Пароходы вышли в море переполненными до крайности. Все трюмы, палубы, проходы, мостики были буквально забиты людьми. Слава богу, что море, хотя и встретило непогодой, было совершенно спокойно и качка была мало заметна. Переезд по морю до Константинополя длился несколько дней и являл собою непрерывную нить физических лишений для голодных людей.

На железной палубе, без всякого прикрытия от дождя и леденящего ветра, или в забитом трюме, откуда, чтобы выбраться по своим неотложным нуждам, требовалось затратить час, – все это было мучительно. Не могу вспомнить, чем я питался в это время; знаю, что был голоден: выдавалось по кружке воды и немного муки. Низкий ящик, на котором я нашел себе место, оказался с бутылками вина, о чем я дал знать своей батарейной братии. Мы этому вину отдали должную дань уважения, что помогло нам скрасить наши лишения и заглушить голод.

Кругом вода и небо. Еще развеваются над нами родные андреевские флаги, еще составляем мы часть Российского государства. Но вот показались огни маяков у входа в Босфор, появились зеленеющие берега, жилища людей, заводы. Потом развертывается широкая, прекрасная панорама Константинополя.

Прошли по рейду мимо прибывших ранее судов. Вот и «Генерал Корнилов». У трапа появляется знакомая высокая фигура генерала Врангеля. Пароход сразу оживает какой-то радостной бодростью. Главнокомандующий здоровается с войсками, в ответ единодушное «Ура!».

Пароходы с русскими изгнанниками стали приходить на константинопольский рейд начиная со 2-го и кончая 10 ноября (ст. ст.), причем, когда первые суда уже отошли оттуда в Галлиполи («Саратов» и «Херсон» – 8 ноября), суда из Керчи только что начали прибывать. Все же одновременно более 100 русских судов, военных и торговых, крупных и мелких, стояли облепленной, голодной армадой на внешнем рейде Константинополя и выкинули флаги «хлеба» и «воды».

Это были не только условные знаки и морские сигналы. Это был крик о помощи десятков тысяч людей, не имевших на сегодня ни хлеба, ни воды. В первые дни подходили к пароходам какие-то случайные катера и больше наводили справки, чем подвозили продовольствие. То американцы подвезут молоко и шоколад детям, то французы сгрузят консервы, то наши русские земцы подвезут в мешках давно жданный хлеб. А на пароходах продолжалась та же давка, грязь, общий голод. Международная полиция следила за тем, чтобы русские не съезжали на берег. Всюду была жизнь, а русские изгнанники все сидели в своих невольных тюрьмах и терпеливо ждали решения своей участи.

«Я был вчера, – писал в те дни один из молодых наших писателей, – 6 ноября 1920 года (ст. ст.), среди 66 кораблей, стоявших в Мраморном море, в устье Босфора. Я разыскивал на них остатки замученных русских писателей, а нашел 130 000 распятых русских людей. Они поставлены на глаза всего мира, на самом видном месте между Европой и Азией, но их видят далеко не все обитатели Европы. Это, слава богу, не вся еще Россия, но это одна тысячная часть распятой России, и этого достаточно, чтобы ослепнуть от потрясающего зрелища».

Комитет политического объединения русских граждан в Константинополе в обращении к союзникам и друзьям писал: «Разве это только толпа, обезумевшая от горя и страдания? Нет, это люди, отдавшие все в защиту принципов, одинаково дорогих и для вас, и для нас, и для всего человечества. Сделайте все, чтобы остатки всемирного арьергарда не исчезли с мирового поля битвы, чтобы те, в ком осталась воля и энергия, вновь собравшись с силами, опять могли выступить на спасение Родины своей. Если нашлась территория для временного пребывания сербских героев, для бельгийских мучеников, неужели не найдется в мире угла для русских, отстаивающих грудью вас, Европу, от нового нашествия варваров».

Но вот уже на главных мачтах кораблей развернулись флаги Франции, а на кормовых – андреевские. Итак, мы под покровительством Франции, французского командования на Ближнем Востоке. Франция взяла под свое покровительство русских людей, покинувших Родину, – под залог русских кораблей. Но мы не умираем как русская вооруженная сила: андреевский флаг говорит об этом.

С пароходов стали сгружать раненых, тяжело больных, гражданских беженцев. Вместе с частичной разгрузкой пароходов стало постепенно улучшаться и питание. Подвоз продуктов становился более регулярным, подвезли много пресной воды, появился кипяток, пшенная каша.

Правовое положение офицеров и солдат все еще не выяснилось. Жили только слухами, а их было много. Через три дня после прибытия на рейд генерал Кутепов издал приказ, весь дышавший призывом к боевой готовности.

Согласно его приказу по войскам 1-й армии: 1) надлежало в каждой дивизии собрать в определенное место оружие (за исключением офицерского) и хранить его под караулом; 2) в каждой дивизии сформировать вооруженный винтовками батальон в составе 600 штыков с офицерами, которому придать одну пулеметную команду в составе 60 пулеметов.

По соглашению с французами воинским частям оставляли одну двадцатую часть оружия. У офицеров оружия не отбирали. Несмотря на это, французы сгрузили 45 тысяч винтовок, 450 пулеметов, 60 тысяч ручных гранат и приступили к разгрузке русского казенного имущества, как продовольствия, так и обмундирования и белья, всего на сумму 70 миллионов франков.

Пустели трюмы, и Русская Армия все более обездоливалась и переходила в материальную зависимость к «другу и союзнику»!

6 ноября (ст. ст.) Главнокомандующий издал приказ, по которому 1-я армия сводилась в 1-й корпус, во главе которого становился генерал от инфантерии Кутепов. В состав корпуса входят 1-я пехотная дивизия, 1-я кавалерийская дивизия и технический полк.

Через день после этого первые пароходы с частями корпуса («Саратов» и «Херсон») отошли в Галлиполи. Остальные пароходы угрюмо покачивались на рейде, выдерживая своих пассажиров в обстановке невероятной грязи и угнетенных настроений.

Постепенно стало выясняться правовое положение чинов армии. В приказе по 1-му армейскому корпусу от 7 ноября так разъяснялись приказы Главнокомандующего о правах эвакуированных: все генералы и штаб-офицеры, не получившие должностей, а также все ка-тегористы (разной степени инвалидности) – штаб-, обер-офицеры и солдаты – разгрузке в Галлиполи не подлежали, а эвакуировались, как беженцы, в Константинополь и в славянские страны. Таково же было положение всех больных и раненых. Могли воспользоваться этим правом беженства все офицеры, окончившие военные академии и не получившие должностей по своим специальностям. Генералы и штаб-офицеры, не получившие назначений, могли оставаться в частях на положении рядовых офицеров. Вместе с офицерами временно, как говорил приказ, могли оставаться семьи военнослужащих, в составе отца, матери, жены и детей.

Неожиданно начался оживленный отход оставшихся пароходов. По Мраморному морю шли к Дарданеллам, в Галлиполи.

Пароходы, минуя простор Мраморного моря, вошли в широкий просвет Дарданелл. Затем завернули в безрадостную бухту. Там уже разгружается один пароход, видны вереницы людей, идущих с грузом куда-то в поле, по холмистой дороге вдоль Дарданелл. А там вдали едва виднелись зеленые палатки тех, кто уже раньше выгрузился. Там нам предстояло поселиться, зимовать. Это было голое поле, было Галлиполи.

Еще некоторое время простояли на рейде, пока не подошла наша очередь выгрузки на берег. Выгрузились под вечер, не помню какого числа ноября, и расположились в развалинах какого-то здания. Было холодно и мокро, дул ветер, и, чтобы согреться, развели маленький костер на щебне и камнях. Впереди – ночь в этом «здании».

Недалеко от нашего маленького костра приютилась группа юнкеров Корниловского пехотного училища, и один из юнкеров стал пристально всматриваться в нашу группу. И я, присмотревшись, невольно ахнул, и мы, как по команде, бросились друг к другу в объятия. Это был мой близкий товарищ, одноклассник, Михаил Кутилин¹⁵⁰. Вот где нам пришлось встретиться после гимназии.

Волнистая холмистая местность на фоне невысоких гор, местами голая, местами поросшая травой, – это место нашего лагеря, в 7 верстах от полуразрушенного маленького города. В 1914 году этот город и пролив английский флот неудачно пытался захватить, высадив десант и бомбардируя город и форты.

Между двумя рядами холмов, расположенных под прямым углом к Дарданеллам, пролегала неровная широкая долина, переходившая в ровную поверхность у воды. Летом это был пляж для нас и идеальное место для купания.

Нам были выданы зеленые палатки, длинные и широкие, вместимостью на 30–40 человек. Наша, теперь уже 4-я батарея получила 2 палатки для солдат и одну для офицеров. Собрали палатки и разместили их по плану заранее подготовленному, с разбивкой линейки и пр. Имея по одному одеялу, призадумались над устройством постелей на сырой земле.

Несколько дней ушло на устройство своих примитивных кроватей из подручного материала, добываемого на ближних лесистых горах. Пружинистые мелкие колючие листья кустарников заменили нам солому, а кровати мастерили, пользуясь тем же лесом. Спать

было холодно, так как единственное одеяло шло на покрытие нашей колючей «соломы», а укрывались шинелью.

На ближних к городу холмах разместилась пехотная дивизия по полкам, имея на левом фланге Технический полк. Через долину, на другом ряду холмов, растянулась кавалерийская дивизия, тоже по полкам, имея на правом фланге, ближе к проливу, конную артиллерию, сведенную в четыре батареи.

Еще не успел я как следует закончить устройство своего угла в палатке, как командир сообщил мне, что получен приказ Главнокомандующего Русской Армией о моем производстве в чин подпоручика. Это событие нечем было отметить в нашем положении.

Не обходилось без трагических случаев. Колючие листья кустарников, собиравшиеся для постели, складывались в большую охапку, перевязывались и носились в лагерь за плечами. Было несколько случаев, когда в такую охапку, еще на земле, заползала змея и жалила, когда находилась за плечами солдата. Укусы были смертельны. Этих гадюк сероватого цвета было много, и мы истребляли их нещадно, но и сами их боялись.

Были скорпионы и сколопендры. Учебная команда нашего 2-го дивизиона помещалась в нарочито вырытой для нее землянке. Мне пришлось однажды, уже летом, заменить начальника учебной команды, и я ночевал там с солдатами команды. Подъем был очень ранний; еще в темноте, одеваясь, я натянул на ногу шерстяной носок, а там немедленно зашевелилось что-то большое. Мгновенно сбросив носок, я обнаружил там сколопендру; она не успела укусить. Этот случай заставил всех быть осторожными при одевании.

Трусливые шакалы беспокоили нас только ночью, залезая в палатки в надежде найти что-либо съедобное; днем они были очень боязливы и редко появлялись. Было очень много сухопутных черепах разной величины. Пехота посылала специальные наряды ловить черепах для ротных котлов. Очень вкусное черепашье мясо, нежнее куриного, и их яйца служили хорошим подспорьем к скудному голодному пайку.

Генералы Врангель и Кутепов понимали, что только организованная военная сила поможет отстаивать в Константинополе интересы армии. Была общая дума: армия мы или нет в глазах союзников.

Первый приезд в Галлиполи генерала Врангеля 19 декабря вместе с командующим французской эскадрой адмиралом де Боном рассеял сомнения в вопросе об отношении союзников. На параде, в лагере, генерал Врангель заявил, что он только что получил известие о признании армии, и, обращаясь к выстроившимся войскам, сказал: «Я приму все меры и потребую, чтобы наше положение было улучшено. Мы имеем право не просить, а требовать, потому что то дело, которое мы защищали, было общим делом и имело мировое значение. Мы истекали кровью в борьбе с вдесятеро и больше превосходившим нас по численности врагом при гробовом молчании всего мира. Мы выполнили наш долг до конца, и не мы виноваты в исходе этой борьбы. Виновен весь мир, который смотрел на нас и не помог нам…»

Второй приезд генерала Врангеля в Галлиполи был 2 февраля (ст. ст.). Был парад, которого никогда не забудет ни один из его участников и который был сплошным триумфом Главнокомандующего.

Всю ночь и утро шел дождь. Войска были выстроены широким фронтом по громадному ровному полю. Подъехал автомобиль Главнокомандующего. И когда он вышел из него и подошел к знаменам, неожиданно разорвались тучи и яркое солнце осветило всю долину. Этот неожиданный эффект поразил умы людей и вызвал чувство радости и восторга; громовое «Ура!» выразило любовь войск к своему вождю. Это был момент всеобщего экстаза и выражение неподдельной преданности Главнокомандующему.

Последовал парад войск. Кадровые офицеры, видевшие царские смотры и большие парады мирного времени, закаленные к тому же многолетним пребыванием на фронте, говорили, что даже у них от переполнения чувств сжималось горло.

«…Три месяца тому назад, – говорил войскам генерал Врангель, – мы оставили последний клочок русской земли и прибыли на берега Босфора. Вчерашние наши друзья, заискивавшие перед нами, когда мы были сильны, поспешили отвернуться от нас в момент несчастья, а враги, трусливо молчавшие во время наших побед, начали сводить с нами личные счеты… и старались запятнать доблестное русское воинство, которое потеряло все, но принесло сюда незапятнанными свою честь и знамена. Но все козни врагов разбились о нашу стойкость… Тот мир, который смотрел на нас, не понимая значения этой борьбы, отвернулся от нас, ибо считал наше дело проигранным и законченным, но он не знал силы духа русского человека и солдата…»

Если при первом своем посещении генерал Врангель видел армию «висевшую на волоске» (как выразился князь Долгоруков), то теперь он увидел ее уже на прочном фундаменте: она поднялась, воскресла и осознала свою силу. Неопределенность все продолжалась, материальные условия не были лучше, но моральное состояние корпуса прошло уже через критические дни перелома. Корпус стал прочно на ноги.

7 февраля (ст. ст.) неожиданно выпал снег, достигнув на следующий день слоя в 8 сантиметров. Температура упала до семи градусов ниже нуля. Лагерь под снегом выглядел очень красиво, но внутри палаток было очень неуютно, и все мерзли, сидя в шинелях. Занятия прекратились.

Доморощенная печка, устроенная в палатке 1-й батареи, вызвала пожар; заживо сгорел один больной офицер, не успевший выбраться наружу. Печку, устроенную в нашей палатке, мы перестали топить, так как эффект от нее был ничтожный, а риска много.

Приехал из Константинополя командир французского оккупационного корпуса, генерал Шарпи. О его приезде было заранее известно, и в частях начали готовиться к параду. Но в самый день его приезда парад был неожиданно отменен, а из города сообщили, что генерал Шарпи отказался от почетного караула.

Генерал Шарпи осматривал лагерь 1 марта (ст. ст.). Он не позволил себе ни одного оскорбительного замечания, но все чувствовали себя глубоко оскорбленными, несмотря на то что генерал, посетив части, беседовал с георгиевскими кавалерами, вспоминая Великую войну. Отказ от почетного караула покрывал собой всю предупредительность генерала. При отъезде он сказал: «Я должен относиться к вам как к беженцам, но не могу скрыть того, что видел перед собою армию».

И может быть, то, что генерал увидел перед собой армию, ускорило то распоряжение, по которому части предупреждались, что с 1 апреля (н. ст.) прекращается «выдача пайка», а армии предлагается переезд в Бразилию или к большевикам. Опубликования этого приказа не было, но генерал Кутепов был экстренно вызван в Константинополь. Все почувствовали, что сгущаются тучи.

21 марта (н. ст.) генерал Кутепов отбыл из Галлиполи, и тут, в первый раз, войска почувствовали себя осиротелыми. Возникла мысль: а вдруг французы не выпустят Кутепова из Константинополя? Эта мысль показалась чудовищно страшной. Мы все, как один, сразу почувствовали, что Кутепов – вождь. Прошло то время, когда он казался нам бесцельно жестоким. Мы увидели в нем решительного, смелого, сурового вождя, – творца Галлиполи. Кутепов и корпус – одно неразрывное целое.

Распоряжение французского правительства о прекращении пайка дошло до Галлиполи в отсутствие командира корпуса и вызвало лишь еще большую сплоченность. В городе и лагере кричали «Ура!» в честь Главнокомандующего. Французский ультиматум воспринимался как переход к активной борьбе, которой ждала окрепшая армия. Страшило одно, что нет командира корпуса.

Когда 27 марта разнеслась весть, что генерал Кутепов прибыл и находится на пароходе, – все, кто был в городе, побежали на пристань. Громовым «Ура!» встретили галлиполийцы своего генерала. Его подхватили на руки и понесли до помещения штаба корпуса. Многотысячная толпа не расходилась, выжидая. Когда генерал появился в дверях, его снова подхватили на руки, и вся эта толпа понесла его мимо здания французской комендатуры до его квартиры. На приказ распыления корпус ответил стихийной манифестацией прочного единения.

Распоряжение о прекращении пайков было отменено, но все жили в постоянной готовности к новым репрессиям и в постоянной мысли, что каждую минуту можно ожидать событий, которые потребуют поставить на карту самую жизнь.

Вскоре в Париже произошло падение кабинета, что повлекло за собой смену французского командования в Константинополе. Отношение Франции к Русской армии резко изменилось. На генерала Кутепова посыпались требования о сдаче им оружия, но он отвечал, что винтовки необходимы для обучения полков и юнкеров.

Тогда было потребовано сдать пулеметы или, по крайней мере, замки от них под охрану сенегальцев. Генерал ответил, что охрана пулеметов надежна в самом корпусе.

Французы, наконец, прислали категорическое требование сдать все оружие. Генерал Кутепов на это тоже категорически ответил, что оружие у корпуса может быть отнято только силой. Не запугали генерала Кутепова и назначенные французским командованием маневры сенегальцев при поддержке миноносцев. На полученное предупреждение об этих маневрах генерал Кутепов ответил: «Какое совпадение! У меня на этот день тоже назначены маневры в полном боевом снаряжении».

Разоружить силой Кутеповский корпус у союзников рука не поднялась. Было решено добиться рассеяния Русской армии иным путем. Генерала Врангеля перестали допускать к его войскам. В Галлиполи было вывешено объявление, что армия генерала Врангеля больше не существует. Ни Врангель, ни им назначенные начальники не имеют права отдавать приказания. Все вывезенные из Крыма войска объявлялись свободными беженцами и подчиненными в Галлиполи только французскому коменданту.

Однажды патруль сенегальцев за пение в городе арестовал двух русских офицеров, избил одного прикладами до крови и отвел арестованных во французскую комендатуру. Начальник штаба тотчас пошел к коменданту и потребовал освобождения арестованных. Комендант отказал и вызвал караул в ружье. Начальник штаба вызвал две роты юнкеров, и сенегальский караул бежал, бросив два пулемета.

Арестованные были освобождены, и французы перестали высылать свои патрули по Галлиполи.

В Галлиполи появились агитаторы для пропаганды переселения в Бразилию и возвращения в Советскую Россию. Вывешивались соответствующие объявления за печатью французского коменданта. В этих объявлениях указывалось, что вернувшиеся в Советскую Россию встретят «радушный прием», а переселенцы в Бразилию получат в штате Сан-Паоло землю, инвентарь и денежную субсидию. Охотников испытать на себе «радушный прием» большевиков не нашлось, зато Бразилия внесла соблазн.

Выразивших желание уехать из лагеря не задерживали; немедленно был создан лагерь для «беженцев», носивший также название «лагеря для слабых духом», а для всех оставшихся он казался зачумленным лагерем.

В Бразилию поехало около двух тысяч человек. Солдат тянуло сесть на землю. Всех уехавших в Бразилию туда не довезли. Их высадили в Аяччио, на острове Корсика. Бразилия никаких обещаний на переселение в нее русских беженцев не давала; какие-то кофейные плантаторы хотели закабалить беженцев как дешевую рабочую силу.

Одновременно с пропагандой французы постоянно грозили, что скоро перестанут содержать русских беженцев, и время от времени сокращали паек. В объявлениях говорилось, что Франция, изнуренная войной, не может «продолжать бесконечно приносить столь тяжелые жертвы». Каждый месяц на питание русских беженцев Франция будто бы тратит сорок миллионов франков, тогда как гарантии Русской армии в судах и сырье не превышают тридцати миллионов.

В таких заявлениях было явное и злонамеренное преувеличение. По заготовочным ценам французского интендантства, общая стоимость содержания 1-го корпуса в Галлиполи обходилась французам всего в один миллион семьсот тысяч франков в месяц. Подобные объявления сильно били по национальному чувству.

Что же в действительности выяснилось? Благодаря громадной работе Русского Совета, за время с 1 декабря 1920 года по 1 января 1922 года были получены средства из различных источников на сумму в 10 400 000 франков. По подсчету Русского Совета, французские власти захватили имущество, вывезенное из Крыма, стоимость которого, не считая судов военного и торгового флота, определялась в 133 500 000 франков. Стоимость дневного пайка определялась в менее чем 4,5 франка, значит, считая, что на их иждивении было 60 тысяч человек, с 15 ноября 1920 года по 1 мая 1921 года было израсходовано 44 000 000 франков. Следовательно, за покрытием их расходов, к 1 мая 1921 года на русском счете оставалось у французов свыше 105 000 000 франков. Это были наши русские деньги, которыми распоряжались французы, неся «тяжелые жертвы».

Распылить корпус в Галлиполи французы не смогли – уйти в беженский лагерь отозвалось очень мало солдат. Вербовка в Иностранный легион не оправдала надежд: гибнуть в песках Африки за Францию мало кого прельщало. Разоружить корпус не посмели – генерал Кутепов дал им это понять.

Главное препятствие к осуществлению их планов французы видели в генерале Врангеле. Когда поползли слухи, что французские власти намереваются арестовать генерала Врангеля, к ним вернулись слухи, что русские полки двинутся на Константинополь в случае насилия над Главнокомандующим. В те тревожные дни мы были готовы к ночному маршу, ибо орудия французского флота ночью были бессильны против нас. В случае тревоги мы были готовы выступить немедленно, но установленный порядок не нарушался, и тренировка не прекращалась.

Генерал Врангель, в момент опасности для него, был поднят в нашем сознании на недосягаемую высоту. Наши упования и надежды связывались с ним; он был окружен ореолом благородства и бесстрашия. Испытывая страх за него, мы боялись потери его, как центра притяжения для всех нас.

Отстаивая интересы армии перед союзниками, генералы Врангель и Кутепов проявили твердость, достоинство и непреклонную волю. Имея таких вождей, армия и могла создать ореол Галлиполи; правда, что и она состояла из тех, кто в огне и крови на полях сражений вел сознательную борьбу с международным коммунизмом за правду, человечность, за веру и Россию.

Находясь в изолированном положении, мы не были в курсе международной обстановки, но сложность ее ощущали по производимому на нас давлению. Генерал Врангель отражал различные нападки и противодействовал давлению, потому что мог опереться на стойкость своей армии. Его позиция была тем более сильна, что его требования и чувства разделялись тысячами, продолжавшими повиноваться ему как командиру. Офицеры и солдаты не хотели забыть свое прошлое и не могли позволить, чтобы их жертвы и подвиги были кем-либо затоптаны. В этих взаимоотношениях генерала Врангеля с армией и заключалась основная сила Галлиполи и лагерей на Лемносе и в Бизерте.

Наши повседневные лагерные заботы, привычки и установленный воинский порядок не нарушались за все время возникавших кризисов. Правда, еще недавно лелеянным надеждам о возобновлении борьбы с большевиками пришел конец. Союзники уже не были союзниками и, из меркантильных соображений, стали врагами; мы уже открыто презирали торгашей-французов, не говоря уже об англичанах. В Константинополе появились большевистские торговые агенты и, при покровительстве англичан, открыли отделение торговой миссии. Соблазн крупных барышей от доставки товаров на Юг России охватил торговые круги Константинополя.

Прошла зима с ее холодом, дождями и ветром; повеяло теплом, и сразу все зазеленело, наступил Великий пост. При нашем голодном пайке нельзя было и мечтать о постной пище. Как на войне, так и здесь нормальная жизнь православного христианина с посещением церкви и соблюдением постов нарушалась на каждом шагу.

Церковь Корниловского дивизиона, устроенная в палатке, была полна на богослужениях. На светлой заутрене 18 апреля (ст. ст.) стояла хорошая погода. Тишина была в эту Святую ночь, и великое множество военного народа внимало знакомым с детства словам песнопений. Невольно мысли неслись на родину, к оставленным там дорогим, близким, родным. Спаси их, Господи, и сохрани в стране бесправия и гнета. А над нами наклонилось чужое небо, но светло и радостно наполнился воздух торжественным гимном «Христос воскресе из мертвых…».

На 3-й день Пасхи был парад, который принимал генерал Кутепов. Части вышли в строй в белых гимнастерках. Особенно хорошо прошла учебная команда Дроздовского полка. Генералу Врангелю не разрешили посетить армию.

В апреле была закладка памятника на русском военном кладбище, где уже было похоронено 342 человека. Каждый офицер и солдат был обязан принести по камню; камни искали на ближайших горах. Корниловцы с музыкой принесли камни.

Памятник, массивная круглая пирамида, увенчанная крестом, был открыт 16 июля. Он воздвигнут как наша дань соратникам, скончавшимся здесь от болезней и ран, а также и нашим предкам-запорожцам, погибшим на этой земле в турецкой неволе.

Стало известно о массовых расстрелах в Крыму после нашего отъезда. Погибли тысячи и тысячи офицеров и солдат, поверивших в большевистскую амнистию. Руководил бойней ленинский палач, мадьяр Бела Кун. Известно также, что в России голод, свирепствует террор.

Был объявлен приказ генерала Кутепова от 23 мая (н. ст.) о переходе на беженское положение тех, кто не желает разделить до конца участь армии. Последний срок до 27 мая. Пожелавших уйти очень мало; среди офицеров желающих не оказалось.

Наступила сильная жара. В свободное время ходим купаться на море. По вечерам происходят футбольные состязания, которые привлекают много зрителей. Каждый полк имеет свою команду, и футболисты выходят на поле в цвете своих полков. Самая красивая форма у марковцев: все белое, а на груди большой черный двуглавый орел. На некоторых матчах играли оркестры. Наиболее сильные команды были у корниловцев и дроздовцев; они и вышли в финал матча. Он был разыгран при огромном числе посетителей и в присутствии генерала Кутепова. Мы гадали: в форме какого полка появится командир корпуса. Он приехал в форме Корниловского полка и не ошибся: корниловцы победили со счетом 4:2.

Был устроен театр на открытом воздухе, где раз в неделю устраивались концерты с самой разнообразной программой. Талантов в корпусе было много: певцы, музыканты, артисты. Выступали хоры; большим успехом пользовалась группа братьев Зайцевых с их остроумными частушками, где освещалось галлиполийское сидение; не забывалось иногда любовно помянуть Кутеп-пашу, как называли местные турки генерала Кутепова.

В лагере функционировали кружки по восстановлению и пополнению знаний в области математики и физики, а также по изучению французского и иных языков. Регулярные занятия были начаты и продолжались по частной инициативе и в частном порядке у дроздовцев и корниловцев. Большие затруднения были с бумагой, карандашами, помещением. Препятствия были устранены с открытием в лагере общеобразовательных высших курсов, посещать которые мог каждый.

Дисциплина в лагере не ослабевала до конца нашего в нем пребывания. Однажды, закончив свое дежурство на батарее, я сдал должность в 12 часов дня капитану Островерхи и ушел в палатку снять шашку и прилечь. Не прошло и 10 минут, как совершенно неожиданно, как гром среди бела дня, появился генерал Кутепов и пошел осматривать лагерь конной артиллерии. Недалеко от линейки увидел брошенную кем-то баночку от «обезьяньих» консервов. Последовал короткий кутеповский разнос и приказание дежурному, капитану Островерхи, явиться завтра после сдачи дежурства на гауптвахту в городе и отсидеть один день за небрежное исполнение своих обязанностей. Мои извинения и готовность отсидеть сутки вместо принявшего дежурство капитана были с благодарностью выслушаны, но Островерхи эту жертву отклонил, считая себя больше виноватым. После этого случая уже никаких банок нельзя было найти, разве только в предназначенной для свалки яме, далеко от лагеря.

Познакомился в нашем лагерном театре с одним офицером 3-го Дроздовского полка и стал его расспрашивать об Иване Кириллове, зная, что Ваня был в 3-м полку, как поведал мне об этом Миша Кутилин при нашей встрече у костра после высадки с парохода. Ваня был наш одноклассник и закончил гимназию с золотой медалью. Мы мечтали с ним, когда станем инженерами, уехать в Сибирь и отдать свои силы и будущие знания на ее развитие. Таковы были наши мечты. Действительность оказалась иной: Ваня, будучи в пулеметной команде, погиб в Северной Таврии в 1920 году у Александровска.

Полевые занятия у нас шли по установленному порядку; по теории стрельбы артиллерии испытания были для всех офицеров. Все больше и больше сведений про голод в России при полном равнодушии Запада и усердном потворствовании большевикам. Наш корпус в Галлиполи был бельмом в глазу у наших политиканствующих продолжателей Февраля, убежавших на Запад под прикрытием «реакционных» белых сил.