Зима прошла в беспросветной зубрежке и при обстоятельствах более трудных, чем предыдущая. Казна Главнокомандующего была истощена, денег на содержание училища теперь отпускали в обрез, и это прежде всего сказалось на нашем питании, которое резко ухудшилось. Юнкера хронически недоедали, в результате чего у многих появилась так называемая куриная слепота: с наступлением сумерек человек терял зрение, а если в помещении горела лампа, видел только светящееся пятно. Таким больным приходилось особенно трудно, так как по ночам заниматься они не могли, а начальство торопилось пройти положенную программу как можно скорее и подготовить юнкеров к производству раньше нормально рассчитанного срока. Помимо усиленных классных занятий, мы теперь нередко должны были сдавать по две репетиции в неделю, почти не имея времени для отдыха. Но иногда подобное умственное напряжение требовало какой-то разрядки. Память мне рисует такую картинку из нашего тогдашнего быта.

Весенним утром у раскрытого настежь окна казармы стоит группа юнкеров, с затаенной печалью глядя на красоты божьего мира. Все явно не в духе. Еще бы! В расписании лекций на сегодня значится интегральное исчисление, которое преподает очень строгий полковник Безак, – два часа подряд, потом фортификация. А за окном, как назло, весна во всю ширь развернула свои дразнящие прелести и легкий ветерок доносит откуда-то запах цветущих яблонь.

– И в такой день жевать в темной аудитории проклятые интегралы! – с горечью говорит довольно слабый в науках юнкер Пахиопуло.

– Будь другая лекция, еще полбеды, можно бы подремать где-нибудь на Камчатке, а Безак сразу накроет, – добавляет юнкер Липкин, не дурак поспать на лекциях.

– Хоть бы уж производство скорее, – мечтательно произносит юнкер Давыдов.

– До производства еще успеешь штаны протереть в аудиториях.

– Ребята, кто со мной в разъезд? – после довольно продолжительной паузы спрашивает третьеразрядник Борис Островский⁹⁸.

На всех присутствующих этот вопрос производит заметное действие и гирей тяжелого искушения нависает над голосом рассудка.

– У Безака слишком опасно, засыплет, – нерешительно говорит Пахиопуло.

– Небось не засыплет. Он нагнал на людей страху и теперь уверен, что никто от его лекции не увильнет, значит, особенно приглядываться не станет. Мишка, пойдешь?

– Что ж, пожалуй, пойду, – соглашаюсь я. – Твое рассуждение мне кажется логичным, к тому же терять мне нечего: Черепаха все равно найдет какой-нибудь предлог, чтобы поставить меня под шашку или припаять очередную пачку нарядов.

– Да и я поплетусь, – присоединяется Липкин.

Мы трое деловито начинаем собираться вместо лекции на речку. Остальные смотрят на нас с затаенной завистью. Кой у кого в мыслях проносятся портупейские лычки – ведь если поймают, не видать их как своих ушей.

– Я тоже пойду, – солидным баском заявляет юнкер Феоктистов⁹⁹ после короткой душевной борьбы.

– Не будь я сегодня дежурный трубач, тоже пошел бы, – раздумчиво говорит Пахиопуло¹⁰⁰. – Впрочем, я попрошу Петьку Вицына¹⁰¹ подать за меня сигнал к началу занятий.

Давыдов¹⁰², чтобы устоять перед искушением, поспешно спускается в аудиторию, подбадривая себя тем, что знать интегралы необходимо каждому порядочному артиллеристу.

Участники разъезда поодиночке направляются из казармы к стоящей далеко в стороне уборной. На этом пути они вне подозрений. Опасен следующий этап: от уборной, хорошенько оглядевшись по сторонам, надо пробежать по открытому полю шагов двести, до ближайшего оврага. По его дну спуститься в долину небольшой речонки Юрочки уже нетрудно.

– Топаем к нашей заводи? – спрашивает Пахиопуло.

– Ну а куда же еще! Там выкупаемся и на солнышке полежим.

– Можно будет и в зубаря сыграть. Ножик у кого-нибудь есть?

– А то как же! Специально для этого прихватил, – успокаивает Липкин.

На полверсты ниже отлогий берег Юрочки расширялся в уютную полянку, хорошо защищенную от посторонних глаз кустами и плакучими ивами. Мелкая речонка здесь, на повороте, образовывала небольшую, глубиной по пояс, заводь, в которой можно было недурно выкупаться, а потому это место для юнкерских «разъездив» считалось идеальным. Не торопясь и на ходу поснимав гимнастерки, мы направляемся туда.

– Ого, да здесь уже кто-то есть, – говорит Феоктистов, идущий впереди. – Кажется, разъезд третьего отделения.

Действительно, на полянке сидели и лежали несколько юнкеров, которые сразу всполошились, услышав звуки шагов за кустами.

– Не боись, свои! – крикнул Островский. – От какой премудрости удрали?

– От оптических приборов, – отвечает юнкер третьего отделения Флейшер. – Разведка донесла, что капитан Колтунов в хорошем настроении, а если так, он пересчитывать людей в аудитории не станет.

– А вы что, в преферанс режетесь?

– Заложили пульку, чтобы убить время, хорошо идет на лоне природы! Только вот Васька Смирнов¹⁰³ играет как сапожник, все настроение портит.

– Вали с больной головы на здоровую, – огрызается Смирнов. – Кто только что остался без двух на верной игре? Кстати, я и играть не хочу, мне надо постирать гимнастерку. Мишка, может, ты за меня сядешь?

– Да ну его к лешему, ваш преферанс! В такую погоду и думать лень. Я намерен прежде всего поваляться спокойно на травке, а потом полезу в воду.

– А вон еще кто-то идет, – указывает Липкин на две приближающиеся фигуры. – Никак Тихонов¹⁰⁴ и Поликарпович¹⁰⁵.

– Добро пожаловать, – приветствуют их. – Только вас тут и не хватало!

– Тихонов, хочешь вместо меня в преферанс? – предлагает Смирнов.

– Не могу, я обещал Поликарповичу позаниматься с ним здесь теорией артиллерии. Пахиопуло, Липкин, и вам полезно послушать!

– Иди ты в трещину! – обижается Липкин. – От Безака удрали, чтобы твою лекцию слушать!

– Ну, дело хозяйское. Вспомнишь меня, когда получишь кол на репетиции, – говорит Тихонов.

Он и Поликарпович усаживаются под деревом и разворачивают записки по артиллерии. Через некоторое время оттуда доносятся голоса:

– Да я же вчера тебе все это разжевал и втемяшил! Неужели за одну ночь забыл?

– Забыл, – признается Поликарпович, думающий о том, как хорошо было бы сейчас снова очутиться в отцовском поместье и выкупаться не в этой луже, а в родном Днепре. Черта ли тут сосредоточишься на этих формулах!

– Ну, слушай, дубина, – как сквозь сон доносится до его сознания голос Тихонова, – я объясню еще раз, но будь внимателен.

Поликарпович тяжело вздыхает и на минуту превращается в олицетворенное внимание.

– Фу, дьяволы, отравили всю красоту дня своей математикой, – негодующе говорит Феоктистов, приподнявшись на локте. – Ребята, кто в зубаря?

В желающих нет недостатка, но сначала решено выкупаться. Раздевшись, все лезут в заводь, под ругань Смирнова, который усадил за карты Крылова и стирает тут свою рубаху.

– Что за хамство, всю воду мне замутили! – возмущается он.

– Ничего, Васька, подождешь, пока она отстоится, тебе не к спеху, – успокаивает его юнкер Кашкадамов¹⁰⁶.

– А тебе куда спешить с твоим купанием?

– Как куда? А Тита Васильевича изводить.

Тит Васильевич Письменный¹⁰⁷, здоровый как буйвол и нелюдимый юнкер, лежит поодаль с книгой в руках. Извести приставаниями Тита и довести его до бешенства было любимым занятием юнкеров третьего отделения, а Кашкадамова в частности.

Поплескавшись в воде, вся компания «зубаристов» вылезает на берег и усаживается в кружок. Липкин открывает большой перочинный нож и ловко подбрасывает его в воздух. Игра заключается в том, что все по очереди кидают его различными способами, с расчетом, чтобы, падая, он воткнулся в землю. По окончании партии в мягкую почву забивается небольшой колышек, причем каждый игрок имеет право два раза ударить по его верхушке рукояткой ножа. Проигравший должен выдернуть его зубами, без помощи рук.

Первую партию проиграл Борис Островский. Играющих было много, и колышек ему забили так, что он ушел в землю весь целиком.

– Ах, черти! Да тут же и ухватиться не за что!

– А ты используй дар природы, она тебя не зря таким носярой снабдила! Расковыряй им землю вокруг, вот и ухватишься.

После долгой возни и ругани Борис убеждается, что иного не придумаешь, и следует полученному совету. Зрители катаются по траве от смеха, глядя, как он длинным носом проворно подкапывает колышек. Наконец он выдернут, Островский бежит к воде мыть перепачканную физиономию, и игра возобновляется.

– Ты, Крылов, оказывается, еще хуже Васьки играешь, – доносится из-под соседнего дерева голос Флейшера¹⁰⁸. – Я тебе вышел последнюю пику и жду ответа, чтобы крыть козырем, а ты знай черву засмаливаешь!

– А что мне родить было пику, если ее у меня нет?

– Тогда ходил бы трефу, ишак! А ты предпочел ему короля червей отыграть!

– Тит Васильевич! – кричит Письменному Кашкадамов, примостившись из благоразумия на другом берегу речки. – Так ты, значит, по гражданскому Тит, а по церковному как?

– Пошел ты к чертовой матери! – огрызается Тит, постепенно накаляясь.

Так проходит час. После «оптических приборов» – лекции капитана Колтунова¹⁰⁹ – из казармы приходят еще несколько юнкеров.

– Ну как, Колтунище никого не засыпал? – спрашивают у них.

– Какое там! Даже не посмотрел, сколько народу в аудитории. Все в окно поглядывал и вздыхал, видно, сам бы не прочь в разъезд, да чины не пускают.

Пополнение быстро распределяется по группам. На лужайке теперь человек пятнадцать, большинство без рубах, а некоторые и вовсе голые. Опасности никто не ожидает – начальство сюда не заглядывает, поэтому дозорного не выставили и никаких мер предосторожности не приняли. Общее внимание сосредоточено на зубаре – там над очередным колышком трудится теперь Липкин, вздернутый нос которого для подкапывания мало пригоден, и публика рвет животы от хохота, глядя, как он им пашет землю вокруг кола.

– Драпай, братва, Колтунов! – раздается вдруг сдавленный крик Кашкадамова.

Большинство не трогается с места, полагая, что это шутка. Некоторые вскакивают и озираются, и только самые стреляные воробьи не теряя мгновения бросаются в кусты. Через две-три секунды замешкавшиеся понимают, что бежать уже поздно: Колтунова заметили только тогда, когда он входил на поляну. Теперь, опустив голову и ни на кого не глядя, он медленным шагом брел мимо толпы растерявшихся юнкеров.

– Встать! Смирно! – скомандовал Феоктистов, окончательно обалдевший от неожиданности.

– Ты бы еще с рапортом подошел! – шепнул ему Пахиопуло.

На Колтунова команда не произвела никакого впечатления. Пройдя через лужайку с таким видом, словно пересекал самую безлюдную часть Сахары, он все так же медленно пошел дальше, по берегу речки.

Ничего не понимая, мы с недоумением переглядывались. Капитан Колтунов был помощником инспектора классов, следовательно, наш проступок – бегство с лекций – касался его в большей степени, чем кого-либо иного из начальства.

– Черт возьми, что же теперь делать? Докладывать курсовым офицерам, что мы поймались, или нет?

– Конечно, не докладывать! – горячо говорит Кашкадамов. – Человек определенно дал понять, что он ничего не хотел ни видеть, ни слышать!

– Ясное дело, – раздаются голоса. – Иначе он бы раскричался и всех переписал. Если доложим, не только сами себя высечем, но еще и его подведем, ведь он тоже не имел права оставить такое дело без внимания.

– Да может быть, и не оставит. Запомнил несколько физиономий и, возвратившись со своей прогулки, еще пропишет нам кузькину мать.

– Ну, такие замедленные действия не в его духе! Это тебе не Черепаха!

– Надо это выяснить, братцы, – говорит Феоктистов. – Чего там еще мудровать? Я сейчас у него самого спрошу!

– Брось, Сережка, неловко, – удерживают его, но Феоктистов уже бежит за Колтуновым и, догнав его, умильным голосом спрашивает:

– Господин капитан, ведь вы нас не видели?

– Я и сейчас вас не вижу, – мрачно буркнул Колтунов, не поднимая головы.

– Покорно благодарим, господин капитан! – с чувством произносит Феоктистов и спешит обратно.

Уже после нашего производства в офицеры, вспоминая эту историю, Колтунов объяснил, что в то утро он и сам был почти в «самодрале», бросив в инспекторской срочную работу и отправившись побродить по окрестностям, а потому совесть ему не позволила застукать удравших от лекции юнкеров, на табор которых он наткнулся совершенно случайно. Повернуть обратно и незаметно удалиться было уже поздно, так как его в этот момент увидели. Оставалось только пройти мимо никого «не заметив», что он и сделал.