Садясь на корабль в Гавре, я увозил с собой, помимо всего прочего, образ Франции – это было обычное воспоминание, но, бог весть по какой причине, оно не покидало меня во все время моего кругосветного путешествия и ничуть не потускнело к тому дню, когда я высадился в Марселе.

А между тем это был сущий пустяк! За несколько дней до отъезда я оказался в одной французской деревушке, похожей на сотни других деревушек. Я сидел в кафе под открытым небом и поглядывал на столик, за которым шла игра в белот.

Было часов пять вечера. Только что зажегся свет. Магазины и конторы в центре еще работали, а здесь с трех часов собралось несколько игроков и болельщиков.

Среди них молодой человек не старше тридцати… Он никогда нигде не работал. Или нет, простите! На приданое жены он купил магазинчик школьных принадлежностей, где она торгует, пока он играет в карты… Неудачник!

Рядом старый доктор. В свое время был врачом-интерном. Ему прочили место главного врача больницы. Красное вино, карты… Теперь он практикует здесь, в провинции, у него не слишком опрятный кабинет, куда заглядывают только невежественные крестьяне…

Еще один неудачник!

Тайна голубой комнаты

А вот совсем молодой неглупый парень: ему привалила удача продать один за другим четыре роскошных автомобиля и получить комиссионные – с тех пор он уже несколько лет не желает заниматься ничем другим, хотя ничего больше ему не удается продать!

Внезапно я заметил за мраморным столиком знакомое лицо, пригляделся… Этот человек был художником – несколько лет назад я случайно у него отобедал.

Мне представилась его уютная мастерская на левом берегу, неженка-жена, молоденькая дочка – высокая, с аппетитной фигуркой и дразнящей улыбкой, я вспомнил, какой был чудесный обед – замысловатые закуски, гусиная печенка, недурные вина.

Великим художником этот человек никогда не был, но он жил. И жил очень славно.

И вот я встречаю его здесь, за пятьсот километров от дома, – засаленный галстук, жалкое сомбреро, взгляд прикован к рюмке перно.

– Какими судьбами? – спросил я.

Как только он поднял на меня глаза, я понял. То был взгляд человека, который сдался, взгляд иронический и вместе с тем жалобный; время от времени в нем вспыхивал огонек ненависти ко всему человечеству.

– Ищу работу… Кризис…

– Работу? Какую?

– Любую!

Это означало – никакую. Он не умеет ничего, кроме как писать картины на вкус коллекционеров средней руки. И прекрасно это сознает. Потому-то он и заказывает вторую рюмку перно, а за второй третью. В одно тоскливое утро он уехал из дому, объявив:

– Поищу-ка себе какое-нибудь занятие в провинции!

И вот уже которую неделю он пьет аперитивы во всех кафе на площадях захолустных городишек и деревень.

Еще один неудачник! Повторяю, все они вспоминались мне, покуда я плыл с севера на юг и с востока на запад, странствовал в тропиках, добрый десяток раз пересекал экватор, с атолла в Тихом океане переносился в леса Южной Америки или высаживался в очередном порту Экваториальной Африки.

Вспоминались мне и другие неудачники. Например, один старик, служивший в колониях; вернувшись из джунглей, где провел двадцать лет, он основал в одном из департаментов Центральной Франции компанию транспортных перевозок.

Дело у него не пошло. Он занял у меня. Влез и в другие долги. Месяц за месяцем он отсрочивал свое разорение.

Что с ним теперь? Я встретил его в том же кафе, и он мне объявил:

– Через месяц, если кто-нибудь поможет мне продержаться, я получу субсидию, и тогда дело начнет приносить такой доход…

Между тем у него остался всего-то старенький грузовичок «форд»!

Неудачник… Неудачники…

А сколько их еще – тех, к которым я непрестанно обращался в мыслях, о которых с такой нежностью думал вдали!

Например, рабочий, славный парень: благодаря терпению и трудолюбию, он изобрел способ вдвое повысить производительность станка. Продал патент, получил несколько тысяч франков. Потом уселся в кресло. Прикрыл глаза. Запретил детям шуметь. Объявил:

– Я работаю!

И вот уже двадцать лет кряду он работает таким образом; семья бедствует, а он все толкует о химерических изобретениях. Потому что в один прекрасный день он сделался изобретателем; теперь его дом рушится, но он ничего не замечает.

Или, например…

Впрочем, к чему перечислять? Вы сами их знаете. На свете всякой твари по паре, среди нас живут тысячи слабых, невезучих, витающих в облаках, анемичных или больных людей, гоняющихся за химерами, в которые они истово верят, а порой уже и не верят.

Это наши, здешние неудачники. Их можно встретить в парижских и захолустных кафе, в деревнях, в портах; все они более или менее явно мечены особой метой, достаточно потасканы и потерты.

Они едят. Они живут. У каждого семьи или близкие люди, родители или дети. Многие из них ожесточены. Большинство пьет. И все-таки дни летят, принося им какие-то надежды и нехитрые радости.

Как бы мне выразить то сокровенное чувство, только теперь завладевшее мною (прежде, до отъезда, его у меня не было)?

Это неудачники-буржуа. Понимаете? Потихоньку, полегоньку они будут жить день за днем – завтрак, второй завтрак, чаще всего аперитив, обед – и так до кладбища, а за катафалком пойдут родные и друзья.

Вы скажете, это исключения. В самом деле, некоторые спиваются, и наступает день, когда их запирают в больницу святой Анны. Возможно, кто-то из них в приступе неврастении убьет жену и тещу и окажется в тюремной больнице.

Наконец, вы, несомненно, возразите мне, что на набережных прозябает несколько сотен клошаров, что за бесплатным супом выстраиваются немалые очереди…

И все же позвольте мне повторить: те, о ком я толкую, – неудачники-буржуа, и, рискуя навлечь на себя ваше неудовольствие, я заверяю вас, что этим людям еще ведомы радости жизни.

Пускай не с утра до вечера. Пускай не ежедневно. И все же им бывает хорошо – например, когда им в кафе ставят на стол блюдце с рюмкой аперитива или когда они вкушают послеобеденный сон на берегу канала.

Я вдоль и поперек исколесил мир в поисках истинных неудачников. И когда в конголезских джунглях или на островах Тихого океана, в Новой Гвинее или на Соломоновых островах я толковал тамошним неудачникам о наших бедолагах в кафе «Коммерция», они смотрели на меня с таким выражением, которое мне хотелось бы заснять на пленку.

Однако эти люди, до которых мне стоило такого труда добраться, в большинстве своем не были ни слабаками, ни мечтателями, ни рохлями.

Их всех соблазнила более широкая, свободная, яркая жизнь, и они, не колеблясь, бросили все, чтобы попытать судьбу. Иначе говоря, они – авантюристы в точном смысле слова.

Если верить книгам, кое-кто из них добивается успеха. Иные даже прославились и вошли в легенду.

Подсчитав, я увидел, что из трех последних лет два года провел в тропиках. Возможно, мне просто не повезло, но я встречал только других, остальных, тех, кто не преуспел, не стал ни героем, ни святым, ни даже миллионером или рантье.

Если угодно, одних авантюристов-неудачников.

У нас много толковали о Гальмо, который фантастически разбогател, что не помешало ему умереть самой что ни на есть подлой смертью.

А я хочу поговорить как раз обо всех тех авантюристах, которые умерли или умрут такой же смертью, так и не дождавшись такой же исключительной удачи, то есть богатства.

Например, о человеке, в чей колодец попал корешок риса и в полгода свел его в могилу, между тем как врачи ровным счетом ничего у него не находили.

Или о том, который заразился слоновой болезнью, выпив бокал пива.

А еще о том богатом французском аристократе, который отправился в Южную Америку, чтобы вырвать своего брата из рук какой-то индианки, и…

Это вовсе не колониальные истории, потому что колонии – это значит администрация, а администрация – совершенно особый мир.

Это истории о людях, которые уехали, полные пыла, надежд, планов, а тропики так их скрутили, что…

Вот об этом я и попытаюсь вам рассказать!

Теперь вы понимаете, почему во время странствий я с нежностью думал о милых наших неудачниках, оставшихся во Франции?

Они кажутся чуть не водевильными персонажами, везунчиками рядом с теми неудачниками из самого ада…

Я не назвал вам тот городишко, где видел первых, поскольку неудачники – люди умные и обидчивые. Что до вторых, мне придется прибегнуть к еще большим предосторожностям, поскольку они умны и обидчивы в квадрате.

Если я скажу вам: «На острове Раротонга живет один белый, который…», это будет катастрофа. Потому что на этом острове живут только двое белых, и пятьсот чиновников в наших владениях в Океании мигом все поймут.

Зачем причинять страдания этим людям, которые ничего больше не хотят, кроме покоя?

Лучше уж запутать следы. Если я пишу, что некто находился на одном из Маркизских островов, это, вне всякого сомнения, означает, что он жил на островах Туамоту. Если упоминаю Колумбию, значит, имею в виду Боливию, а Эквадор подчас будет обозначать Венесуэлу.

Потому что любители дальних странствий и авантюристы знают друг друга не хуже, чем обитатели маленького городка.

На Таити я повстречал одного давно уже работающего в колониях врача, с которым болтал три вечера подряд. Так вот, все эти три вечера прошли в разговорах о людях, с которыми мы оба сталкивались в Габоне, в Судане, на Новых Гебридах и в Сайгоне.

Я начинал:

– Выехав из Конакри, я встретил на 247-м километре…

– Лейтенанта такого-то… служит на железной дороге…

И всякий раз он попадал в точку.

Видите, как важно соблюдать осторожность: ведь рассказ, который вас всего лишь слегка заинтересовал, через полгода может обернуться катастрофой для какого-нибудь неудачника, застрявшего на 23-м или 146-м километре одной из дорог ада, куда его засунули по благожелательной протекции какой-нибудь свояченицы или кузины.

Впрочем, я буду путать далеко не все следы.

Сочинять я ничего не стану. Какое там! Обладай я сам разнузданным воображением, правда все равно превосходит мои выдумки.

Потому что – повторяю – наши милые домашние неудачники – балованные дети по сравнению с теми, которые… Словом, с теми, кто метил высоко, очень высоко. И кто испытал на себе, что значит падение.

Борец с крысами, или Банальнейшая история

Этот сюжет заезжен не меньше, чем соблазнение юной работницы в расхожих романах. И вот недавно я убедился, что он правдив: в нем есть прямолинейная, жестокая правда почтовой открытки.

Я расскажу историю инженера, посланного в Южную Америку для проведения геологических изысканий. Некий делец из Нью-Йорка, Лондона или Парижа отправляет молодого специалиста в далекую страну с гибельным климатом. Инженер должен представить благоприятный доклад, в результате которого на бирже подскочат акции рудников.

Второстепенные персонажи, как правило, таковы: № 1 – метис, которому поручено уговорить или отравить молодого человека; № 2- влюбленная туземка; № 3 – дочка дельца, влюбленная еще сильнее.

Я приехал в один уголок на берегу Тихого океана, и при мне там разыгралась точь-в-точь такая история; хочу рассказать ее, очистив от всякого киношного романтизма, от всякой избыточной экзотики.

Ведь экзотика – это нечто несуществующее. Стоит очутиться там – в Африке, Азии или экваториальных джунглях, – и сразу свыкаешься с пейзажем: дерево – оно и есть дерево, будь то дуб, манго или кокосовая пальма; прохожий – он и есть прохожий, белый он или негр, носит он одежду из ткани или прикрывает наготу пучком сухой травы. Человек привыкает ко всему.

Обстановка золотых приисков? Пожалуйста! Прежде всего представьте себе низкий, грязный берег, очень широкую реку тускло-серого цвета, которая, разветвляясь на добрую сотню рукавов, впадает в Тихий океан…

Океан в тех местах тоже серого цвета и небо серо. Заблуждаются те, кто воображает себе, будто в тропиках сплошное буйство красок и ослепительный свет. Большую часть времени вы проводите в гнетущей серой дымке, теплой, однообразной, солнце словно разжижается в ней – и все равно пропекает вам голову до самого мозга, вынуждая не снимать шлем с утра до вечера.

Вдоль океана, вдоль реки тянется непроходимый лес, вздымается зелень, но и у нее какой-то серый оттенок.

Здесь, в джунглях, до сих пор еще обитают дикари-индейцы, охотники за головами, но можно прожить в этих краях лет шесть и ни разу их не увидеть.

Вдали от океана, в пяти днях пути на каноэ, есть город, о названии которого я умолчу, испанский городишко, похожий на тот, с которого я начал рассказ, но в этом городишке жарко, в нем нет воздуха, нет веселья, потому что он лежит на равнине.

Золотой прииск? Чтобы попасть туда из города, надо сперва спуститься по реке до самого моря. Я сказал – пять дней пути. Нанимают три или четыре каноэ, каждым правят два индейца. К бортам каноэ крепятся стволы бамбука, они служат балансирами. Путешественники преодолевают пороги. Берегутся аллигаторов. Часто встречаются мели, и тогда индейцы соскакивают в воду и толкают лодки.

Спят на земле, положив рядом ружья, но главное, все время приходится сражаться с насекомыми, и поутру опухшие лица путешественников напоминают цветную капусту.

Добравшись до устья, надо выйти в океан и проплыть несколько миль вдоль берега до следующей речки, поуже, а затем подниматься по ней еще два дня.

Не спрашивайте, можно ли проделать этот путь пешком, на лошади, в машине. Через лес не пробраться. Это стена. Единственная дорога – река, другой нет.

Просвет среди деревьев. В сотне метров от мутной реки деревянный дом, крытый гофрированным железом, белые буквы складываются в солидные слова: «Анонимное общество золотых приисков…»

Внутри дома железная походная кровать, умывальник, письменный стол светлого дерева, как во всех конторах, груды бумаг на шкафах, старомодный сейф.

И человек, француз – ему без малого тридцать пять лет.

Апрель, 12-е число, запомните хорошенько эту дату. Самый разгар сезона больших дождей и соответственно невыносимой жары. Дождь стоит стеной часы и дни напролет, все вокруг затоплено, а когда солнце желтым лимоном проглядывает из-за густой пелены облаков, от земли валит пар, и напрасно человек старается вздохнуть полной грудью: дыхание делается прерывистым, затрудненным.

Вечер. Хибару заливают струи дождя, плесень разъедает сапоги, вырастает на всем, что сделано из кожи. Стопки бумаг на столе пропитаны водой и похожи на влажные тряпки.

Керосиновая лампа. Полуголый человек, на коже которого в этакой жаре все время проступает испарина, пишет, задыхаясь, замирая после каждой фразы.

Передо мной лежит письмо, которое он написал той ночью; это один из самых душераздирающих документов, какие мне известны. Адресовано оно другому французу, живущему в городке, о котором я вам говорил, в том, до которого от океана пять дней пути на пироге. Первые строчки написаны чернилами.

Дорогой друг!

Умоляю вас побыстрей исполнить мою просьбу. Пускай Д. (это метис, который все время снует между прииском и городком) привезет мне, не теряя ни минуты, как можно больше противоцинготного сиропа и как можно больше апельсинов. А еще два гигиенических ведра, внушите ему это особо. (Он, негодяй, может и обязан меня спасти…)

Буквы прыгают. У человека лихорадка. Прервав письмо, он без сил бросается на пропахшую потом и плесенью койку. И сразу же под крышей, под полом начинается кошмарная, бесконечная пляска крыс.

В хижинах вокруг дома спят полсотни индейцев и метисов. Совсем рядом слышится однообразный шум набухшей от дождя реки.

Сколько минут прошло? Я восстанавливаю эту ночь только с помощью письма. Дальше в нем пробел. Следующие строчки нацарапаны карандашом, еще более лихорадочным почерком.

…Клопы, крысы, удушающая жара, бессонница. Но главное – крысы. Они справляют шабаш. Сущая пляска дикарей перед тем, как снять скальп. Двух я только что прикончил, но их тут сотни – я не смею даже погасить свет…

Пытался ли он все же уснуть? Наверно, от лихорадки у него зуб на зуб не попадает, все тело бьет дрожь. О чем он думает? О том, каким был и что с ним теперь стало?

В Южную Америку он приехал семь лет назад. До того преподавал в провинциальном французском лицее, получил степень кандидата физико-математических наук, потом преподавал в Париже, в Высшей школе торговли и промышленности, читал курс технических дисциплин.

Парижские и лондонские дельцы из тех, что летают самолетами и обитают в роскошных отелях, обратились к нему и заключили с ним неожиданный контракт, в силу которого он назначался не просто инженером, но директором их предприятия, причем статьи контракта пестрели странными оговорками, изложенными в мудреных терминах.

– Обычные формальности… Это чтобы мы были уверены в вашей преданности…

На самом деле теперь они были уверены в том, что, если предприятие лопнет, всю ответственность понесет он.

И вот уже семь лет он здесь. Он и впрямь нашел небольшие запасы золота. Затребовал машины; несколько месяцев не было никаких известий, потом телеграф принес сообщение, что техника прибыла…

Техника, перекупленная у какого-то банкрота, оказалась совершенно негодной.

Все это время наш герой даже не получал денег, чтобы платить индейцам, и большую часть времени сидел без медикаментов.

Он совершил чудеса. Отремонтировал машины при помощи подручных средств. Добыл золото. Отправил его в Лондон: ему объяснили, что по некоторым таинственным причинам штаб-квартирой избрана Великобритания.

Попробуйте медленно сосчитать до семи, делая между цифрами минутный перерыв. А теперь представьте: семь лет… Семь лет на одном месте, в этой серой духоте, бок о бок с рабочими-туземцами, которые то вдруг исчезнут, то что-то украдут, и только изредка приходят странные телеграммы, туманные письма…

Все хорошо. Продолжайте добычу Требуемые средства получите ближайшее время…

Иногда наш герой проделывает пятидневный путь в пироге и наведывается в городок, где на него поглядывают с любопытством и отчасти с иронией.

– Вам надо полечиться, – советует врач.

Противоцинготный сироп, апельсины… Но особенно необходимы гигиенические ведра!

Что делается в Париже? Что в Лондоне? Почему приехавший метис привез письмо, из которого следует, что он назначен не то заместителем директора, не то шпионом при нем?

Не потому ли, что однажды в городе, узнав из газет, что в Европе его прииск объявлен богатейшим, хотя на самом деле почти не дает дохода, инженер выразил удивление?

Он написал туда. Ждет ответа. С тех самых пор метис не спускает с него глаз, все время рыщет вокруг его развалюхи и перехватывает письма, которые инженер отправляет в город.

Я читаю письмо. Через несколько строк снова идут чернила:

Вчера, воспользовавшись приездом Ж., я продал золотой песок. У меня его было пятнадцать килограммов. Он расплатился со мной чеком на ваше имя. Ради всего святого, выполните эту просьбу, спасите мою жизнь!

О чем он думает, да, о чем, когда, не дописав, бросается на кровать и прислушивается к крысиной пляске? У него сестры, брат…

Он знает, что там, за дверью, его сторожит метис. Он в этом уверен. Ему чудится, будто метис подслушивает. Время от времени он вздрагивает.

Потом гаснет лампа: кончился керосин; чтобы отпугивать крыс и продолжать письмо, ему остается теперь только электрический фонарик-жужжалка.

…И если Д. не приедет немедленно, не вызволит меня из этой хижины, где я подвергаюсь невозможным опасностям, то не пройдет и недели, как я стану жертвой грабителей и убийц…

Что это – навязчивая идея?

До сих пор я ломаю себе голову над этим вопросом, потому что расследование, разумеется, ни к чему не привело.

Быть может, и впрямь, мерзавцы, на которых намекает инженер, забившийся в хижину, – это лондонские и парижские воротилы, а метис собирается его убить, чтобы выкрасть разоблачительные документы?

А может быть, на самом деле они – честнейшие люди, которых горячечный бред больного преобразил в чудовищ?

Мы этого никогда не узнаем. Человека бьет лихорадка. Он сражается с крысами. Очередные колики снова укладывают его в кровать на час. Потом он пишет; почерк его уже почти невозможно разобрать, строчки налезают одна на другую; карандаш, чернила, опять карандаш…

У меня осталось проклятущее серебро, всего триста песо, но они все у меня отнимут… На помощь, умоляю! Я чувствую, что попал в западню и они меня прикончат…

Что было потом? Около четырех утра инженер разбудил одного из туземцев и, глядя на него безумными глазами, велел:

– Доставишь это письмо во что бы то ни стало моему другу в город. Отправляйся прямо сейчас…

– Я поеду днем…

– Нет, сейчас!

Туземец отказался. Инженер пошел в сторону своей хибары. На поляне, казалось, все спали. Вода прибывала, и река гремела, как водопад.

А утром на берегу у самой воды нашли тело инженера. В левой руке он сжимал фонарик, в правой – револьвер; пуля вошла в затылок и вышла через правый глаз.

Первое расследование провел метис. Труп погребли в раскисшей земле. Через шесть дней прибыли из города два полицейских-туземца, задали несколько вопросов и составили протокол.

В доме нашли только девяносто долларов, четыре грамма золотого песка, старинные ювелирные изделия общим весом тридцать три грамма и никаких бумаг.

Я читал письмо раз двадцать и только что перечел его снова. Перечел и местные газеты, сообщающие об этом деле с тем же спокойствием, каким овеян девственный лес.

Убийство?

Ну, я не поручусь в том, что это убийство, точно так же как не поручусь в том, что лондонские и парижские воротилы – негодяи, а метисы берутся за исполнение подобных поручений…

Я видел эти края.

Я испытал на себе жар этого сине-зеленого солнца, и несколько раз меня прошибал такой пот, что я не мог писать. И вот я обращаюсь к первой фразе письма:

…привезет мне противоцинготный сироп… побольше апельсинов… гигиенические ведра…

И крысы… Крысы, отплясывающие пляску смерти…

Вообразите, каково ему было в ту ночь и во все предыдущие ночи, похожие одна на другую… Семь лет таких ночей!

Это ему-то, преподававшему физику в одном из красивейших наших провинциальных городов!

Для очистки совести два туземных полицейских распорядились вырыть тело, чтобы убедиться, что пуля действительно вошла в затылок и вышла через правый глаз.

Но с убийства прошло уже шесть дней – и два индейца сперва отрицательно потрясли головами, а после отправились выпить по большому стакану чичи, чтобы взбодриться.

Пополь и его повар, или Голова, которую передержали в воде

Однажды зимним вечером лет десять тому назад Пополь обедал в компании нескольких друзей. Вино было на любой вкус и лилось рекой, в зале жарко, сквозь запотевшие окна смутно виднелись машины, то и дело подвозившие к подъезду театра мужчин во фраках и декольтированных дам.

Пополь поглядывал на них маленькими хитрыми глазками, и по лицу его иногда проскальзывала недобрая усмешка.

– Посмотрел бы я на них в нашем лесу, – бурчал он и выпячивал грудь, расправлял плечи, – сразу видать, настоящий мужчина.

– Хозяин, старого арманьяка!

Пополь был великолепен – новый костюм, шелковая рубашка, на пальце огромный перстень. Дружки взирали на него с нескрываемым восхищением.

– А что, негритянки там взаправду ходят совсем голые?

– Я же тебе говорю, дурак!

– И если кому-нибудь придет охота, они не возражают?

Пополь, блаженствуя, рассказывает им об экваториальных лесах, где прожил последние четыре года; до того он долгое время был подручным у мясника в Бордо. Пополь получил концессию на заготовку розового и красного дерева. То и дело он ощупывает карман, который оттягивает новенький бумажник.

Вчера, приехав, он открыл в банке счет на миллион с лишком.

– Хозяин, сигар!

Светская публика, устремляющаяся в театр, его раздражает.

– Строят из себя умников, а все потому, что одеты франтами. Их бы в джунгли, да чтобы пятьдесят градусов в тени, москиты, мухи цеце и все прочее…

Арманьяк пьется – рюмка за рюмкой, а Пополь разглагольствует, жуя сигару, – глаза у него сияют, губы лоснятся.

– Гляди-ка! Уже антракт.

Зрители прогуливаются перед входом в театр, курят папиросы, заходят в уборную, и Пополь чувствует, как в нем закипает злоба.

– Понимаете, там главное – быть мужчиной. Остальное не в счет…

Взгляд его становится жестким, и он рассказывает:

– Вот послушайте… Как раз перед моим отъездом вышла одна история… Вы не знали Жанвье, он из Сен-Мало? У него была концессия на участок в десяти днях пути от моего, если по реке… Крепкий такой бретонец. Но вбил себе в голову зашибить за несколько лет столько, чтобы купить замок, в котором смолоду был в услужении. Месяцами не вылезал из лесу… Славный парень, не глупее других. А вот поди ж ты, свихнулся. В тех краях, представьте себе, негры вместо того чтобы закапывать трупы в землю, пускают их по течению реки. Жанвье каждый вечер видел, как они проплывают мимо, раздутые, что твои бурдюки. Он уже к этому привык. Но вот нашла на него блажь. Зарядил он карабин и для потехи принялся палить в плывущую дохлятину. Назавтра – то же самое. Ну и пристрастился к этому делу. А тут вдруг негры узнали про это и чуть не взбунтовались. Я видел Жанвье, когда его вели в тюрьму: говорят, ему придется отсидеть пять лет за надругательство над покойниками.

И вдруг Пополь грохает кулаком по столу:

– Черт побери!

На него смотрят. Все удивлены. А он глядит на дождь, который припустил сильно, как в тропиках.

– Хозяин, счет! Скорее! Сейчас повеселимся!

Он тащит за собой друзей. Разряженные зрители в театре благоговейно слушают последнее действие оперы.

А Пополь с друзьями тем временем нанимают все такси и фиакры, сколько их есть в городе.

– Пускай тоже помокнут под дождичком! – злорадствует он, покусывая окурок сигары.

В полночь Пополь во главе вереницы пустых машин со спущенными флажками победоносно проследовал мимо толпы выходивших из театра людей, которые тщетно махали руками.

До утра кортеж колесил забавы ради по пустынным улицам, время от времени останавливаясь у какого-нибудь из последних открытых бистро или увеселительных заведений.

Ровно через шесть месяцев Пополь снова отплыл в Экваториальную Африку, поскольку его счет в банке приближался к нулю.

Он был не чудовище какое-нибудь, отнюдь нет. Широкая натура, всегда рад был всех угостить, любил быть душой подвыпившей компании, превозносящей его до небес.

Крепкий, как никто. Хитрый, как крестьянин. И храбрый…

Он снова принялся работать на своем участке, валил деревья и сплавлял их по реке до порта.

Как и все лесопромышленники, он появлялся в городе не чаще, чем раз в несколько месяцев, с очередной партией древесины, и тогда несколько дней кряду шла гульба.

1929… 1930… 1931…

По какой таинственной причине мир перестал вдруг нуждаться в розовом и красном дереве? Слишком большие запасы скопились на складах? Или спекулянты виноваты?

Пополю не удавалось сбыть древесину, а если удавалось, то по смехотворным ценам. В утешение он рассказывал друзьям о своем знаменитом бордоском приключении – все слышали эту историю сотню раз, но все равно смеялись: она поддерживала в них веру в то, что хорошие времена еще не миновали.

Три-четыре дня гульбы пробегали быстро.

А потом опять лес, грязная хижина, одиночество среди полусотни негров.

Да и что это за негры! Самые уродливые, самые тупые, если не считать жителей Новой Гвинеи, о которых нам почти ничего не известно. Существа с бегающим взглядом, с ними и договориться-то невозможно.

Любят они вас? Или ненавидят? Понимают ли хотя бы, что вы им толкуете?

Неизвестно. Сотню негров пригонят, словно скот. Четверть разбегается. Многие мрут непонятно отчего.

Остальные кое-как работают, если за ними присматривать.

Это изнуряет. Пополь проводит дни не присаживаясь, на голове у него шлем, ноги в сапогах горят; он вечно кричит – то приказывает, то ругается.

Вдобавок ко всему мерзавцы колдуны, словно назло, вбивают неграм в голову всякие глупости. Ни с того ни с сего все бросаются бежать, объятые священным ужасом. Или отказываются есть. А то среди ночи отправляются в лес и занимаются там какими-то магическими штучками.

Большая часть участков по соседству заброшена. Чтобы повидаться с кем-нибудь из белых, Пополю нужно четыре дня плыть в пироге, а река ужасна: палящее солнце, москиты.

Да ему и неохота видеть белых. В городе – еще куда ни шло: можно выпить, повеселиться. Но в лесу! О чем им толковать?

Разумеется, те, кто не спустил всех своих заработков, живут теперь в Европе и горя не знают. Ну и что с того? Да разве они могут похвалиться шуткой вроде той, с бордоскими такси?

Пополь прожил в лесу уже семь или восемь лет. Это много, ведь четыре года он не был во Франции. Он быстро устает. Пошаливает печень. По утрам он отхаркивает горькую мокроту и прикладывается к бутылке, чтобы перебить противный вкус во рту.

И все же рано или поздно розовое дерево поднимется в цене: оно идет на фанеровку, ни один краснодеревщик без него не обходится.

– Чертово свинство!

У него вошло в привычку разговаривать с самим собой или снисходительно беседовать с неграми, которые все равно его не понимают.

– Ну что, старина, – внезапно говорит он одуревшему туземцу, – ты же самый настоящий шимпанзе, и я знаю, что ты меня ненавидишь. Не смотри на меня так: я знаю, будь твоя воля, ты бы меня отправил на тот свет, не зря же ты у меня стянул кисет с табаком и трубку…

Так он развлекается. Потом в нем закипает злоба, и тогда он дает первому подвернувшемуся негру пинок под зад. Больше всего он злится на своего повара. Хотя поначалу он даже привязался к этому парню, который казался расторопнее других.

А теперь Пополь думает:

– Пожалуй, он и расторопнее других. Зато от него скорее можно ожидать какой-нибудь пакости.

Отравления в Экваториальной Африке – дело весьма обычное. За несколько су старик-колдун продаст вам яд, который сведет вашего приятеля в могилу за неделю или за несколько лет – по вашему выбору. И это не басни. Пополь не новичок в колониях, что он знает, то знает.

– Не дергайся, парень. Если что, в долгу не останусь. Так он говорит повару, хотя знает, что этот пучеглазый детина не понимает ни слова.

– То-то же! И не надейся меня надуть!

Лето выдалось тяжкое. Пополь не уплатил налог на концессию, и с последней почтой пришла повестка от судебного исполнителя, поскольку судебные исполнители свирепствуют даже в девственных лесах.

И вот однажды утром он пускается в путь в пироге с двумя гребцами и с этой грязной скотиной, как Пополь называет повара.

Они делают привал в тридцати километрах от участка. Назавтра делают привал через пятьдесят километров, и у Пополя разламывается голова, потому что он провел десять часов на солнцепеке.

А у еды этим вечером какой-то странный привкус… Пополь не вполне в этом уверен. Но, что ни говори, ему никак не удается уснуть, а потом начинается приступ ужасных колик.

И даже луна не светит! В темноте натыкаешься на все подряд и больно ударяешься. Бросает то в жар, то в холод. Пополь разделся догола, потому что одежда намокла от пота.

– Не хватало еще, чтобы я тут сдох!

Ему кажется, что из него уходит жизнь, а три негра спят себе как ни в чем не бывало.

– А ну, вставайте, чтоб вас черти взяли!

Он поднимает их пинками и при свете электрического фонарика замечает на лице у повара плутовскую гримасу.

– Твоих рук дело?

Тот притворяется, будто не понимает. Но разве можно верить негру!

– Признавайся, подсыпал мне зелья?

Негр способен отравить вас чем угодно, какой-нибудь растертой травкой, не оставляющей следов.

– Признаешься или нет? Не строй из себя болвана! Новая колика. От боли он сгибается пополам. Его обуревает бешеное желание избить повара, и он отвешивает ему несколько тумаков, тот молчит.

– Ну, погоди же…

Вот-вот наступит рассвет. Пополь во власти навязчивой идеи. Его тут хотят убить, и никогда уже больше он не увидит Бордо. Но не такой он человек, чтобы даться им в руки, так он сам про себя говорит.

– Иди сюда, подонок.

Пополь хватает веревку. Связывает дрожащему негру лодыжки; тем временем второй негр с воплями бежит в лес, а третий бросается на колени.

– Будешь признаваться?

Ах, вот как… Пускай не принимает его за дурачка. Знает он этих негров и уловки их тоже знает!

– Поглядим сейчас, заговоришь ты у меня или нет. Подумать только, что из него хотят вытянуть налог за концессию, которая не дает больше никакого дохода!

– Погоди же!

Он перекидывает веревку через ветку дерева и тянет за конец; как раз в это время встает солнце. Негр, у которого связаны лодыжки, повисает вниз головой.

– Признавайся: ты меня отравил?

Ах, эта свинья запирается?

– Все равно признаешься!

Проходит час. Один из негров забился в пирогу, лег на дно. Время от времени Пополь отходит в сторону, чтобы в одиночестве перетерпеть приступ боли.

– Молчишь? Ладно…

Его осеняет новая мысль. У него есть таз, который служит ему для мытья, для стряпни, словом, на все случаи. Он набирает в таз воды. Подставляет его под голову повешенному и немного отпускает веревку, так что голова негра вся погружается в воду.

– Ну как? Освежил себе память? Заговоришь теперь?

Он тянет за веревку, голова выныривает из воды. Негр молчит.

– Хватит с тебя? Ну, смотри сам.

Он проделывает это еще раз, и еще, и еще. У него все болит, в висках стук – его отравили, нет сомнения. Из-за этой обезьяны ему никогда больше не видать Бордо и площади Кенконс!

– Нет уж, придется тебе заговорить, потому что я больше не выдержу…

И это правда. Мучительнее всего пульсирующая боль в черепе да ощущение, что стоит только лечь – и он уже не встанет. Похоже на похмелье, но в тысячу раз сильнее.

– Говори! Признавайся!

И он снова погружает голову негра в лохань. Очередная колика заставляет его отойти в сторону.

– Освежайся покуда!

Когда он вернулся, негр был мертв. Двигаясь, как автомат, Пополь снял его с дерева, потом сел в пирогу.

– В город…

Последний оставшийся негр греб два дня и две ночи. Пополь вел себя как лунатик.

– Понимаете, со мной приключилось странное происшествие. Мой повар…

Он похудел на несколько килограммов. Сперва его поместили в больницу, вылечили ему желудок. Он ничего не говорил. Он безропотно подчинялся. По словам медсестры, был кроток, как ягненок.

– И вежливый такой, – добавляла она. – Чуть вырвется у него крепкое словцо, сразу замолчит и покраснеет…

Из больницы его перевезли в тюрьму. Он не возражал. Его одолела усталость. На все вопросы он твердил одно:

– Никаких сил нет… Дайте поспать…

И впрямь, спал он часами, а потом садился как ребенок на кровати и часами смотрел прямо перед собой.

Я видел его в камере. Полагаю, он и сейчас там; я прочел в газете, что суд приговорил его к пяти годам тюрьмы, к такому же сроку, как Жанвье – того, который развлекался стрельбой по трупам.

Банановые туристы, или Чикагские Адамы и манчестерские Евы в новом земном раю

На любом судне из тех, что заходят в порты островов Тихого океана, будь то Фиджи, Маркизские, Гавайи или Таити, администратор, занимающийся обслуживанием и питанием пассажиров, покажет вам одного, двух, пятерых путешественников – чаще в третьем классе, но иногда и в первом.

– Банановые туристы! – назовет он их.

Я тоже научился их распознавать, хоть и затрудняюсь объяснить вам, по каким признакам. Иному банановому туристу нет и тридцати, а иному перевалило за шестьдесят; попадаются среди них почтенные седовласые дамы и девицы, которые жарятся на солнце, ничуть не смущаясь тем, что на них глазеет весь экипаж.

Банановые туристы вовсе не обязательно одеты во что попало: часто у них сохраняются остатки былой роскоши, вещички из шикарного некогда гардероба.

Среди них американцы, чехи, немцы, французы… Одни занимали в прошлом блестящее положение, другие всю жизнь только и делали, что тратили потихоньку состояние или ренту.

В один прекрасный день, когда они уже начали тяготиться собственной заурядностью или страшиться надвигающейся нищеты, кто-нибудь им сказал:

– На островах еще можно жить, как в земном раю – без денег, без одежды, не заботясь о завтрашнем дне…

Они продали все, что у них было, чтобы оплатить проезд. Кроме того, власти, наученные горьким опытом, благоразумно требуют, чтобы при отплытии пассажиры внесли плату за обратную дорогу. Понимаете?

На другой день по приезде каждый настоящий банановый турист покупает набедренную повязку и шляпу из пальмовых листьев. И вот, полуголый, он спешит к бесконечным пляжам, презирая город и местных европейцев в белых костюмах и пристежных воротничках.

Разумеется, он слегка удивлен при виде туземцев, которые тоже носят пристежные воротнички и раскатывают на велосипедах; он негодует, когда по дороге его перегоняет автобус, полный канаков.

Ну, не беда! Еще несколько километров – и перед ним наконец-то откроется земной рай…

Прежде всего для начала он поднимает с земли кокосовый орех, бесплатный кокосовый орех, и тщетно пытается проделать в нем отверстие, покуда какой-нибудь прыткий туземец не расколет его одним взмахом мачете.

Найти прямо на дороге, не истратив ни единого су, и питье, и еду – что может быть прекрасней?

Вот хлебное дерево, вот бананы – их тут сколько душе угодно. И все это задаром!

Банановый турист идет дальше, купается нагишом в лагуне, часок спит на солнышке, потом продолжает путь, и так пока не наступает пора позаботиться о пристанище.

Увы! Домики, смахивающие на пригородные дачи, сдаются с обстановкой за плату от пятисот до восьмисот франков в месяц.

Ну и что? Разве в этом климате нельзя обойтись без дома?

Банановый турист шагает дальше и в конце концов находит брошенную канакскую хижину.

Пройдет месяц или два, а может быть, целый год – и в один прекрасный день наш банановый турист, с исхудалым лицом и потухшим взглядом, жалкий, несчастный, из последних сил старающийся не терять достоинства, явится в бюро выдачи паспортов.

– Меня вызывают в Европу, у меня заболел родственник, – скажет он в оправдание.

Это вранье. Никакого письма он не получал. Но он уже больше не может. Он истомился один на один с природой, он с нечеловеческими усилиями глотает безвкусные бананы и борется с искушением поклянчить бокал пива в бистро.

Ему протягивают обратный билет. Ставят печать в паспорте… Приключение окончено!

Радости пампы, или Человек, заточенный между двух вокзалов.

Если убрать экзотику, самое яркое из тропических приключений предстает в своем истинном облике, и облик этот чаще всего трагический, но без всякого накала страстей, без малейшей, так сказать, театральности. Трагедия, открывавшаяся мне при каждом заходе в порт, была трагедией обыденности, тяжелой, как небо, непроходимой, как лес; это была трагедия кошмара, удушье, пустота души и ума перед лицом неизменного, навеки чуждого вам пейзажа, а между тем здесь-то и придется вам умирать с мыслью о том, что есть далеко во Франции деревушка или городок, где…

Попробуйте высидеть два или три часа, отвернувшись к голой стене… Ну так вот, иная обстановка, какой бы пышной она ни была, для нас все равно что голая стена. Помню одно утро – я еле удержался от слез. А все из-за пустяка! Незадолго до рассвета мухи наконец оставили меня в покое. И я уснул, но внезапно реденькую кисею сна разорвал крик петуха, потом где-то зазвонили колокола.

И тогда в меня вселилось убеждение, что сегодня воскресенье, настоящее воскресенье, и я во Франции, и можно подольше поваляться в постели, а потом погулять вокруг церкви.

Увы! Приоткрыв глаза, я увидел черное лицо моего слуги, картонные пальмы, небо, покрытое тучами. Самая мысль о тепловатом душе, о шлеме, который сейчас придется напялить на голову, внушала мне отвращение, и я замер в постели, вялый и потный.

А между тем, сколько неожиданностей на каждом шагу! Сколько поразительных явлений! Сколько удивительных ситуаций!

В стране, о которой я сейчас говорил, в стране, которая может оказаться Перу, как, впрочем, и Боливией, живет один человек, француз, – он пленник пампы, пленник, заточенный в пространстве не менее обширном, чем вся Франция, и ограниченном двумя вокзалами.

На берегу моря находится довольно большой город; от него отходит единственная в стране железная дорога, пересекающая почти безлюдные местности.

И лишь каждые сто или двести километров попадаются деревни, населенные главным образом индейцами, да гасиенды.

На другом конце железной дороги, ровно в пяти днях езды, расположен другой город.

Недавно там приключилась такая история. Однажды утром, сойдя с корабля, в город явился некий француз и предстал перед властями, предъявив паспорт и достойный всяческого уважения военный билет на имя Жермена, офицера запаса, награжденного Военным крестом с шестью или семью пальмами, имеющего благодарности в приказе и т. д.

Его пригласили в клуб. В его честь устроили праздник. Перед ним распахнулись все двери, хозяин гостиницы сдал ему лучший номер.

Я уже упоминал, что у Жермена не было одной руки, которой он лишился на войне, что еще приумножало его славу?

Во всяком случае, об одном обстоятельстве вы сами не догадались бы: в городе, о котором идет речь, обязанности судьи исполнял выходец из Франции, бывший каторжник, а ныне безукоризненно честный человек, который, впрочем, не скрывал своего прошлого от местных властей.

Чем ему не понравилась физиономия нашего Жермена? Разумеется, тот, кто сам прошел огонь, воду и медные трубы, безошибочно улавливает некоторые особые признаки. Как бы то ни было, судья почуял, что от этого героя пахнет мошенником, и однажды, когда в клубе пьянствовали, исхитрился получить в руки его военный билет.

За одну минуту он уверился в своих подозрениях. Настоящий Жермен, тот, которому был выдан военный билет, потерял на войне правую руку, а у того Жермена, который пировал в обществе латиноамериканцев, не было левой руки.

Судья ничего не сказал. Он написал в Чили, в Аргентину, во все соседние страны, и две недели спустя пришли красноречивые ответы: «Жермен» успел там побывать. Он покрасовался во всех городах, и его там прекрасно помнили, тем более что повсюду он занимался жульничеством.

И здесь он тоже принялся за свое. Наш герой объявил, что хочет основать большой франко-американский торговый дом; он прощупывает почву, ищет среди уважаемых в городе лиц тех, кто этим заинтересуется. Для приманки он намекает, что это предприятие будет вознаграждено несколькими орденами Почетного легиона.

Как-то утром судья заходит к нему в номер. Жермен встречает его с распростертыми объятиями:

– Какой гость! Правда ли то, что мне сказали? Что мы с вами почти соотечественники?

– Сядьте и выслушайте. Послезавтра отходит пароход. Советую вам сесть на него, не мешкая, и уплыть в какую-нибудь другую страну.

Жермен хорохорится, становится в позу, демонстрирует свой орден Почетного легиона, военные документы, грозит обратиться к министру, потребовать присутствия посла своей страны.

– Вы слышали, что я вам сказал. Вам понятно? Если послезавтра вечером вы еще будете здесь, я упрячу вас за решетку.

Этот самый Жермен – красавец мужчина: широкие плечи, неброская элегантность, седина на висках. Вечером он не идет в клуб. Запирается у себя в номере, просит, чтобы принесли туда бутерброды и шампанское.

Может быть, ему не на что купить билет на пароход? Это возможно и даже вполне вероятно, и сегодня судья уже жалеет, что не предложил ему денег.

На другой день рано утром к судье приходит полицейский.

– Француз уехал, – докладывает он.

– Не может быть. Пароход еще в порту.

– Он уехал поездом!

Выходка безумца. О чем он думал, садясь на поезд, который едет в другой город той же самой страны? На что надеялся? Видно, ему шампанское в голову ударило.

Судья тут же сочиняет телеграмму властям – пускай заберут жулика там, на другом конце железной дороги, куда он прибудет через пять дней.

Но он туда не приехал. В дороге у него было время подумать. Часы и дни напролет за окнами мелькает все тот же безжалостно-однообразный пейзаж; иногда поезд делает остановки в селениях, где не встретишь ни одного белого.

Где он вышел? Неизвестно. Железнодорожники этого не запомнили.

Судья телеграфирует: «Продолжайте наблюдение…»

Тем более что он получил новые сведения, на сей раз куда серьезнее. Настоящий Жермен действительно путешествовал по Южной Америке, но внезапно исчез – по всей видимости, его убил тот, кто назвался потом его именем.

С тех пор прошел год, а Жермен по-прежнему заточен между двумя вокзалами, двумя конечными станциями, между которыми пять дней пути.

Не убеждайте меня, что его можно было арестовать. Этим вы только докажете, что не знаете страны. Чтобы его арестовать, понадобилась бы целая экспедиция. Пришлось бы обшарить несколько десятков населенных пунктов, рассеянных вдоль всей железной дороги. А пока жандармы выйдут из вагона, Жермен все равно успеет убежать и спрятаться в лесу.

Чтобы его выследить, понадобится целая армия!

Да и вообще, ничего не предпринимать легче всего еще и потому, что с финансами в стране туго, а у правительства есть заботы поважней, чем охота на жулика, пускай даже подозреваемого в убийстве.

На обоих концах дороги его ждет, повторяю, засада, и этого достаточно.

Этого достаточно для того, чтобы породить худший из кошмаров, какой я в силах вообразить.

– Он приезжал в такое-то селение, – сообщает иногда заезжий индеец.

Судья заинтересован. Он задает вопросы. Поначалу ему отвечали так:

– Он был в синем костюме и в черных ботинках. Снял комнату на постоялом дворе, расплатился чилийскими деньгами.

Потом отвечать стали по-другому:

– Прожил неделю у метисов и оставил им в уплату свой чемодан…

Еще позже характер донесений полностью изменился:

– Как-то вечером пришел пешком и три недели провалялся в постели с лихорадкой. Однажды утром хватились, а его нет. Он удрал в окно…

Его замечали железнодорожники:

– Кто-то проехал триста километров на буферах вагона, но мы не сумели его поймать.

Жермен не ездит больше первым классом. У него кончились деньги. Здоровье его подточено.

Потом его видят уже без ботинок, в парусиновых туфлях. Он оброс седой бородой.

Какой-то отрезок пути отныне для него недоступен: там его могут узнать индейцы, которых он обокрал. Его горизонт мало-помалу сужается.

Поступает сообщение, что он прожил около месяца в лачуге из гофрированного железа, которая была построена, когда прокладывали железную дорогу.

– Он попадется, – флегматично сказал мне судья, наносивший пунктиром на карту маршрут передвижений Жермена.

В клубе предпочитают о Жермене помалкивать. И продолжается это, повторяю, год. И будет продолжаться, быть может, еще год, а быть может, и дольше – страна обширна, а Жермен, похоже, парень крепкий.

Разве что он предпочтет в один прекрасный день настоящую тюрьму этой, огромной сине-зеленой, в которой он бьется, как бабочка-пяденица под абажуром.

Теперь он лишился даже своего синего костюма. Ходит полуголый. Индейцы его боятся, потому что он способен наброситься на человека из-за нескольких песо или куска хлеба.

– Бедняга! – невольно вырвалось у меня в разговоре с судьей.

Вероятно, вам этого не понять. В местностях, населенных неграми, индейцами, канаками, не может быть зрелища омерзительней, чем белый, наш соотечественник, погрязший в худшем убожестве, чем убожество туземцев.

Тут вступает в силу расовая солидарность. Становится стыдно за Европу, за себя.

– Все, что от него требуется, – это вернуться к нам, – ответил судья.

– Что ему будет?

– Ровным счетом ничего. Просьба о его выдаче к нам не поступала. Нам вовсе ни к чему наводнять тюрьмы подобными субъектами; мы оплатим ему палубный билет на любой пароход…

А Жермен об этом не знает! Он, дурак, воображает, по-видимому, что стоит ему попасться – и его вздернут. Он думает, что на него идет облава, а на самом деле ничего подобного!

Разве это, по-вашему, не трагедия? Вы представляете себе, как он под палящим солнцем бредет по болотам, по горам, страдая от москитов и других насекомых, рискуя на каждом шагу погибнуть от укуса змеи или от руки индейца, который сочтет убийство необходимой самообороной? Представляете себе, как он умирает с голоду, как подстерегает проходящий поезд, как, сидя на тормозной площадке, катит куда-то, где ему, впрочем, тоже не на что надеяться?

– Так почему вы ему не сообщите?

– Каким образом? – возражает судья.

Он прав. Каким образом с ним связаться? Приблизиться к нему невозможно: он способен бог знает на что!

Да, не думал хозяин гостиницы, отправляя тогда в номер шампанское, что эта бутылка окажется для его постояльца последней! А сам Жермен разве думал?

О чем он думает теперь? Вот что не дает мне покоя.

Да, когда мне впервые рассказали эту историю, я смеялся до упаду. Дело было в клубе, мне показали место, где сидел Жермен, показали его подпись в почетной книге, подпись, изобличающую в нем, между прочим, образованного человека.

Беглец, застрявший между двумя железнодорожными станциями… Флегматичная полиция… Бывший каторжник, достигший должности судьи…

И наконец, весь этот экзотический фон, неизбежно присутствующий во всех тропических приключениях!

Но я сел в поезд. Я видел пампу. Я охотился на болотах и клянусь, ноги моей там больше не будет. Я ночевал две ночи (всего две ночи!) в индейских хижинах, а ведь у меня была с собой надежная противомоскитная сетка.

Поэтому мне теперь не до смеха, и перед моим взглядом все стоит одуряющий вечер, такой мертвенно-бледный и безмолвный, словно из природы вытекли все жизненные соки, словно земля застыла. Я вспоминаю черную линию гор, вершины которых не оживлены ни одним пятном снега, вспоминаю индейцев, пьяных от чичи, и собак, покрытых паршой, и равнину, по которой идешь, утопая в траве метровой высоты, острой, как бритва.

В тот вечер я думал, что, может быть, Жермен где-то совсем близко умирает от голода или жажды. Я почти был готов к тому, что сейчас он выскочит и бросится на меня.

И мне хотелось крикнуть во весь голос:

– Можешь возвращаться, скотина!.. Покажись, ты, болван! Говорю тебе, никто тебя не тронет!

Тем временем быстро стемнело, и вместо меня со всех сторон завыла всякая звериная нечисть.

Случай с английским джентльменом, или Женщина на кокосовой пальме

Бывает, приступив к очередному рассказу, я чувствую внезапную робость. А все оттого, что в отворенное окно мне видна старинная романская башня на фоне самого мирного на свете пейзажа. Тяжело ступая, проходят крестьяне, и я различаю вдали колокольню церкви, к которой они направляются, бистро, где пахнет тушеным мясом с луком, – сюда они завернут по пути, домики, где вечером они будут хлебать суп, удобно вытянув ноги под столом.

Не подумается ли им, что все эти более или менее зловещие истории выдуманы мною от начала и до конца? С другой стороны, я не хотел бы, чтобы они решили, будто в других краях сплошные драмы, сплошные тупицы или сумасшедшие.

Разве я не предупреждал, что буду говорить о неудачниках и только о них, о худших, о тех, кто живет у антиподов и ни на что и ни на кого не надеется?

Мне хотелось бы, чтобы вы не судили строго этих неудачников, а постарались их понять.

Не прошло и десяти дней с моего приезда, а я, к сожалению, уже сам насилу могу представить себе атмосферу тех стран, где я побывал. Падение людей чаще всего бывает обусловлено именно этой атмосферой.

Кстати, приведу вам один случай, весьма красноречивый. Несколько лет тому назад отпрыск одной высокопоставленной французской семьи совершал увеселительное путешествие по Южной Америке. Он был баловень судьбы. Его ожидало блестящее будущее. Ему предстояло унаследовать уважаемое, более чем уважаемое имя, несколько замков и поместий, пакет акций крупного предприятия.

Случайность… Камешек на дороге… В одном знойном городке, где жили индейцы да авантюристы, он из любопытства надумал попробовать чичу.

Ничего омерзительнее я не знаю. Беззубые грязные индианки часами жуют маис и сплевывают эту жвачку в глиняные горшки. Добавляют немного воды, вскоре начинается брожение, – и чича готова.

Индейца, который пристрастился к этому пойлу, узнаешь за сотню шагов по неподвижному взгляду и неверной походке.

Какие грезы навевает чича? У меня не хватило духу ее отведать.

Наш путешественник на это решился. Ему было скучно. На следующий день он попробовал ее снова и начал со дня на день откладывать свой отъезд.

В то время он еще сохранял чопорную осанку человека из хорошего общества и держался достойно, даже когда напивался в гнусных кабаках вместе с индейцами, утратившими человеческий облик.

У него был номер в лучшем отеле города; он держал лакея, который раздевал его и укладывал в постель.

Семья засыпает его письмами и телеграммами.

«Выезжаю в следующем месяце», – отвечает путешественник.

А сам не возвращается. Едва проснувшись, он тянется к первому стакану чичи. Он избегает белых: они пытаются его образумить.

Проходит три года. В Южную Америку приплывает его младший брат: во имя семьи он намерен спасти старшего из трясины порока.

Далее происходит нечто невероятное. Полгода кряду оба брата, старший и младший, рука об руку ходят из кабака в кабак и одурманивают себя чичей.

И второй путешественник, точь-в-точь как брат, пишет родным во Францию: «Выезжаю на будущей неделе». А сам не уезжает!

Какое чудовищное похмелье заставило его все же однажды утром посмотреть правде в глаза? Он буквально сбежал, спасся от наваждения, покинув брата на произвол судьбы. Юристы уладили все формальности, и теперь тот, кто сбежал, управляет поместьями во Франции, а другой, отказавшись от титула и всех привилегий, живет в меблированной комнате, среди индейцев, и стал так похож на них, что на улицах его не узнают.

Но я хотел рассказать не о чине. Рассказ пойдет о женщине.

Как мне описать остров, где совсем недавно произошли эти события – так недавно, что судебный процесс еще не кончился? Этот остров не чета солнечным Маркизам или островам Общества – нет, это один из тех островков, что протянулись цепью от Новой Гвинеи до Нумеа.

В других местах сменяются сезон дождей и сухой сезон. Здесь обычно говорят: «У нас бывает сезон дождей и дождливый сезон!»

Это значит, что дождь идет круглый год, и двенадцать месяцев подряд перегретая земля выделяет водяные пары, в хижинах все покрывается плесенью, так что меньше чем за десять дней фотопленка становится негодной.

В этих местах жарче, чем где бы то ни было: влажный жар обволакивает кожу, заполняет легкие, и человеку кажется, будто он задыхается.

На Таити девушки красивы, славную подружку можно найти в Индокитае, и в глубине Африки попадаются очень привлекательные негритянки.

На Новых Гебридах, Соломоновых островах, в Новой Гвинее туземцы таковы, что не сразу решишься признать в них людей. Вдобавок администрация что ни месяц узнает про новые случаи каннибализма: местные жители не очень-то их и скрывают.

На побережье властвуют белые. Но что творится в глубине страны? Да и вообще, сколько народу живет в этих непроходимых лесах?

Это никому не известно. Недавно летчики обнаружили на Новой Гвинее десятки тысяч людей, о существовании которых не подозревали: они населяют край, до которого можно добраться только по воздуху.

Для работы на плантациях приходится привозить китайцев или аннамитов, потому что канаки отказываются трудиться.

Итак, вот мой рассказ. Вообразите себе обширную плантацию на одном из этих островов; она принадлежит молодому англичанину, энергичному и предприимчивому.

У него есть компаньон, белый, я назову его Боб; это его управляющий, но в то же время и друг.

Кругом ни души, не считая полусотни желтокожих рабочих да рассеянных по лесу канаков, которые изредка появляются на плантации.

Вот уже три года, а то и все пять белые живут здесь, не зная никаких развлечений, кроме шахмат, в которые играют, ожидая благословенного часа, когда можно будет идти спать.

И вот уже три года, как англичанин – что ж поделаешь! – сблизился с канакской женщиной, такой же уродиной, как все туземки; иногда по вечерам она приходит к нему в спальню.

Боб не заводит разговоров на этот счет. Он ведет себя так, словно для него это в порядке вещей. В те вечера, когда она приходит, он пораньше удаляется к себе.

Туземка до того безобразна, что никакой здравомыслящий человек не может испытывать к ней ни малейшего чувства. Но мало того, что она безобразна – она еще и лгунья, и нечиста на руку. С ее появлением всякий раз пропадают вещи, так что англичанину частенько приходится задавать ей трепку.

Ну и что дальше?

А дальше то, что однажды в зарослях, в двух сотнях метров от дома, был обнаружен труп этой женщины. С первого взгляда стало ясно, что она задушена, и аннамиты спешно довели этот факт до сведения властей.

Полицейские расследования сейчас в моде. То, о котором я веду речь, – одно из самых удручающих. Остров, откуда должен прибыть на паруснике судья, расположен в нескольких днях пути; секретарь суда – туземец. Мэрия, в которой происходят допросы, – нелепейшее помещение, увешанное объявлениями о мобилизации и официальными бумагами десятилетней давности, не имеющими вдобавок никакого отношения к этой колонии.

– В пять вечера мы слышали, как хозяин ругается с женщиной, – сообщают слуги-китайцы.

– Это правда, – отвечает англичанин. – Я задал ей взбучку, потому что она стащила у меня ключи, которые все равно ей не нужны. Она тащила все, что плохо лежит…

– И вы ее задушили?

– Нет!

– Когда она от вас ушла?

– В шесть. Я так обозлился, что не захотел иметь с ней дело.

Какое усилие пришлось ему сделать над собой, чтобы открыто признаться, что он состоял в связи с этой туземкой, похожей скорее на мартышку, чем на женщину!

– Вы утверждаете, что обстоятельства ее смерти вам неизвестны?

– Совершенно неизвестны. Я пошел пройтись…

– В какую сторону?

– Вон туда!

– И больше вы ее не видели?

– Не видел.

Он не теряет головы, но его спокойствие мало-помалу развеивается под напором обвинений, которые возводят на него слуги-китайцы. Они из кожи вон лезут, припоминая мельчайшие, не слишком-то существенные подробности, которые между тем постепенно сплетаются в густую сеть подозрения.

Всем жарко. Все обливаются потом. Убитую уже похоронили, и всем бы хотелось покончить с этим делом, но закон есть закон.

– У вас есть алиби?

Да, уверяю вас, закон есть закон, и в девственных лесах алиби так же необходимо, как в Париже.

– Я шел куда глаза глядят. Я был взбешен…

Он был взбешен, разумеется, оттого, что так низко пал и вынужден домогаться милостей подобного создания! Возможно, он был взбешен и оттого, что выставил ее за дверь, не удовлетворив желания… Кто знает?

– А вы, Боб, ничего не видели?

– Ничего, господин судья.

– Ничего не слышали?

– Ничего, клянусь вам…

Англичанина пришлось арестовать, его посадили в тюрьму, то есть заперли в пустую комнату в мэрии; обязанности тюремщика исполнял секретарь.

Судья уехал, но через две недели вернулся, потому что дело все-таки представлялось ему не вполне ясным.

И тут языки развязались. Исхудавший англичанин помалкивал, но судье стало известно, что вечером один из китайцев видел туземку на кокосовой пальме.

Вам это, возможно, ничего не говорит. Чтобы понять, надо пожить в тех краях. Надо знать: если туземка испытывает склонность к мужчине, она лезет у него на глазах на верхушку пальмы, и это означает:

– Поднимись и достань меня, если можешь!

К сожалению, это не шутка! Представьте себе англичанина, заключенного в тюрьму и обвиненного в убийстве; представьте себе замешательство властей; представьте себе китайцев, которые собираются в кружок и судачат вполголоса. Представьте себе судью, порядочного человека – он в мокрой рубахе часами допрашивает азиатов одного за другим, не теряя надежды, что кто-нибудь из них собьется в показаниях.

– Кто был под кокосовой пальмой?

– Хозяин…

Это совершенно неправдоподобно. Не станет женщина лезть на пальму ради того, с кем живет не один год.

– Кто был под кокосовой пальмой?

– Не знаю…

Однажды вечером судья зовет Боба, отсылает секретаря, запирает дверь на два оборота.

– Скажи, как зовут твою любовницу?

– У меня нет любовницы.

– Да ладно тебе! Неужели ты три года обходишься без женщины?

Я хорошо знаю этого судью: он, между прочим, не кадровый судейский чиновник, а просто администратор, корсиканец родом.

– Ты никогда не спал с любовницей твоего хозяина?

– Никогда.

– И не пытался?

– Разумеется, нет.

Это противозаконно, сами понимаете, но надо же как-то выпутываться! В Англии беспокоится семья обвиняемого. А сам обвиняемый настолько пал духом, что, того и гляди, покончит с собой.

Пускай не сердится на меня мой друг судья за то, что я так скверно рассказываю об этом деле, но я вынужден упрощать повествование и немного подтасовывать факты, чтобы меня поняли те, кто живет в тысячах лье от этих мест.

Допрос длится пять, а то и все шесть часов.

– Я приказал разыскать одежду, которая была на тебе в тот вечер. Ее принесут с минуты на минуту.

Тут Боб обнаруживает признаки беспокойства; через полчаса он начинает всхлипывать.

Исповедь его звучит жалобно. На плантации не было других женщин, кроме этой, которая теперь убита; три года Боб желал ее, думал о ней и в конце концов полюбил по-настоящему, а вернее, поддался нерассуждающей, неодолимой и тягостной страсти.

Когда туземка приходила к англичанину, он мучился, ловил малейший звук, изводил себя…

Будь эта женщина даже прекраснейшим созданием на свете, подобная любовь, похожая на навязчивую идею, на одержимость, едва ли могла вспыхнуть где-нибудь еще, кроме как на этом острове, где ничего и никого нет, где рядом с Бобом только один белый и только одно доступное существо женского пола.

Боб и обожает хозяина, и ненавидит. Боба одолевают чудовищные и восхитительные грезы.

Должно быть, эта мартышка его разгадала. Как-никак, она тоже дочь Евы; в тот вечер ее поколотили, она уходит избитая и чувствует, что Боб идет за ней по пятам, она хочет отомстить своему любовнику… Она хочет на ком-нибудь отыграться, хочет потешиться над белым человеком…

И вот она лезет на пальму – для нее это самый обычный поступок, а вместе с тем в нем есть нечто невообразимое: белый карабкается за ней, вместе с ней падает на землю, негритянка отбивается, и он в диком бешенстве душит ее, а после бросает неподвижное тело в зарослях…

Далее последовали вороха бумаг, нескончаемые допросы в душной, как парилка, комнате – и наконец англичанина отпустили; он вернулся к себе на плантацию, где его ждали только предатели-азиаты; любовь его была опозорена и выставлена на всеобщее обозрение.

Он так спешил, что даже не стал продавать свое имущество. Он уехал. Не в Лондон – тамошняя родня обо всем знала, и этого было для него достаточно: он никогда больше их не увидит.

Вероятно, он уехал на другой, еще более отдаленный и унылый остров.

Приговор Бобу еще не вынесен; вероятно, он получит не менее десяти лет тюрьмы.

Выпускник Политехнической школы и слуга-звонок

Реальные пейзажи никогда не совпадают с теми, которые мы себе вообразили, то же относится и к реальным драмам; объясняется это, быть может, тем, что, поддаваясь воображению, мы не учитываем одного неодолимого фактора – повседневности, которая настигает нас и на другом конце земли, не щадит в самые волнующие минуты жизни.

Я готов поклясться, что приблизительно такие мысли бродили в тот день в голове у Жоли. Не прошло еще и суток с тех пор, как он высадился в небольшом населенном пункте на побережье, и вот уже Африка казалась ему унылой и однообразной.

В сущности, что он видел? Ожидая назначения, он поселился в железобетонном здании гостиницы, где имелся настольный теннис да музыкальная машина. То, что именовалось здесь городом, представляло собой одну-единственную длинную улицу, по обе стороны которой торчали пальмы да лавчонки, где торговали всякой всячиной – велосипедами, ламповыми стеклами, датским маслом в пачках.

Что еще? Его приняли в клуб, как две капли воды похожий на офицерские клубы. Президентом клуба был некий доктор; он рассказывал случаи из практики, и по его словам выходило, что разрезать пациенту живот ничуть не сложней, чем съесть ананас.

С Жоли обходились вежливо, быть может, с легким оттенком иронии, проистекавшей от зависти – ведь он окончил Политехническую школу и сразу после выпуска был назначен главным инженером общества, которое прокладывало в джунглях железную дорогу.

Воистину, повсюду все одно и то же! И лишь одна деталь с самого начала обеда не дает покоя нашему инженеру. За столом прислуживают слуги-туземцы в нарядных белых куртках. Однако рядом с лекарем, восседающим во главе стола, стоит туземец с обнаженным торсом, демонстрируя роскошную пупочную грыжу. Стоит и ничего не делает. Время от времени доктор нажимает на грыжу указательным пальцем, и живот слуги немедля издает звук, похожий на звук электрического звонка.

Похоже, сотрапезники не видят в этом ничего особенного. Жоли не хочет оказаться в положении новобранца: он догадывается, что нравы здесь сродни казарменным, и старички глубоко презирают новичков.

– Значит, вы на будущей неделе уезжаете? – спрашивают у него.

– Конечно. Укладка путей уже ведется в четырехстах километрах отсюда.

Вежливое молчание. Его железная дорога никого не интересует.

– Я уже подумываю о том, чтобы снаряжать мой караван в путь, – небрежно добавляет Жоли. – Мне понадобится несколько слуг, на которых можно было бы положиться…

– Нанимайте пять человек, – заявляет доктор. – Это будет в самый раз.

– А что, у вас так принято?

– Черт возьми! Два повара, два лакея и слуга-звонок. Никто и бровью не ведет, никто не думает улыбаться.

Жоли, смутившись, ждет продолжения, а сам невольно поглядывает на негра, стоящего возле доктора.

– Вам известно, что такое слуга-звонок?

– Честно говоря, неизвестно.

– Поглядите на этого парня. Один из лучших образчиков. Таков местный обычай! Нажмите-ка сами!

Жоли надавливает на пупочную грыжу и извлекает из туземца продолжительный звонок.

– Удобно, не правда ли?

Все пьют, едят, рассказывают разные случаи; засиживаются допоздна, как это могло бы быть где угодно, а назавтра Жоли, слегка страдая от похмелья, принимается за хлопоты по хозяйству.

– Вы не знаете, где можно нанять слугу-звонок? – спрашивает он каждого встречного-поперечного.

Его шлют то туда, то сюда. Гоняют за несколько километров под палящим солнцем; наконец, почтовый служащий прыскает со смеху и, сжалившись над ним, говорит:

– Так значит, и вы попались на удочку!

У Жоли остался отвратительный осадок; он уехал, ни с кем не попрощавшись. Одни любят розыгрыши, другие не любят, и Жоли принадлежал к этим последним. Он всегда был работягой. В Париже перед отъездом он основательно изучил вопросы строительства железных дорог и высказал административному совету компании предложения, которые поразили этих господ смелостью и оригинальностью.

А здесь, на, потеху туземцам, с ним сыграли шутку, достойную, самое большее, Латинского квартала! Нашли время!

К тому же эти люди – бездельники; живя в Африке, они не верят в нее, и Жоли уже начинает на них раздражаться. Он-то верит, верит во все! Он из породы энтузиастов и хочет стать крупным деятелем! Ему тридцать лет! Всю жизнь он жил вместе с матерью и сестрой; несмотря на то что почта уходит отсюда раз в три недели, каждый вечер перед сном он пишет им по длинному письму.

О случае со слугой-звонком он умалчивает, но в письмах уже проскальзывает некоторая горечь.

«Кругом завистники, – пишет он. – Я тут из инженеров самый младший и вдруг оказался над ними начальником».

Проходят два-три месяца; Жоли с другим белым, тоже инженером, по фамилии Треву, живет в хижине, которую Треву построил из шпал и гофрированного железа.

Они живут там, где кончается железнодорожное полотно, в чаще девственного леса; вокруг их лачуги располагаются три десятка негров.

Сорокалетний Треву похож на завсегдатаев клуба, на тех, кто веселится, рассказывая всякие случаи из жизни, и не верит в Африку.

Когда приехал Жоли, Треву сказал ему:

– Вот что, старина. Кровать для тебя имеется. Провизии у нас осталось на месяц. Можешь дрыхнуть, сколько душа просит…

– А работа?

– Работы нет.

Треву указал на три десятка негров и негритянок, ютящихся на поляне.

– Нам положено иметь тысячу рабочих-туземцев. Это на бумаге. Может, они и были раньше, но давно вернулись в лес. Через месяц будет уже не тридцать, а трое. Через два месяца мы останемся здесь одни.

– А как же компания?

– Компания в Париже, в здешних делах она ничего не смыслит! Со строительным материалом – та же чертовщина. На днях получаю полный вагон болтов, а про гайки забыли. Прошу лопаты – присылают динамит, а если попрошу динамит…

Жоли слушает его с недоверием. Несколько недель он занимается инвентаризацией инструментов и строительных материалов, потом решает во что бы то ни стало набрать рабочих; он проводит в лесу несколько изнурительных дней, пытаясь уговорить туземцев.

Все это время тучный, бледный Треву целыми днями спит. Знаете, каково то единственное занятие, которое он себе нашел? Он смастерил бильбоке и, чуть проснется, забавляется им, сидя на краю походной кровати.

Жоли негодует. У него зарождаются подозрения; когда исчезают двое только что нанятых негров, он начинает поглядывать на своего товарища испытующим взглядом.

Кто знает, вдруг Треву нарочно препятствует строительству дороги? Вдруг он сам советует неграм дезертировать?

Вдобавок, ест он за четверых, и запасы провизии тают. Манеры у него невыносимые: первый накидывается на еду, выбирает куски получше.

И вот однажды Треву протягивает ему тарелку, а Жоли, усталый после долгого хождения по лесу, просто-напросто плюет в эту тарелку.

«Теперь-то он поймет!» – думает Жоли.

Он останется голодным, ну и пусть! Однако Треву ровным счетом ничего не понял: он преспокойно съедает свою порцию, а потом ту, в которую Жоли плюнул.

Вот до чего дошло за полтора месяца! Опасаясь предательского удара из-за угла, Жоли перегораживает хижину пополам, мастерит дверь, прилаживает надежный висячий замок и запирается перед сном.

Работа застопоривается из-за того, что негры дезертируют? Прекрасно! Он покончит с дезертирством!

Отныне он часами караулит негров, и стоит им отойти на десять метров, как он внезапно вырастает перед ними и уводит обратно в лагерь.

Ему передается хитрость дикарей. Он научился ползать, прячась за охапкой травы и потихоньку толкая ее впереди себя…

Может быть, их слишком мало для работы на строительстве, но уж те, кто есть, останутся по крайней мере в распоряжении компании!

Треву спит, играет в бильбоке. Жоли не разговаривает с ним. К тому же он решил отныне готовить для себя отдельно, и после ряда недоразумений, вызванных тем, что оба они молчат, им удается поделить плиту. Каждый имеет право стряпать на ней в течение часа; то же со сковородой и с кастрюлей.

Затем они делят продукты, и положение еще ухудшается: Жоли убежден, что сосед его обкрадывает.

Он не забыл приключения со слугой-звонком, и повсюду ему чудятся подвохи.

В сущности, все куда как просто: негры хотят дать тягу, того же хочет и Треву, у которого в кармане деньги, предназначенные для оплаты тысячи рабочих.

Проходят недели; Жоли присматривает да размышляет. От хинина у него шум в ушах, слуга ножом выковыривает у него между пальцами ног клещей, впившихся в кожу, – головки этих омерзительных толстых созданий извлекать так же трудно, как головки собачьих клещей.

Однажды негр, удиравший в лес вместе с женой, которая тащила на спине младенца, не пожелал вернуться и избил Жоли.

Вот до чего он дожил! А они там, в городе, собираются вечерами в клубе и со смехом угощают друг друга историей о слуге-звонке.

– Помните этого молокососа Жоли?

Жоли упрямо пытается хоть что-нибудь делать, хоть во что-нибудь верить. Треву спит. Негры ждут удобного случая для побега.

И постепенно в голове у выпускника Политехнической школы укореняется мысль. Эти люди, и белый, и негры, представляют угрозу для железной дороги. Они мешают работе и будут мешать ей впредь.

Там, где железнодорожное полотно делает поворот, есть паровоз и старый вагон…

День за днем Жоли наблюдает за своим товарищем и однажды вечером внезапно накидывается на него, связывает ему руки заранее припасенной веревкой.

Они долго борются. У Жоли разбита губа, но это не имеет значения: ему удается обмотать Треву веревкой, как колбасу.

Теперь очередь за неграми! Он зазывает одного из них в хижину, валит с ног ударом дубины и тоже связывает.

Борьба его опьяняет. Ему хотелось бы скрутить их всех, но на четвертом человеке он выбивается из сил и предпочитает воспользоваться револьвером, принадлежащим Треву.

– Все в вагон! – орет он. – Живо все в вагон, а не то стреляю!

Он запирает их – мужчин, женщин, детей. От лихорадки глаза у него безумные. Он сам тащит на спине связанного Треву, по пути два раза падает, обдирает кожу на коленях, из губы опять начинает сочиться кровь. Потом он перетаскивает связанных негров.

Его охватывает ощущение свободы. Он чувствует себя героем, усталость ему нипочем: он разжигает топку, приводит паровоз в движение.

Компания облекла его доверием, и это доверие следует оправдать хотя бы ценой собственной жизни…

И он гонит состав на всех парах. В висках стучит кровь. Он борется со сном, с лихорадкой…

– Их посадят в тюрьму… – бормочет он.

По пути он замечает небольшие станции, но не останавливается; лишь много часов спустя он наконец решается затормозить перед каким-то крупным поселением.

Вероятно, кто-то его предал. Его в чем-то подозревают, не иначе. Появляются жандармы, их четверо, они накидываются на него, как сам он накинулся на Треву, и связывают его, но не веревками – на него надевают смирительную рубашку.

Вскоре Треву рассказывал старым знакомым Жоли, посетителям клуба:

– Он в один миг спятил… Я был начеку, но он меня все-таки подстерег.

Жоли не допрашивают, а сразу запирают в какое-то темное помещение, где он проводит день за днем; позже его сажают на пакетбот.

Там его помещают не в каюте, а в трюме возле двигателей, в изоляторе с обитыми стенами.

К Дакару он повытаскивал из обивки все перо, всю шерсть и буквально утопал во всем этом.

В Бордо его увезли с парохода в «скорой помощи».

С тех пор прошло два года; сейчас Жоли поступил на должность инженера на сахарно-рафинадный завод в Сен-Кантене. Он собирается жениться; родители невесты места себе не находят.

– Ты же знаешь, что сказал врач… Приступы будут повторяться…

– Я буду за ним ухаживать, – отвечает невеста. Вот и все.

Авантюрист в профсоюзе

Никогда не забуду ощущения, которое испытал на рейде города Веллингтона, что в Новой Зеландии. Долгие месяцы я плавал в тропиках, одетый чаще всего в шорты, без рубахи. Самой нарядной моей одеждой был костюм или смокинг из белого полотна. И вот накануне описываемых событий, выйдя на палубу, я заметил, что пассажиры одеты в шерстяные костюмы.

Мне почудилась в этом некоторая несообразность. Я поинтересовался, в чем дело.

– Нынче вечером увидите! Будет страшный холод… – объяснили мне.

Холод! Я почти забыл, что это такое.

И еще один сюрприз ждал меня в тот день: я увидел, что в десять часов эти же пассажиры направились в большой салон, где происходило протестантское богослужение.

– Сегодня же не воскресенье, – заметил я кому-то из пассажиров.

– Нет, воскресенье!

– Позвольте! Вчера была пятница…

– Правильно. А сегодня воскресенье. На этой неделе у нас с вами не будет субботы. Мы потеряли день, так как только что пересекли триста шестидесятый градус.

Небо заволокли тучи. Иногда проглядывало солнце, но это было вполне Цивилизованное солнце, такое же, как у нас дома; его жар можно вынести без шлема.

На следующее утро я присутствовал при том, как на борт поднялся лоцман, мужчина в темно-сером костюме и шляпе-котелке! Клянусь вам, я готов был его расцеловать!

Часом позже зарядил мелкий нескончаемый дождь, самый настоящий дождь, и мы завидели мокрые городские крыши, настоящие крыши – черепичные, шиферные, настоящие каменные и кирпичные дома, настоящие улицы с мостовыми и тротуарами!

Не знаю уж, какой я воображал себе Новую Зеландию, но, как бы то ни было, я разволновался так, словно внезапно перенесся в Бордо, Дьепп или Булонь. В лодках суетились рыбаки в непромокаемых плащах и зюйдвестках. Время от времени я замечал где-нибудь в глубине улицы дребезжащий трамвай.

Я и сам был одет в обычную одежду цивилизованного человека, а не в шорты цвета хаки и не в белый костюм китайского производства.

– Очень холодно, – сказал кто-то, – дело в том, что всю последнюю неделю дует южный ветер…

Разумеется! А северный ветер дует у них с экватора и пышет жаром…

Набережную заполонила толпа, многие мужчины были в пальто и с зонтами в руках, женщины в меховых накидках…

Уже заработали краны. С нашего корабля выгружали апельсины, привезенные с островов.

Повсюду, как на вокзалах, разъезжали автокары, за которыми тянулись длинные цепочки тележек.

Что делать в городе в семь утра? Облокотившись на ограждение, я разглядывал толпу на набережной и сам не заметил, как засмотрелся на человека, управлявшего одним из автокаров.

На нем был костюм из синего в белую полоску сукна, подходящий скорее для прогулки по бульвару. На голове у него красовалась фетровая шляпа жемчужно-серого цвета, весьма щегольская.

Восседая на сиденье автокара, он бесстрастно манипулировал рычагом, подгоняя пустые тележки поближе к кораблю и прицепляя груженые, чтобы везти их под навес.

Повторяю, шел дождь. Пальцы у меня закоченели от холода; я подумал: «Этот человек наверняка француз!»

Почему? Понятия не имею. Интуиция… Что-то мне говорило, что человек в серой шляпе непременно должен оказаться французом. Он был молодой, белокурый.

Я продолжал наблюдать за ним, и два-три раза наши взгляды встретились.

Часов в девять я сошел на берег и, проходя мимо, нарочно толкнул его и громко извинился.

Он глянул на меня с улыбкой, но промолчал.

– Вы не француз? – спросил я.

– Француз. Я сразу понял, что вы мой соотечественник.

– Откуда вы узнали?

– Осторожно!.. Мне пора.

Лавируя, он повез вереницу тележек между грузовиками и паровозами. Но в полдень я увидел его снова – он направлялся к ресторану.

– Вы давно в Новой Зеландии?

– Года три.

Ресторан был какой-то чудной, похожий скорее на школьную столовую; к каждому блюду, не дожидаясь просьбы, приносили стакан воды. Еда была безвкусной.

– Вам по душе эта страна?

Он пожал плечами и объяснил:

– Здесь у меня есть работа.

Мне хотелось чем-нибудь его угостить, аперитивом или бутылкой вина, но ничего подобного тут, по-видимому, не подавали.

– Вы один?

– Один как перст. Прежде работал на ферме.

И ни с того, ни с сего спросил меня в лоб:

– А вы именно так представляли себе эту страну?

– Не совсем. Но фермы здесь, наверно, и впрямь прекрасные. Я слыхал, что в некоторых хозяйствах держат по нескольку десятков тысяч овец…

– Ну и что?

– Увлекательно все же: природа, просторы…

Ему уже надо было уходить. Его ждал автокар; к вечеру, увидев его снова, я уже кое-что понял.

– Вы ведь, – обратился я к нему, – покинули Францию ради приключений…

– В самую точку, – ухмыльнулся он. – Я покинул бары на Елисейских полях и на площади Мадлен ради этих самых приключений и ради денег. Моя фамилия Милле…

– Вы не родственник знаменитому адвокату?

– Сын… Так что вы теперь все знаете. Помните, в свое время едва не дошло до скандала: я подписал фальшивые векселя, отец уплатил по ним и потерял на этом все состояние… Вот я и решил попытать счастья, уехать на самые жаркие, самые пустынные острова Океании…

– Но, по-моему, в Новой Зеландии как раз холодно и…

Взглянув мне прямо в глаза, он перебил:

– Так вы полагаете, что все попадают туда, куда хотели? Никогда этого не бывает, можете мне поверить! Если едешь, куда глаза глядят, в конце концов застреваешь там, куда тебе меньше всего хотелось…

Верно. Я задумался и сразу припомнил всех, с кем встречался…

– Когда я сюда приехал, пришлось ждать месяц, пока прибудет пароход, идущий на Фиджи. Один тип предложил мне дельце с лотерейными билетами, и в три дня я потерял все свои деньги.

Он ни разу не засмеялся. Говорит, и с губ его не сходит сардоническая улыбка; в тридцать лет он невозмутим, как пятидесятилетний англичанин.

– Тогда я себе сказал, – продолжает он: – «Не беда! Будешь ковбоем на большой ферме где-нибудь в глубине страны!» И поехал. Оказалось – вместо лошадей теперь тракторы. Меня спросили, в профсоюзе ли я, и мне понадобилось три месяца, чтобы в него вступить. Представляете, на фермах никакого навоза, фермеры носят шляпы-котелки, у каждого сад с бассейном, отдельная ванная комната.

Я едва удержался от улыбки, уловив в его словах глухую ярость. Он возбужденно продолжал:

– А здесь? Вы полагаете, я могу в полдень сжевать кусок колбасы прямо в тени моего кара? Нет уж, извините! Я сознательный труженик, объединенный в профсоюз, и, по здешним представлениям, равен любому банкиру. Мне подобает питаться в приличном ресторане, где меня кормят вот такой гадостью и подают стакан воды. Хотите выпить? Извольте бежать в бар – унылый, с матовыми стеклами в окнах, похожий на общественную уборную, а не на бар. А после шести вечера, кроме воды, вообще ничего не выпьешь… По воскресеньям до четырех дня ни трамваев, ни поездов… Да я…

Я рассмеялся, но мне было жаль его до слез. Не правда ли, он достоин жалости больше всех моих неудачников?

Уехал в поисках солнца, в поисках свободы, а застрял в унылом, дождливом порту.

Мечтал о долгих сиестах в тени тропических деревьев, о бешеной скачке верхом, о полуголых туземках. Вместо этого он, прилично одетый, солидный, восемь часов в день водит автокар с одного конца набережной на другой.

Ему отказано даже в горестном утешении сознавать себя парией: новозеландцы провозгласили всеобщее равенство и обеспечивают каждого минимальным комфортом и чувством собственного достоинства.

Так что угодил наш Милле после ресторанов Фуке и Максима в самый что ни на есть тихий и захолустный город.

Здесь есть кинотеатры, но курить в них запрещается, а все фильмы проходят строжайшую цензуру.

На улице ни днем, ни ночью вас не ждет даже самое невинное любовное приключение.

У вас есть право выпить, то только с пяти до шести, наспех, чуть не украдкой…

Зато у каждого есть право повышать образование в Доме профессиональных союзов.

– И часто вы там бываете? – спросил я у Милле.

Он не ответил. По-моему, в иные минуты он, если бы мог, с удовольствием взорвал бы город Веллингтон и всю Новую Зеландию в придачу.

– Если бы только мне удалось устроиться помощником кочегара на какое-нибудь судно…

Да, но помощники кочегара тоже сплошь члены профсоюза, и в их корпорацию так, за здорово живешь, не попасть.

Оказывается, весь мир организован. Каждая страна понемногу надстраивает стены своих границ.

– Мне пришлось здесь натурализоваться, – признался мне в конце концов Милле. – Да, такие дела! Теперь я новозеландец, да к тому же еще и баптист.

Потом он спросил:

– Куда вы отсюда?

– В Нидерландскую Индию, потом – Коломбо, Бомбей и Франция…

– Не хотите нанять меня лакеем, бесплатно? Оставите меня потом, где захотите… Не такой уж я неумеха… Могу сбить любой коктейль…

Он усмехнулся – ему было жалко себя. Мы пожали друг другу руки и расстались; у него не хватало духу продолжать разговор.

Спустя три дня я вновь пересек тропики; опять пришлось извлечь из чемоданов белые костюмы и шорты.

…И я опять вздохнул с облегчением, точь-в-точь как недавно, когда доставал шерстяной костюм и пальто…

Мне не терпелось увидеть на первом же острове вместо корректного члена профсоюза, восседавшего за рычагами автокара, загорелых полуголых туземцев, которые будут кричать и ссориться из-за моего багажа.

Человек, отказавшийся быть судьей

Быть может, меня уличат в пессимизме и намекнут, что ждали от меня случаев посмешней. С удовольствием!

Между прочим, случаи, о которых я рассказываю, на самом деле достаточно смешны. Только вот конец у них отнюдь не смешной.

Взять, к примеру, приключения человека, которого я назову Шоле… В те времена, когда Париж жил на широкую ногу и все можно было купить, Шоле был элегантным молодым человеком и сорил деньгами. Помните милейшего Ги Давена, который ради того, чтобы иметь возможность по-прежнему прожигать жизнь на Монпарнасе, убил какого-то англичанина и сбросил его с моста в Сену?

Шоле мог бы оказаться его братом или кузеном, разве что отличался большей ловкостью. Почтенная семья, не хуже других. Большие аппетиты. И тот неуловимый налет элегантности, что открывает человеку доступ во все места, где можно поразвлечься. Баронесса Вагнер с Галапагосских островов принадлежала, если можно так выразиться, к той же породе. Они с Шоле посещали одни и те же бары, одни и те же салоны. По всей вероятности, они были знакомы.

Оказавшись на мели, баронесса продала драгоценности, принадлежавшие не ей; Шоле за сто или сто пятьдесят тысяч франков сплавил картины, оставленные ему на хранение.

Баронесса умерла на пустынном острове, успев провозгласить себя его императрицей.

Шоле в одно прекрасное утро отплыл на Таити, а парижский суд заочно приговорил его к двум годам тюряги.

Разумеется, в списке пассажиров он значился не под собственной фамилией, а под более невинной фамилией Дюбуа.

Теперь следовало бы описать таитянскую атмосферу, которая не похожа ни на какую другую. Женщины красивы и доступны. Письма из Европы идут месяц, и любое событие, пока о нем станет известно на Таити, успеет утратить весь свой драматизм.

Как и везде, есть здесь небольшой клан прожигателей жизни, таитянский Монпарнас, если угодно, избравший местом встреч несколько баров и дансинг, который называется «Лафайетт».

Самозваный Дюбуа становится признанным королем этой компании. Таитянки его обожают: в автомобиле у него постоянно нечто вроде небольшого гарема. Даже серьезные люди не в силах устоять перед его незаурядным обаянием и искрометным остроумием.

Проходят месяцы. Дюбуа уже вхож во все клубы; в одном из них ему предлагают стать президентом.

В один прекрасный день прокурор оказывается в затруднительном положении. Умирает секретарь суда, туземец, а между тем он единственный был в состоянии исполнять эту должность.

– Скажите-ка, Дюбуа…

– Слушаю вас, господин прокурор.

– Вы, случаем, не лиценциат права?

– Да, разумеется, как все!

– Не согласитесь ли поработать? Работы не так уж много: часов пять-шесть в день.

– Смотря какая работа.

– Я назначу вас секретарем суда… Соглашайтесь! Ну – ради меня! Прошу вас…

Шоле, он же Дюбуа, дал согласие и был назначен по всей форме. И надо сказать, никогда на Таити не бывало такого образцового секретаря суда – мне подтвердили это все судьи.

Так продолжалось два года. Иными словами, в течение двух лет все судебные документы и печати находились в руках у мошенника, заочно приговоренного к двум годам тюрьмы.

– Скажите-ка, Дюбуа…

– Слушаю вас, мой прокурор…

– Хочу попросить вас об одной услуге… Может быть, у вас есть и степень доктора права?

– Я просто не решался вам об этом сказать!

– Ну, так выручите меня! Председатель суда только что отбыл во Францию… Займите его должность хотя бы на несколько месяцев!

Я ни на волос не преувеличиваю. Самое интересное – у Дюбуа взыграла совесть. Он попросил два дня на размышление и явился к прокурору с сокрушенной миной:

– Простите, но я не чувствую себя достойным…

– Ну, будет вам!

– Уверяю вас!

– А я настаиваю…

– Мне безмерно жаль, но я самым решительным образом отказываюсь.

Он наотрез отказался! После этого еще несколько месяцев он исправлял обязанности секретаря суда, пока его не узнал какой-то путешественник и не уведомил власти.

Как по-вашему, что предприняли власти? Посадили его в тюрьму? Но тогда суду пришлось бы заново пересмотреть все процессы, поскольку судебные документы, в нарушение всех законов, подписывались мошенником.

– Послушайте, Шоле, ведь по-настоящему вас зовут именно так… На будущей неделе отплывает пароход. А до тех пор мы постараемся вас не замечать…

– Невозможно, господин прокурор.

– Как вас понимать?

– А так, что у меня нет денег на билет.

Ему дали денег. По случаю его отъезда в клубах воцарилось уныние, хотели даже устроить прощальный обед.

Вот канва смешного приключения, не правда ли? Такое приключение не испортило бы и записок Казановы. Не говоря уж о том, что красавец Шоле успел наставить рога кое-кому из этих господ.

Конец, как всегда, отнюдь не столь забавен.

– Последний раз я получил от него открытку из Пекина, – сказал мне один человек в Папеэте.

Но повстречался я с Шоле в другом месте – в Коломбо. Этот Шоле не годился уже ни в секретари, ни в судьи, ни в дон-жуаны.

Вы, разумеется, знаете: когда судно приходит на рейд, все разношерстное местное население устремляется на палубу и поднимает там немыслимый шум. В толпе мелькают туземцы, левантинцы, попадаются и белые.

Белые, как правило, – фотокорреспонденты местных газет, им надо отщелкать снимки для отдела новостей. Левантинцы предлагают вам автомобильную экскурсию, настоящий или поддельный жемчуг, подружку от тринадцати до шестнадцати лет или какие-нибудь еще менее дозволенные развлечения.

Что до туземцев, они довольствуются тем, что переносят ваш багаж да продают вам безделушки из слоновой кости, изготовленные в Германии.

Среди всего этого народа на палубу поднялся Шоле. Но он не был ни фотографом, ни носильщиком.

На нем был куцый полотняный костюм, на голове белый шлем, глаза воспаленные и усталые; он прохаживался в толпе пассажиров и успевал за несколько секунд, я в этом убежден, произвести весьма углубленное психологическое исследование каждого из них.

И он нашел то, что искал. На борту нашего судна были только австралийцы и довольно чопорные англичане. Пожалуй, только одного из них можно было увлечь на стезю недозволенных развлечений.

Разумеется, его-то и подцепил Шоле. Он взял его под руку. Увел на нос корабля и, удостоверившись, что никто не подслушивает, принялся что-то тихо ему втолковывать.

Заметив меня и поняв, что я француз, он с раздражением отвернулся.

Я видел их в городе, в просторном лимузине, потом на базаре, где Шоле перемигивался с торговцами, поскольку клиент был уже сильно навеселе.

Потом я заметил их возле одного подозрительного квартала…

К часу отправления Шоле доставил любителя приключений назад; тот не стоял на ногах, и его пришлось уложить в каюте.

Теперь Шоле оставалось, подобно другим гидам – но те-то хоть были левантинцы, – обойти все места, по которым он таскал клиента, и получить свою долю.

– Такси не угодно ли? Хорошенький драгоценный камушек? Красивую девочку?

Восточные люди – те, занимаясь подобным ремеслом, не испытывают ни малейшего смущения: они настолько презирают свою клиентуру, что на себя у них презрения не остается.

Шоле еще в состоянии распускать хвост перед англичанином. Но он сгорает от стыда – и этот стыд настигает его на каждом пароходе, – если встретится с французом и почувствует на себе его взгляд.

Это было заметно по тому, как он медленно подошел ко мне и развязно спросил:

– Не пропустить ли нам по одной?

– Пожалуй… Только вряд ли нас угостят таким славным пуншем, как в «Лафайетте»…

Он вздрогнул. Ему в голову не приходило, что я знаю, кто он такой.

– А вы оттуда? Вам рассказывали?.. Я и не думал смеяться над своим приключением!

Я спросил его велики ли заработки?

– Только что с голоду не подыхаю. И на том спасибо. Конкуренция…

Он кивнул на толстяков левантинцев, у которых за четверть часа до отплытия еще вовсю шла торговля.

Наш пароход должен был зайти в Марсель, и Шоле это знал. Гудок сирены предупредил посторонних, что пора покинуть борт, но он не торопился.

– Глупо все получилось, да? – ни с того, ни с сего спросил он и подозвал бармена, чтобы расплатиться.

Что глупо? Не знаю. Могу лишь строить догадки.

– Позвольте, я заплачу! – запротестовал я. Нет, ни в какую! Пришлось покориться.

– Кто там у них теперь прокурор? Новенький? А в «Куполе» по-прежнему Боб барменом? А этот крошка-журналист, такой шутник… постойте… фамилия кончается на «эн»…

Стюард прогонял с палубы гидов и торговцев сувенирами. Он бесцеремонно указал Шоле на выход, и тот побрел к сходням.

– Глупо! – повторил он.

Да уж, глупее некуда: я увидел, как, очутившись на набережной, где сквозь тень пробивались солнечные блики, он поспешно стал нюхать белый порошок.

Возраст – тридцать три года. Говорит на пяти языках. Бакалавр. Доктор права. Красавец, здоров как бык.

– Протянет еще года два, – сказал мне немного погодя мой приятель-врач, попутчик по этому плаванию.

– Что вы имеете в виду?

– Я был в баре. Я за ним наблюдал. Меньше чем за час он трижды нюхал кокаин… Впрочем, вполне возможно, что он покончит с собой, не дожидаясь смерти от зелья.

Так покончила с собой баронесса Вагнер на Галапагосских островах, которая тоже успела всласть пожить на Монпарнасе и тоже, подобно Шоле, вдоволь потешила честную публику.

А Ги Давен теперь на каторге; я был в Сен-Мартен-де-Ре, когда он, бледный и элегантный, с ясным взглядом и тонкими чертами лица, всходил на борт «Мартиньер».

И вот он тоже оказался в тропиках!

Что это, случайность? Судьба?

Если он совершит побег, то рано или поздно непременно объявится в одной из латиноамериканских республик, а потом еще дальше, на островах; и если не умрет или не застрянет по пути где-нибудь, в Австралии или Новой Зеландии, то будет провожать взглядом с набережных Коломбо или Бомбея корабли, идущие во Францию.

Иногда кажется, что для авантюристов существуют какие-то свои правила… Ему захочется перебраться поближе – в Константинополь или Афины…

Пока в один прекрасный день, сытый по горло тропиками, он не поддастся последнему безумному порыву и не приплывет в Марсель на «Мариэтт-Паше», «Арамисе» или «Теофиле Готье», чтобы сдаться властям.

И тогда его, хоть он и завершил уже полный цикл, снова препроводят в Сен-Мартен-де-Ре, обреют, выдадут униформу (своего рода знак отличия), и он поедет с первой же партией, вместе с беглецами и смутьянами.

Когда цикл завершен, его следует начать заново.

О собаках с Маркизских островов и о сборщике налогов в девственных лесах

Не так давно жандарму, в чьем ведении находятся острова Маркизского архипелага, случайно прислали увесистый пакет документов. Там были самые разные бумаги: циркуляры, касающиеся регистрации велосипедов, мотоциклов и автомобилей, ежегодной ревизии лошадей, кипа всевозможных предписаний и афиш с официальными извещениями, выдержанными в приказном тоне.

Все афиши до единой послужили для украшения стен в кабинете. Что до предписаний… На островах не было ни автомобилей, ни мотоциклов, ни велосипедов, ни даже моторных лодок.

Зато каждый уважающий себя житель Маркизских островов является обладателем по меньшей мере одной собаки и одного поросенка.

Поросятами жандарм заниматься не стал, поскольку не обнаружил на их счет никаких указаний. Зато насчет собак! Среди присланных документов целые страницы были посвящены собакам: их подразделяли на сторожевых, охотничьих, декоративных; и для каждой категории устанавливалась особая сумма налогообложения!

Можно ли пса с Маркизских островов, которому нечего сторожить, отнести к категории сторожевых? Жандарм пришел к мнению, что нельзя.

Но охотничьими они тоже не являются, поскольку здесь нет дичи!

Следовательно, все собаки – декоративные! С хозяев – сорок франков в год!

Жандарм стал требовать уплаты налога. И неукоснительно! На Со всех жителей, которые таких денег в глаза не видели…

Маркизанцы взяли и съели своих собак. Вот почему на Маркизских островах нет больше ни одной собаки.

На другом острове, я поселился в единственном отеле; в девять утра я, к своему изумлению обнаружил, что из крана не выжать ни капли воды.

– Увы, – посетовал владелец, – воду отключили, потому что я в прошлый раз не уплатил по счету.

Часом позже он мне сообщил:

– Завтрака сегодня не будет. Мерзавцы из газовой компании отключили газ.

Чтобы утешиться, я заказал аперитив.

– Это невозможно! Финансовый инспектор только что сообщил, что мой хозяин лишил меня патента!

Я не собираюсь смешить вас, но, перебирая в памяти все истории, которые я вам рассказал, попытаюсь все же извлечь из них мораль или хотя бы сделать какие-нибудь выводы.

Итак, вывод первый: насколько я понял, куда ни приедешь, везде есть финансовый инспектор и жандарм.

Уезжаешь, мечтая о солнце, свободе, сказке, – и нарываешься на чиновника, требующего предъявить вид на жительство и декларацию о доходах.

А что же приключения? – спросите вы. – Есть они на свете? Или их вообще не бывает?

Разумеется, они бывают!

Бывают даже приключения со счастливым концом – я о них еще не рассказывал.

Да вот хотя бы такое! В Английском Судане весь транспорт принадлежит двум братьям-армянам, которые приехали туда тридцать лет назад; у них на двоих было сто франков и ни одной пары запасных носков.

Я видел этих братьев. Толстые, важные. Они забыли те времена, когда жили не лучше туземцев, в грязной хижине, и питались пататами и маниоком. Теперь у них несколько миллионов.

Да, в Судан приезжают ежегодно сотни армян, которые питаются пататами и маниоком и умирают от первого солнечного удара, первой тифозной бактерии или укуса мухи цеце.

Понимаете?

Некоторые из приехавших ухитряются заработать кое-какие деньги и, поверив в удачу, со спокойной душой едут поразвлечься в Европу, где спускают все, что имели.

А два армянина живут себе там, где солнце жжет беспощаднее всего, и по-прежнему лично руководят своим предприятием.

За тысячу километров от них, в Бельгийском Конго, я встречал старика-инженера, одетого в набедренную повязку, за рулем доисторического «форда», в котором всякий раз сидели, развалясь, одна-две негритянки.

Инженер этот – важная птица: более двадцати лет назад он открыл богатые месторождения золота и до сих пор возглавляет их разработку.

В Англии у него жена, которой он посылает деньги на жизнь. Сам он за все время ни разу не наведывался в Европу.

Как бы ни пекло солнце, он разгуливает с непокрытой головой: в каждой деревушке в радиусе ста километров у него есть хижина. В каждой хижине живут три-четыре туземки, к которым он поочередно наведывается.

Он не бывает в клубе. Не желает видеть белых. Не знает, сколько у него детей…

Он очень богат…

В Убанки я встретил еще одного человека, француза – в настоящее время он владеет землей, по площади, равной трем или четырем департаментам. Он из Бельвиля, работал там простым механиком.

На его фирму трудятся тысячи негров, десятки белых.

А сам он, старый и немощный – ему ампутировали ногу, – не вылезает из коляски мотоцикла; в сопровождении трех негров он с хлыстом в руке разъезжает из селения в селение и присматривает за работниками.

Впрочем, я мог бы рассказать вам не меньше, а то и больше историй о людях, которые приезжали в Париж, Лондон или Нью-Йорк, не имея за душой ни гроша, а теперь они – пивные, сигарные или автомобильные короли.

Везде бывают приключения, и всюду есть свои неудачники. Точно так же, повторяю, повсюду есть жандармы и финансовые инспекторы.

Несколько месяцев назад, когда я был на Галапагосских островах, в руки мне попали бумаги доктора Риттера, который умер там вскоре после исчезновения баронессы Вагнер и Филипсона.

«… И это доказывает, – так заключает Риттер свои мемуары, – что человеку не годится жить на заколдованных островах и сама их природа обороняется против его затей…»

Что собиралась делать баронесса на Галапагосских островах? Открыть отель для миллионеров!

Разумеется, она прогорела.

На что надеялся Риттер, возомнивший себя мудрецом? Жить в саду, гулять нагишом и ничего не делать – только размышлять над философскими вопросами. Он потерпел неудачу.

Такова история всех авантюристов, которых я упомянул, и сотен других, чьи горести мне известны, – все они прошли через одни и те же фазы.

Одни пускаются в бегство от цивилизации, воображая, будто есть края, где можно жить без забот, не считаясь с людьми и их нуждами, законами, требованиями.

Когда у них требуют сорок франков на содержание собаки, или разрешение на ношение оружия, или прямой налог – они не в силах опомниться от удивления. Еще больше удивляются они, обнаружив, что прокормиться бананами и таро невозможно!

И в то же время негодуют, когда, захворав, узнают, что ближайший врач находится в пятистах километрах, а то и дальше.

Другие, истинные авантюристы, уезжают, поставив перед собой цель за несколько лет нажить состояние, но повсюду – и в Тихом океане, и в Южной Африке, и на экваторе – сталкиваются с сотнями конкурентов, а главное, с могущественными компаниями, которые подминают их под себя.

Вы скажете мне, что это просто-напросто борьба за жизнь, и будете правы. Она происходит и в Париже, но там на случай хандры есть освещенные кафе, кинотеатры, возможность потолкаться в толпе, беззаботные весенние вечера, улыбки встречных девушек…

А в тропиках вас немилосердно жжет солнце, подстерегают сотни болезней, изнуряет неизбежная анемия и вдобавок мучают всякие мерзкие твари.

Молодой человек, приехавший в Париж в надежде стать министром или банкиром и потерпевший неудачу, имеет возможность прожить достойную жизнь в должности курьера или кондуктора автобуса.

Тот же, кто прибыл на острова Тихого океана или в Экваториальную Африку, уповая на то, что в пять лет заработает десять миллионов, не имеет иного выхода, кроме как вступить в великое братство неудачников!

Я встречал счастливых людей. В глубине Конго есть у меня один друг, в один прекрасный день он получил небольшое наследство, уехал и за триста километров от человеческого жилья устроил образцовую плантацию. Он там единственный белый и живет в окружении трех или четырех сотен негров. Вместо тракторов у него слоны. Он выращивает большой урожай кофе. Построил больницу, где лечит своих работников и принимает роды у негритянок.

Но как-то вечером, когда мы ужинали у него на веранде, он признался мне, что еле-еле сводит концы с концами и ради того, чтобы позволить себе путешествие в Европу, ему придется пять-шесть лет экономить.

Знал я и других… Взять, к примеру, уроженца Марселя, шестидесяти пяти лет, у него толстая белокурая жена и двое взрослых сыновей.

Он двадцать пять лет жил в Китае и занимался торговлей, а потом захотел поселиться на покое в загородном домике в Экс-ан-Провансе. И что бы вы думали? Этот чистокровный южанин не сумел заново приспособиться к европейскому образу жизни. И снова уехал – на сей раз в Новую Каледонию.

Я уверен, что ему там будет хорошо: во-первых, у него есть деньги, а во-вторых, он непритязателен.

Он не мечтает найти клад. Он просто хочет жить потихоньку своим трудом.

Вот главное, о чем я хотел сказать и о чем, по-моему, необходимо сказать, – прошли те времена, когда мир был безбрежен. Мир стал чересчур тесен, и теперь как в Африке, так и в Азии, как на островах Тихого океана, так и в пампе авантюрист чувствует себя зажатым в тесные рамки.

Жандарм и финансовый инспектор!

Все прочее – литература, причем дурная, потому что из-за нее коверкают себе судьбу славные парни, достойные лучшей участи.

Вы, например, много наслушались о ловле жемчуга? Я был в тех местах. Посетил атоллы, где ныряют искатели жемчуга. У острова, который принадлежит моему другу Р., есть место, где ловят жемчуг.

– Должно быть, это дело приносит неслыханный доход, – заметил я.

Он улыбнулся.

– Во-первых, – сказал он, – ловли жемчуга вообще не существует. Никто не занимается добычей жемчуга, ни туземцы, ни белые, – и пояснил, видя мою растерянность: – Добывают перламутр, то есть раковины. Перламутр стоит столько-то за тонну, он должен окупить расходы и прокормить ныряльщика. Но бывает, что в раковине оказывается жемчужина…

В этом, по-моему, вся философия приключения. Найдешь жемчужину – получишь нежданный барыш. А если раз в несколько лет случай посылает вам жемчужину редкой красоты – это уже, пожалуй, состояние. Но никто не ищет редких жемчужин, да и вообще жемчуга. Добывают перламутр!

Расскажу в качестве примера про старого негра с Жемчужных островов, принадлежащих республике Панама.

Ему шестьдесят, у него четыре баркаса; как-то, принимая важного гостя-англичанина, он объявил:

– Я еще ни разу не нашел дорогой жемчужины. Ну, а если найду, вот увидите, подарю английской королеве, мне-то она не нужна.

Случилось так, что несколько месяцев спустя он нашел уникальную жемчужину, которая была оценена в несколько миллионов.

И старый негр сдержал слово! Ныне жемчужина находится в Лондоне, в сейфе Короны. Негр получил орден. Он по-прежнему добывает перламутр.