Лагерь Санджак-Тепе был расположен в полутора километрах от станции Хадем-Киой. Прежде здесь была турецкая деревенька, от которой теперь осталось только одно название. Она была совершенно уничтожена во время войны 1912 года. Эта местность входила в район знаменитых чаталджинских позиций. Все здесь носило следы войны. Бесконечные ряды проволочных заграждений, окопы, заброшенные узкоколейки со ржавыми рельсами, воронки от снарядов – все говорило о войне. Раньше здесь была, по-видимому, военная база. От станции Хадем-Киой до лагеря была проведена узкоколейная железная дорога. Сам лагерь представлял собою ряд дощатых бараков, размером 15 на 8 сажен, с железной кровлей. Бараков было тринадцать. Они легким полукругом были расположены в одну линию с севера на юг.

Эти бараки и были предоставлены под жилища воинских частей. На 13(26) ноября в Санджак-Тепе были размещены следующие части: штаб лагеря, штаб 1-й Донской дивизии с комендантской командой, командой связи и конвойной сотней, л.-гв. Казачий полк¹⁶³, л.-гв. Атаманский полк¹⁶⁴, 1-й Донской казачий полк, 2-й Донской казачий полк, 3-й Донской казачий атамана Каледина полк, 4-й Донской казачий атамана Назарова полк, 5-й Донской казачий атамана Платова полк, 6-й Донской казачий Ермаковский полк, управление интенданта 1-й дивизии, инженерная сотня 1-й Донской дивизии, управление артиллерийского броневого дивизиона, штаб 2-й Донской дивизии с командой связи, конвойной сотней и комендантской командой, управление 2-го и 3-го Донского артиллерийского дивизиона, 2-я, 3-я, 4-я и 5-я Донские батареи, 2-й Донской запасный дивизион, инженерная сотня 2-й Донской дивизии, интендантство, лазарет, военно-судные комиссии, штаб 2-й армии, Донская инженерная сотня, интендантская рабочая команда Донского корпуса, сборная команда, лагерный лазарет, всего в донских частях – 8106 человек; кроме того, в том же лагере были размещены штаб Терско-Астраханской бригады, Сводно-Астраханский полк со сводной артиллерийской сотней, Сводно-Терский полк, Сводно-Кубанский полк, Сводно-Осетинский дивизион, всего – 1478 человек, 739 воинских чинов 1-го армейского корпуса и 296 беженцев, а всего в лагере было 10 619 человек.

Как и в Чилингире, бараки не могли вместить всех находившихся в лагере, и казакам пришлось рыть землянки. Подсобным материалом служили рельсы и шпалы узкоколейки – «диковильки», доски от консервных и снарядных ящиков и листы гофрированного железа. Здесь не обошлось без несчастных случаев. Указанного строительного материала было недостаточно, и некоторые землянки, особенно небольшого размера, строились кое-как и иногда обваливались, придавливая своих обитателей, причем бывали и смертные случаи.

Зато некоторые землянки были великолепно построены. С застекленными окнами (казаки где-то раздобыли стекла), кирпичными чисто выбеленными печами, туго набитым полом, они производили впечатление настоящих хат. Особенно хорошо удавались большие землянки на 8 —10 человек в гвардейских полках и командах связи.

В бараках в первое время было очень тесно. Правда, в них были деревянные полы, но зато они были легкой постройки, из тонкого теса, со щелями, в которые отчаянно дуло. Поэтому с первых же дней началась усиленная тяга в землянки. Уже к 6 января в землянках официально числилось 2795 обитателей, причем целый ряд землянок был еще в периоде постройки.

В конце концов из тринадцати бараков населенными остались три или четыре, остальные, будучи пустыми после отъезда частей 1-й дивизии на Лемнос и никем не охраняемыми, начали было подвергаться расхищению на топливо и постройку землянок, но благодаря вовремя принятым энергичным мерам командира корпуса расхищение это было прекращено.

В отношении снабжения продовольствием Санджак-Тепе значительно выигрывал перед Чилингиром тем, что был соединен с Хадем-Киоем узкоколейкой. Дурная погода мало влияла на своевременность доставки в лагерь продовольствия, и он не испытывал голодных дней, как это бывало в Чилингире. С водой и топливом было хуже. Ближайший источник находился на расстоянии полукилометра от лагеря, а за дровами приходилось ходить за пять-шесть километров.

В санитарном отношении Санджак-Тепе также стоял выше Чилингира. Не было той скученности, не было навозной грязи. Да и внешний вид был значительно лучше. Благодаря всему этому и заболеваемость была ниже.

Настроение казаков также было иное. Здесь были почти исключительно строевые части, беженцев было самое незначительное количество, и они, понятно, не могли деморализующе влиять на строевых казаков. Части были конные, исключительно состоявшие из казаков, более дисциплинированные и более непримиримые к большевикам. Настроение их было более воинственное, вера в армию, в будущее сильнее, крепче, и дух тверже. Особенно первое время казаки только и жили слухами о волнениях и восстаниях в Совдепии и близкой возможностью, самое позднее – весной, снова идти на большевиков. Позже настроение это изменилось, что произошло под влиянием целого ряда внешних, чисто привходящих причин.

Самое положение лагеря, внешний вид его не производили такого гнетущего впечатления, как Чилингир. Близость железнодорожной станции, куда казаки часто ходили, поселка при станции с лавками и магазинами, проходившие поезда – все это в значительной степени не давало падать настроению казаков и не создавало впечатления оторванности от всего мира, как это было в Чилингире.

И побегов было значительно меньше. Тут уже бежали отчаянные головы, твердо решившие пробраться в Болгарию, Константинополь или еще куда-либо и обдумавшие свой побег. Безрассудного бегства не было. Только лишь тогда, когда перед запуганными заранее казаками неожиданно встала грозная необходимость ехать на Лемнос, только тогда в одну или две ночи сразу сбежало несколько сот человек. Примиренческое течение среди казаков если и было, то в таком незначительном количестве, что совершенно не замечалось

В остальном всем жизнь была подобна чилингирской. Та же дележка продуктов, то же многоголосное «кому?», та же толкучка, те же костры и варка пищи, то же дрожание на холоде и под дождем чуть ли не по целым дням, только обитатели землянок были избавлены от этого, так как готовили пищу на очагах в землянках.

Большое оживление в жизнь лагеря вносил театр. Он был оборудован в одном из пустых бараков. Занавес и декорации заменили только что выданные американцами одеяла. Сиденьями служили рельсы и шпалы узкоколейки. Откуда-то достали сборную, разбитую и оборванную, облезлую мебель. Освещение было убогое, в бараке холодно, в щели отчаянно дуло, но все эти недостатки сглаживались игрою артистов.

Собранная из любителей труппа так сыгралась, относилась к делу с таким вниманием, серьезностью, с такою любовью, так дружно разыгрывали незамысловатые пьески, что театр был всегда полон и артистов награждали аплодисментами. Из любителей же составился струнный оркестр. Плата за вход в театр была минимальная, по нескольку пиастров, лишь бы окупить расходы по постановке пьесы.

Информационным отделением штаба корпуса в Санджак-Тепе, как и в других лагерях, были открыты читальни, делались доклады, читались лекции. Были открыты школы грамоты для казаков и общеобразовательные курсы для офицеров.

Среди казаков и даже офицеров в значительной степени было развито занятие ремеслами, которым они попутно усиленно обучались. Главным образом было развито сапожное дело, но в то же время делали все, и ложки, и чемоданы, и посуду разную, и кружки.

Часть бараков вначале была занята снарядами, и казакам пришлось сносить их в одно место, около французской казармы. Много снарядов было взято себе казаками, много снарядов просто было разбросано по лагерю еще до их прихода. На этой почве возник своеобразный промысел: казаки разряжали снаряды. Гильзы шли на разные хозяйственные поделки, порох и шрапнель продавали или употребляли для охоты. Это, конечно, не проходило даром. От неумелого обращения снаряды иногда взрывались и убивали казаков. Таких случаев было несколько, но это не могло остановить промысла. И разряжали-то их притом самым варварским образом, без всяких инструментов, гвоздем, шилом и молотком. Зачастую можно было видеть казака, сбивающего молотком головку снаряда или обивающего гильзу, и вокруг него других казаков, с любопытством следивших за ним. О том, что снаряд может каждую секунду взорваться, конечно, не думалось. Видно, Господь хранил казаков, что за все время взорвалось только несколько снарядов.

Вот из этих-то гильз от снарядов и делались кружки, котелки, чайники, кофейники, письменные приборы и даже разные украшения и безделушки. В выделках этих казаки обнаруживали много искусства и художественного вкуса. Глазам не верилось, глядя на все эти поделки, что они сделаны не специалистами мастерами, а воинами-казаками, лишь временно выпустившими оружие из рук, и притом сделаны самыми примитивными инструментами.

В окрестностях лагеря, по болотам, водилось немало дичи, и некоторые казаки занимались охотой; порох и свинец добывали из снарядов, ружья покупались, но у многих были привезенные с собою из Крыма. Дичь охотно раскупалась местным населением и французами. Часто можно было видеть на станции Хадем-Киой казаков, продающих битую дичь. Большое количество дичи сплавлялось в Константинополь особо предприимчивыми казаками – посредниками. Некоторые занимались рыболовством на озере Деркос, находящемся в пяти-шести километрах от лагеря.

Жизнь в Санджак-Тепе, как и в других лагерях, текла, в общем, монотонно, лишь изредка нарушаясь каким-либо событием. 6 января лагерь посетил Донской атаман. Был парад войскам. После парада атаман обратился к казакам с речью такого же приблизительно содержания, как и в Чилингире. Так же восторженно встречали его казаки, то же громкое раскатистое «Ура!», те же разговоры о «Ломоносе».

И вот он наконец пододвинулся, страшный и таинственный «Ломонос», и встал перед казаками бытием завтрашнего дня. Приказом Донскому корпусу от 10 января предписывалось, согласно распоряжению французского командования, лагерь Донского корпуса и беженцев, перешедших на это положение по эвакуации армии из Крыма, переселить на остров Лемнос. Первым днем перевозки было назначено 11 января, причем с первым эшелоном должны были отправиться штаб корпуса и часть Санджакского лагеря, при погрузке указывалось брать с собою лопаты, топоры, пилы, кухни, котлы, бочки, печи, доски и перекрытия, выданные для оборудования землянок и бараков.

Обычное течение лагерной жизни было нарушено, выбито из своей колеи. На все лады обсуждали взволнованные казаки создавшееся положение. Лемнос, бывший все время темой бесконечных разговоров, страшной сказкой, сделался явью.

Еще в декабре, когда казаки впервые узнали о существовании на земле Лемноса и о возможности поездки туда, самые фантастические, нелепые слухи ходили об этом острове. Главной темой разговоров было отсутствие воды на острове. «А остров-то этот, братцы, – говорили казаки, – голый, каменистый, среди моря, и нет там ни деревца, ни травы. И воды питьевой нет. Воду на пароходах привозят, и каждому человеку полстакана в сутки выдается». Некоторые шли еще дальше: «А как непогода, то волны через остров перекатываются и людей в море смывают, а уж кубанцы почти перемерли все: даже закапывать некому, так покойники по острову и валяются, гниют. Французы говорят, вот приедут донцы – закопают». – «А потом, значит, и донцам помирать», – вставлялось чье-либо замечание. «А вот таких-то, – называли, обыкновенно, ряд фамилий станичников, – американцы в Константинополь в больницу свезли. Выздоровели, французы им говорят – опять на Лемнос, помирать, значит; но только они уперлись, стреляйте нас тут, говорят, все равно помирать, а на Лемнос не поедем. Подумали, подумали французы, нельзя же в Константинополе людей стрелять, махнули рукой, ну и повезли сюда; они теперь в Чилингире (Кабакдже) живут; они-то и рассказывали». – «Правильно, – заключали казаки, – лучше уж тут помереть, чем на Лемнос ехать, муку принимать». Говорили, что на острове водится много змей, скорпионов, пауков и гадов разных, которые насмерть жалят людей; что невиданные чудовища осьминоги вылезают из моря и нападают на людей. Вообще Лемнос представлялся всем страшной могилой. И это «лучше уж тут помирать, чем на Лемнос ехать, муку принимать», захватило все казачьи умы, сделалось доминирующим настроением. Кроме того, к тому времени казаки обжились в лагерях, поустроились, затратив на это массу труда и времени, и не имели уже никакого желания ехать на Лемнос, справедливо опасаясь полной беспомощности на острове, вдали от материка, где «ничего нет».

Начальство лагеря, со своей стороны, ровно ничего не предпринимало к успокоению казаков и к правильному освещению жизни на Лемносе. Жизнь на материке, близость Константинополя, куда много и часто они ездили, постоянно свежие газеты и разные известия, наконец – события в Совдепии и возможность нового открытия военных действий, как многим из них казалось, а с другой стороны, отсутствие даже самых общих сведений о Лемносе – все это заставляло начальников поддерживать создавшееся настроение казаков.

Были и другие причины. Здесь, на материке, будучи одним целым, казаки представляли собой известную силу, способную в крайности и на активные действия, с чем французы не могли не считаться. На Лемносе, в водяной темнице, французы могли голодом поработить казаков, простым сокращением пайка заставить казаков слепо повиноваться им и сделать с ними что угодно.

А некоторые начальники прямо-таки будировали казачью массу, подстрекая ее к прямому неподчинению не только распоряжениям французов, но и своего командования, обещали казакам «прорваться» куда-то, вывести их в Грецию, Болгарию или другие обетованные страны, обещали, наконец, идти с ними «в Россию», даже восстанавливали казаков против высшего командования и призывали их к вооруженному сопротивлению французам, что и привело к описанному ниже печальному событию. Об этом было произведено подробное расследование; в задачу настоящего очерка не входит описание данных этого расследования; можно сказать лишь, что виновные были установлены и наказаны.

Приказ по корпусу от 10 января, где указывалось брать с собою все, что только можно было, до строительных материалов включительно, как бы подтверждал опасения казаков, что на острове «ничего нет». В приказе по корпусу от 11 января говорилось: сего числа мною получена следующая телеграмма из Константинополя от начальника штаба Главнокомандующего генерала от кавалерии Шатилова от 1 часа 2 января: «Командиру Донского корпуса. Ввиду получения из Парижа уведомления, что французская палата вотировала закон о предоставлении французскому правительству ста миллионов франков на содержание крымских беженцев, Главнокомандующий приказал Вам начать перевозку, по соглашению с французским командованием, Донского корпуса на остров Лемнос. Приказываю начать погрузку эшелонов в порядке, указанном в приказе от 10 января № 8… Объявить казакам, что Главнокомандующий генерал Врангель отказался отдать приказ о перевозке корпуса на Лемнос, пока французское правительство не утвердит закон и не отпустит деньги на довольствие армии. С утверждением этого закона опасения о невозможности существования на Лемносе отпали, почему и отдан приказ о перевозке Донского корпуса на Лемнос».

Но и этот приказ не успокоил казаков, чему немало способствовало, как сказано выше, будирование некоторыми начальниками казачьей массы. Этим приказом как бы оправдывались опасения казаков, что французы на Лемносе бросят их кормить. И они волновались, собирались кучками, обсуждали, толковали, спорили. Наконец было решено – на Лемнос не поедут, что бы там ни было.

Вечером 11-го у командира корпуса было совещание, на котором присутствовали все начальники частей и член Войскового Круга Гнилорыбов¹⁶⁵. Обсуждался все тот же вопрос – о поездке на Лемнос. Между прочим, на совещании было уже известно о поведении некоторых начальников частей, решившихся отказаться от поездки и в этом направлении подготовлявших казаков. На совещании было решено на Лемнос ехать и было предложено начальникам частей повлиять на казаков и удержать их от необдуманных выступлений.

Утром 12-го началась погрузка. Без особый трений погрузился штаб 1-й дивизии. Началась погрузка частей. Настроение было в высшей степени нервное. Выбитое раньше из обычной колеи, течение лагерной жизни теперь оборвалось совсем. Забыты были обыденные занятия, варка пищи, доставка дров и тому подобное. Даже дележка продуктов прошла как-то незаметно, наспех. Казаки высыпали из землянок, бараков и собирались кучками, в отчаянной решимости готовые на все.

Тут же то там, то здесь во множестве были расставлены французские патрули чернокожих в полной боевой готовности. И казаки, и чернокожие, зараженные общим настроением, злобно и выжидательно смотрели друг на друга. Все ждали чего-то рокового, необычайного, пожалуй, даже чуда, которое сразу разрешит все. Пойдут или не пойдут казаки, подчинятся или не подчинятся требованиям французов, быть может, французы в последнюю минуту изменят свое решение везти казаков на Лемнос – вот что грозным вопросом носилось в воздухе. Напряжение достигло высшей точки и каждую секунду готово было вылиться во что угодно.

Но вот оно разрядилось. Согнувшись под тяжестью чувалов с разным скарбом, с опущенной головой, ни на кого не глядя, один за другим пошли казаки Терско-Астраханского полка. За ними потянулись и донцы, платовцы. «Изменники, изменники», – послышалось со всех сторон. Казаков провожали криками, бранью, ругательствами, угрозами. Впрочем, активных действий не было. Осыпаемые оскорблениями, погрузились лейб-казаки и атаманцы, погрузились назаровцы. В погрузке наступил перерыв.

Оставшиеся твердо решили на Лемнос не ехать, а если французы будут силой заставлять грузиться – защищаться с оружием в руках. А оружие у казаков было. Винтовки, пулеметы, были и патроны.

Еще раньше калединцы, соответствующе подготовленные командиром своего полка, заявили, что на Лемнос они не поедут, а «если французы попробуют оружием заставить грузиться, то из этого ничего не выйдет, потому что оружия и у нас достаточно!».

Часть казаков л.-гв. Сводно-казачьего полка отказалась подчиниться требованиям французов ехать на Лемнос. Вечером того же 12 января по настойчивой просьбе начальника Донской дивизии генерала Калинина¹⁶⁶ отряд французов окружил занимаемый ими барак с целью отделить и оградить молодых казаков Гвардейских полков от влияния и воздействия казаков других частей, не желавших грузиться. На крики лейб-казаков в каких-нибудь несколько минут сбежался весь лагерь и тесным враждебным кольцом окружил французов.

Первые несколько минут обе стороны молча как бы рассматривали друг друга, не решаясь сразу на активные действия. А нервное напряжение с обеих сторон все росло и росло и наконец достигло высшей точки и разрядилось. Толпа освирепевших казаков с криками и ругательствами стала теснить французов. В таких случаях, как говорят, «ружья сами стреляют». Не обошлось без этого и здесь. Французы стали стрелять. Казаки отвечали. Началась перестрелка. Чем бы она кончилась, один Бог знает, но в эту минуту выбежавшие на шум из своих землянок начальники частей и офицеры вмешались в толпу и уговорили казаков оставить французов. Неохотно, как говорится, с оскаленными еще зубами, казаки разошлись по землянкам. К счастью, перестрелка не принесла больших жертв. В результате только два француза и два казака были ранены.

Тем не менее этим дело не кончилось. Две сотни Калединского полка, в полном составе, с офицерами, ночью снялись и ушли в Болгарию.

Судьба ушедших неизвестна. Кроме того, много казаков в одиночку и группами ушло тогда из лагеря, предпочитая безызвестное бродяжничество, голод и лишения поездке на Лемнос.

Тревожную ночь провели тогда французы. Но настроение казаков уже спало, громадное нервное напряжение уже разрядилось, увещания вмешавшихся начальников возымели свое действие, и казаки относительно успокоились. На утро следующего дня погрузка продолжалась как ни в чем не бывало. Только казаки порою кидали злобные взгляды на французов да французы как-то поджимались, боязливо озираясь кругом и крепче сжимая свои винтовки.

В то время уехали на Лемнос часть штаба корпуса с учреждениями, штаб 1-й дивизии с управлениями и учреждениями, Сводно-гвардейский, 3-й Калединский, 4-й Назаровский, 5-й Платовский, 6-й Ермаковский и Терско-Астраханский полки и 1-й и 2-й артиллерийские дивизионы, всего 4300 человек.

В приказе по Всевеликому Войску Донскому от 14 января атаман говорил, что, объезжая лагеря Донского корпуса, он указывал казакам, какие последствия ожидают тех, кто не подчинится приказу о переходе на Лемнос, просил начальников разъяснить подробнее всем казакам настоящее положение и называл преступным легкомыслием сбивать казаков с толку обещанием вывести их куда-то подальше от острова Лемнос, если все же переезд на него будет решен бесповоротно.

«К глубокому сожалению, – говорилось в приказе, – только штабы и немногие части подчинились вчера приказу о переезде на Лемнос, когда он был все же отдан французским командованием, и в порядке сели в поезда. Значительная же часть казаков, поверив глупым басням об острове и поддавшись бесчестной агитации, не без участия, по-видимому, и агентов-большевиков, отказалась от посадки и даже оказала вооруженное сопротивление французским властям… Во избежание повторения того же и в других лагерях подтверждаю приказ французского командования и приказываю беспрекословно его исполнить». Однако дальнейшая перевозка казаков на Лемнос французами была приостановлена, жизнь в Санджак-Тепе постепенно начала входить в обычную колею и вскоре снова потекла прежним порядком.

На место уехавших из Чилингира были переселены почти все беженцы. Стремясь по возможности разгрузить Чилингир, командир корпуса отдал приказ о переселении в Санджак-Тепе некоторых строевых частей. Уже переселились Донская учебная пулеметная сотня и 1-й Донской запасный конский дивизион, когда французы прекратили дальнейшую разгрузку Чилингира.

С переселением беженцев и уходом многих строевых частей жизнь в лагере резко изменилась. Появились толпы неряшливо одетых людей, появилась толкучка, и даже в увеличенном, по сравнению с Чилингиром, размере, где продавалось все, до спиртных напитков включительно; впрочем, последнее было прекращено в самом начале энергичными мерами командира корпуса, сократившего заодно и толкучку до минимума.

Надо заметить, что Санджакский лагерь был в самом выгодном положении сравнительно с другими лагерями. Шоссе Хадем-Киой— Санджак-Тепе, связующее интендантский склад с лагерем, было местом ежедневных посещений командира корпуса, который как бы со стороны постоянно наблюдал жизнь лагеря, и если что-либо выходило из обычной колеи, распускалось, то это немедленно замечалось и неукоснительно подтягивалось. Не укрылась от зоркого взгляда комкора и толкучка.

Беженцы, представлявшие доселе беспорядочную толпу, никем не управляемую, так как комитеты никаким авторитетом не пользовались и не могли нормировать беженскую жизнь, беженцы эти были организованы наподобие воинских частей. Приказом по корпусу от 8 февраля за № 25 все беженцы лагеря были сведены в два полка, был назначен начальник беженского лагеря, подчиненный в порядке сношений и внутреннего быта начальнику Санджакского войскового лагеря, причем «установленному приказом Донского атамана лагерному комитету беженцев предоставляется круг деятельности, указанный означенным приказом, не касаясь общих правил внутреннего порядка в лагере».

Еще с первых дней декабря и в Чилингире, и в Санджак-Тепе на толкучке неизвестными лицами скупались русские бумажные деньги, на которые устанавливали различные цены; за романовские, донские и добровольческие, но в то время, когда цена на них в Константинополе доходила до 8 —10 турецких лир за миллион, в лагерях она никогда не поднималась выше полутора лир.

В феврале пошли слухи о Кронштадтском восстании, и в связи с этим оживилась торговля деньгами, причем средоточием этих денежных операций, естественно, являлся Санджак-Тепе, как один из крупнейших беженских лагерей района Константинополя.

Цены на деньги значительно поднялись, теперь уже миллион расценивался в ЗУ₂ – 5 лир, причем цены эти постоянно колебались не только каждый день, но даже по нескольку раз в день, и казаки, как заправские биржевики, вели настоящую биржевую игру. В лагере называли фамилии нескольких казаков-беженцев, «крупных биржевиков», «делавших день» и в значительной степени устанавливавших курс. С течением времени санджакская «биржа» приобрела такое значение, что где-нибудь в Чилингире, покупая или продавая деньги, прежде всего справлялись – а почем в Санджаке?

9 февраля лагерь был несколько взволнован приказом по корпусу № 24, которым предписывалось отправить на Лемнос все оставшиеся части; при этом предписывалось отправить только одних воинских чинов. Беженцы оставались в Санджак-Тепе, где должны были быть сконцентрированы и беженцы из других лагерей. Но приказу этому не суждено было осуществиться. Французы не смогли дать пароходов под погрузку частей, и казаки остались в лагерях на неопределенное время. Однако приказ этот породил антагонизм между беженцами и строевыми казаками. Беженцам завидовали.

Собственно говоря, эта зависть началась еще и раньше, когда американцы впервые начали раздавать свои подарки, делая явное предпочтение беженцам, теперь же эта зависть перешла почти в открытую вражду. «Мы в армии, – говорили казаки, – служим и опять воевать пойдем, а эти (беженцы) ничего не знают, и то их всячески ублажают, и подарки разные, и вот на Лемнос не везут». Но армии все-таки держались.

Тем временем в казачью массу стали проникать кое-какие сведения о Лемносе, и казаки увидели, что ничего ужасного в Лемносе нет, что «там также люди живут», и «даже получше». Пришло несколько писем от уехавших на Лемнос. Писали, что там и вода есть, и кормят так же; живут хотя и в палатках, но на острове совсем тепло, цветут миндальные деревья, и казаки ходят раздетые, и что некоторые пробовали уже купаться в море. Эти письма как раз совпали с периодом стужи. Стояли морозы, чуть ли не каждый день проносились метели с резким северо-восточным ветром, лагерь завалило сугробами снега. Снег был настолько глубок, что автомобиль представителя американского Красного Креста Бракгама застрял в сугробах по пути из Хадем-Киоя в Санджак-Тепе и самому Бракгаму пришлось пешком возвращаться домой.

Топлива у казаков было мало, одежонка ветхая, и не один казак, ежась от холода, вздыхал: «Хоть бы уж на Лемнос скорее». – «Хоть гирше, да иныпе», – добавляли другие. Большое оживление вызвала запись в Совдепию, но из оставшихся уехало очень незначительное количество, что объяснялось, как уже было сказано выше, сравнительно сносными условиями жизни в лагере. Главным образом, уехавшие были беженцы.

В марте лагерь посетил член Войскового Круга П.А. Скачков¹⁶⁷. Это как раз был период объявленной французами записи в Бразилию. В простых, понятных выражениях, со свойственной ему правдивостью, ничего не прибавляя, но ничего и не утаивая, Скачков рассказал казакам все о Бразилии, об условиях жизни и колонизации ее. Такие же сообщения о Бразилии были сделаны тогда Скачковым и в других лагерях. С напряженным вниманием слушали казаки рассказы о далекой, неведомой им стране, и многих, многих удержали бесхитростные слова Скачкова от поездки в Бразилию и, быть может, от гибели.

В марте в частях корпуса были объявлены выдержки из приказа Главнокомандующего от 21 февраля, за № 61, где уже официально сообщались данные об острове Лемнос и об условиях жизни на нем. Между тем казаки и без того уже привыкли к мысли о необходимости поездки на Лемнос, о неизбежности этой поездки, письма, собеседования с начальниками, бюллетени информационного отделения штаба корпуса, наконец, приказ Главнокомандующего самым точным и подробным образом обрисовали им картину жизни на Лемносе, окончательно убедили казаков, что на «Ломоносе жить можно».

В конце концов казаки уже настолько сжились с этой мыслью, что даже сами хотели скорее ехать на Лемнос, и, когда 20 марта приказом по корпусу было объявлено о поездке на Лемнос, это приподняло настроение, создав его, пожалуй, даже радостно-возбужденным. Во всяком случае, уныния, отчаяния и злобной решимости на что угодно, как это было в январе, теперь уже не было.

Согласно приказу по корпусу от 20 марта на Лемнос должны были ехать все части корпуса. Приказ от 21 марта изменил его в том отношении, что расположенная в лагере Кабакджа 3-я Донская казачья бригада оставалась на месте, а вместо нее должны были ехать беженцы из Санджак-Тепе.

Здесь любопытно проследить психологию казачьей массы, отметить перемену ее настроения. В январе, когда казаков насильно везли на Лемнос, они завидовали беженцам, которые оставались на месте. Взгляды на Лемнос изменились; с другой стороны, перед казаками встал мучительный вопрос – будут ли кормить французы дальше? Согласно последним французским заверениям, довольствие на Лемносе должно было продолжаться и впредь. Это было понято казаками таким образом, что беженцы, оставленные в лагерях района Константинополя, будут брошены на произвол судьбы и им останется или ехать в Бразилию, или в Совдепию (и тогда еще эта дилемма – или в Совдепию, или в Бразилию – была у многих на устах); о Константинополе никто не говорил, так как средств к самостоятельному существованию ни у кого не было. Конечно, не у многих было желание ехать в Бразилию или Совдепию, и теперь уже беженцы завидовали строевым казакам, и многие из них переходили в строевые части. Приказ по корпусу от 21 марта внес большую радость в беженскую среду, так как согласно этому приказу, как сказано выше, и беженцы также переезжали на Лемнос.

24 марта все, и беженцы, и строевые казаки, были вывезены из лагеря Санджак-Тепе.