В 1921 году мы сидели интернированными в Галлиполи. Дроздовский гаубичный дивизион был сведен в одну батарею и помещался в большой палатке. «Женатики» – так мы называли женатых офицеров, которым удалось вывезти жен, жили в отдельных малых палатках. Удел потерпевших неудачу вообще малопривлекательный.

Начальство, с генералом Кутеповым во главе, делало все возможное, чтобы поддержать дух частей. Шли занятия, восстанавливали в памяти уставы, вспоминали теорию артиллерийского дела, процветал футбол и т. д.

Самодеятельность проявлялась в издании журналов. У нас в дивизионе выходил юмористический журнал «Лепта Артиллериста». Начальство решило, что не мешает написать историю бригады. Отдельным офицерам, участникам боев, были розданы темы, и многие из нас погрузились в литературную деятельность. Была назначена и редакционная коллегия из штаб-офицеров. Мне дали написать: «Перекопский бой 25–26 мая 1920 года» и «Бой под Богодуховом летом 1919 года».

С энтузиазмом взялся за писание. Писали мы в длинные зимние вечера, при свете фитилька, горевшего в банке от консервов, наполненной кокосовым маслом. Писательское воодушевление, энтузиазм творчества были на очень высоком уровне и, безусловно, превосходили литературные дарования.

В обоях боях, будучи еще солдатом добровольцем – наводчиком орудия, я не мог иметь широкого горизонта и наблюдать ход всей операции. Поэтому описывал возможно точнее то, что видел и в чем принимал участие. Насколько припоминаю, мною было дано довольно точное воспроизведение картины этих боев.

Писательская трагедия началась позже, когда со своими творениями я предстал пред строгим представителем редакционной коллегии полковником Ниловым. Прочтя мое произведение, относящееся к Богодуховскому сражению, полковник строго вопросил:

– Поручик, а что же это у вас обозначает: «Слева от нас начался драп якутцев»? Вы могли бы написать: «На левом фланге начали отход…» или «Был отведен, под натиском противника, Якутский полк».

– Господин полковник, да их никто не отводил, некому было, они просто удирали.

– Слушайте, поручик, так нельзя, а вот, например, при описании второго дня Перекопского боя, когда под селением Владимировка дроздовцы сбросили латышскую дивизию в Сиваши, вы пишете: «Когда батарея подходила к Сивашу, там копошилось несколько тысяч человек». Поймите же, – голос полковника повысился, – что копошиться могут только вши, но ни в коем случае войска, хотя бы и противника! Ваши отрывки не подходят!

Повышенный, безапелляционный тон полковника показывал, что всякая дальнейшая дискуссия и борьба за «реалистическое» описание боев безнадежны. Я молча взял свои произведения, произнес покорно «Слушаюсь!» и вышел из палатки.

Было темно, вдали завывали шакалы и шумело море. Поручик Вадковский¹⁴⁵, сидя на корточках около костра, сложенного из пучков колючей галлиполийской травы, варил суп в большой консервной банке. За день перед этим мы наловили с ним черепах, а теперь они пошли на ужин. Я подошел к костру и мрачно погрузил свои рукописи в огонь.

– Что ты делаешь?

– Видишь, сжигаю свое писание.

– Положим, это твое дело. Хорошему писателю так и полагается – помнишь Гоголя? Он только в конце своей карьеры этим занялся, а ты уже с первых шагов, – добродушно пошутил Вадковский. – Смотри! – продолжал он. – Суп уже готов, хотя дымком и отдает. Приноси свою ложку.