на Лемносе осталось еще около 1000 офицеров и казаков и Алексеевское военное училище, перешедшие в непосредственное подчинение генералу Абрамову.

Для перевозки были назначены французами «Кюрасунд» и «Решид-паша». 28 мая из Константинополя на Лемнос вышел пароход «Решид-паша». На него накануне был погружен Конвой Главнокомандующего. 2 июня отошел «Кюрасунд», на который погрузились назначенные к отправке в Сербию части моего штаба. Перед посадкой Конвоя французы потребовали его разоружения. Дабы избежать новых осложнений, я приказал полковнику Упорникову сдать им неисправное оружие, а остальное перегрузить на «Решид-пашу», укрыто от французов. (Союзники считали, что присутствие на занятой ими территории русской вооруженной силы противно международным правилам об интернировании и разоружении. Генерал Врангель же опасался, что разоружение поставило бы войска в полную зависимость от союзников, и решительно отказывался. Когда же выяснилась возможность перевода на Балканы, союзники требовали эвакуации в первую очередь Галлиполийского гарнизона, как расположенного вблизи Константинополя. Генерал Врангель хотел сохранить этот козырь в своих руках до конца. Поэтому между двумя сторонами начались столкновения, принявшие по временам очень острый характер.) Это и было сделано и прошло без всяких осложнений. Конечно, французы отлично знали, что оружие везется с собой, но французские офицеры делали вид, что не замечают наших винтовок и пулеметов.

29 мая вечером «Решид-паша» вышел в Мудросский залив и 30 числа приступил к погрузке. На него погрузились Донской технический полк и часть кубанцев. 31 мая «Решид-паша» вышел в Салоники, куда прибыл к вечеру того же дня. «Керасунд» подошел к Лемносу 3 июня и приступил к погрузке гвардейских казаков и другой части кубанцев.

Но не обошлось все же без инцидентов. Очень нехорошее впечатление произвело на греков прибытие наших частей на пароходах под турецким флагом, в то время как греки находились с турками в войне. Когда «Решид-паша» подошел к пристани, то немедленно же к месту выгрузки были подведены греческие войска, дабы изолировать наши части от города. Становясь кругом выгружавшихся, греки зарядили винтовки. Положение создавалось несколько напряженное, впрочем, скоро все успокоилось, чему способствовало то, что трубачи Конвоя сыграли греческий гимн и что наши салютовали грекам.

При отправлении наших частей с «Керасундом» выяснилось, что на обоих пароходах находилось не 5000 человек, а 5300. Генерал Шарпи дал категорическое приказание с пароходов больше 5000 человек на берег в Салониках не спускать. Генерал Врангель телеграфировал тогда в Париж генералу Миллеру о необходимости давления из центра на местные власти, дабы они не мешали нам в нашей работе по расселению армии. Результат переговоров был для нас вполне удовлетворительным, так как генерал Миллер получил заверение, что генералу Шарпи будет указано из Парижа о необходимости все вопросы о расселении предоставить генералу Врангелю.