Однажды мистер Грешэм явился на работу немного раньше обычного и обнаружил меня распростертым ниц на холодной могильной плите. Я держал в своих объятиях окоченевший обнаженный труп со следами разложения на теле и был погружен в глубокий сладострастный сон. Хозяин растормошил меня, и, очнувшись от своих непристойных грез, я увидел, что в глазах его сквозит брезгливость пополам с состраданием. В вежливой, но категоричной форме он заявил мне, что я должен найти себе другое место работы, что нервы мои расшатаны, и я нуждаюсь в длительном отдыхе от тех неприятных обязанностей, с которыми связан этот род деятельности, и что моя юношеская впечатлительность не выдержала мрачной атмосферы, окружающей кладбищенский ритуал. Глупец, он даже не догадывался о той предосудительной страсти, которая одна только и помогала мне преодолеть мою врожденную немощь! Я был не настолько глуп, чтобы не видеть, что любые возражения только укрепят его уверенность в моем потенциальном сумасшествии. Безопаснее было уйти добровольно, нежели давать повод к отысканию истинных мотивов моего поведения.

С тех пор я более не смел подолгу задерживаться на одном и том же месте — из опасения, что какой-нибудь из моих поступков станет достоянием гласности, и тогда враждебный мир узнает мою тайну. Я кочевал по городам и весям, работал в моргах, на кладбищах, как-то раз даже в крематории — одним словом, везде, где мне только предоставлялась возможность находиться рядом с мертвецами, которых я так боготворил.

Потом разразилась мировая война. Я ушел на фронт одним из первых, вернулся одним из последних. Четыре года кровавого ада, тошнотворного смрада разрытых дождями траншей, оглушительной канонады обезумевших орудий, многоголосого гула язвящих пуль, гигантских фонтанов дымящейся крови, смертоносного дыма газовых атак, причудливых груд исковерканных тел… четыре года небесного блаженства!

В каждом блудном сыне живет неосознанная тяга к возвращению в те места, где он провел детские годы, и через несколько месяцев я уже петлял по знакомым с детства улочкам Фэнхэма. Ряды ветхих, убогих лачуг, давно покинутых жильцами, тянулись по обе стороны дороги, отражая тот общий упадок, в который пришел городок за последнее время. Лишь в нескольких домах еще дымились очаги, и среди них был тот, что я некогда называл родным. Проезд, заросший травой и лопухами, пустые глазницы окон и простирающийся за домом запущенный сад — все это служило немым подтверждением сведений, добытых мною путем осторожных расспросов и заключавшихся в том, что ныне под этим кровом ютится семья одного горького пьяницы, еле сводящего концы с концами за счет поденной работы, которую ему дают соседи из жалости к его забитой супруге и хилому, недоразвитому ребенку. В общем, та романтическая дымка, что окутывала мои воспоминания о Фэнхэме, рассеялась без следа, и под влиянием минутного порыва — порыва глупого и сумасбродного — я направил свои стопы в Байборо.

И здесь годы сделали свое дело, но только в обратном смысле. Тот небольшой город, каким я его запомнил, вырос почти вдвое, и это при том, что война лишила его немалой части трудоспособного населения. Помимо моей воли ноги привели меня к месту моей бывшей работы. Корпорация по-прежнему существовала, только на табличке над дверью значилось другое имя, ибо в то время, как жизнь моих молодых сограждан разыгрывалась на кону за океаном, эпидемия гриппа недвусмысленно заявила свои права на мистера Грешэма. Поддавшись минутному настроению, предопределившему мою дальнейшую судьбу, я предложил свои услуги новому хозяину. Упоминая о своей службе под началом мистера Грешэма, я трясся от волнения, но все мои опасения оказались беспочвенными, ибо тайна моего неэтичного поведения ушла в небытие вместе с моим покойным работодателем. Как нарочно, у них имелась одна вакансия, и меня тут же восстановили в должности. Едва я приступил к работе, как меня одолели навязчивые воспоминания о моих нечестивых ночных вылазках, а заодно с ними и страстное желание заново испытать те недозволенные удовольствия. Отбросив всякое благоразумие, я возобновил свои кровавые оргии. И снова бульварные листки нашли себе богатый материал в смаковании гнусных подробностей моих преступлений, сопоставляя их с неделями кровавого кошмара, державшими в страхе город много лет тому назад. И снова полиция расставила повсюду свои капканы, но лишь для того, чтобы поймать в них воздух.

Изнывая от жажды по тлетворному нектару мертвецов, сгорая от диких, противоестественных желаний, я стал сокращать перерывы между своими богомерзкими подвигами. Я понимал, что хожу по краю пропасти, но демоническое вожделение не выпускало меня из своих когтей, подталкивая на все новые и новые злодейства.

Между тем мой рассудок, притупленный беспрестанными позывами неистовой страсти, перестал реагировать на все внешние раздражители. Те мелочи, учитывать которые необходимо всякому, кто встает на путь преступления, начали ускользать от моего внимания. Не знаю, где и как, но, видимо, я оставил после себя какой-то слабый след, какую-то незначительную улику, и хотя этого, конечно, было недостаточно, чтобы был выдан ордер на мой арест, но все же подозрение пало на меня основательно. Я кожей чувствовал начавшуюся слежку, однако ничего не мог поделать с растущей потребностью в новых мертвецах для освежения своего изнемогающего духа.

В ту роковую ночь, когда я священнодействовал над телом очередной жертвы, крепко стискивая в руке еще не просохшее от крови лезвие, за дверью раздался пронзительный полицейский свисток. Одним натренированным движением я сложил бритву и сунул ее в карман плаща. По двери забарабанили дубинки. Взяв стул, я что было силы хватил им по оконному стеклу, благодаря судьбу за то, что выбрал для совершения преступления один из самых дешевых кварталов. В тот момент, когда синие мундиры ворвались в комнату через выломанную дверь, я спрыгнул в темноту ночного переулка. Я мчался по тускло освещенным улочкам, перелезая через шаткие изгороди, пробегая грязными подворотнями, минуя приземистые обшарпанные домики. Спасительная мысль о заболоченной лесистой местности, что начиналась за чертой города и простиралась на добрые полсотни миль, доходя аж до фэнхэмских окраин, сразу пришла мне в голову. Если бы мне удалось добраться до нее, я бы на время оказался в безопасности. Еще не рассвело, как я уже несся очертя голову по этой безотрадной пустоши, спотыкаясь о гнилые корни полумертвых деревьев, которые протягивали ко мне свои голые ветви — гротескное подобие человеческих рук, — словно пытаясь завлечь меня в свои лицемерные объятия и тем самым обречь на верную гибель.

Должно быть, незрелые отпрыски тех нечестивых богов, к которым я обращался со своими безбожными молитвами, направляли мои шаги по этим гибельным трясинам. Лишь неделю спустя, грязный, оборванный и худой, я приблизился к Фэнхэму и затаился в лесу, что начинался в миле от него. Пока что я ушел от погони, и все же я не смел обнаруживать себя, поскольку по радио наверняка уже был передан приказ о моем аресте. В то же время я втайне надеялся, что мне удалось сбить полицейских ищеек со следа. После той первой безумной ночи я не слышал поблизости ни звука шагов, ни треска кустов или сучьев. Возможно, они решили, что мой труп уже лежит в каком-нибудь стоячем омуте или покоится на дне трясины.

Дикие приступы голода терзали мои внутренности, горло пересохло и воспалилось от жажды. Но куда хуже были те муки, что испытывала моя душа, изголодавшаяся по близости мертвецов. От одного воспоминания о них мои ноздри начинали сладострастно подрагивать. Отныне я не имел права тешить себя мыслью о том, что это непереносимое томление было простым капризом воспаленного воображения. Я знал, что оно было неотъемлемой частью самой жизни, что без него я бы сгорел, как свеча. Итак, передо мною стояла задача — во что бы то ни стало удовлетворить свой проклятый аппетит. Собрав все оставшиеся силы, невзирая на то, что всякое мое передвижение было сопряжено с большим риском, я отправился на разведку. Крадясь вдоль заборов, словно тать, я заново испытал то ощущение, будто мною руководит какой-то невидимый союзник Сатаны. Но даже моя закосневшая в грехе душа на мгновение взбунтовалась, когда я очутился перед родным домом, местом моего юношеского затворничества.

Волнующие воспоминания вскоре улеглись, и их место заняло страстное, непреодолимое желание. За этими старыми стенами меня ждала богатая пожива. Приподняв один из ветхих ставней, я перелез через подоконник. Минуту я стоял, зорко всматриваясь в темноту и до боли напрягая слух. Мои мышцы натянулись, как струны. В доме было тихо, и это придало мне смелости. Ступая мягко, как кошка, я пробирался по знакомым комнатам, пока не услышал тяжелый храп — там, откуда он раздавался, должны были прекратиться мои страдания. Перед тем, как толкнуть дверь спальни, я позволил себе сладострастный вздох. А потом я метнулся, как пантера, к бесчувственному телу пьяницы, развалившемуся на кровати в неудобной позе. Но где же жена и ребенок? Впрочем, ими я займусь после. И мои цепкие пальцы потянулись к горлу спящего… Спустя несколько часов я снова был в бегах, но на этот раз я был полон сил, а те трое, в ком я почерпнул эти силы, спали вечным сном. Лишь с первыми лучами солнца до меня дошло, что в стремлении добыть себе облегчение любой ценой я поступил слишком опрометчиво. К этому времени трупы, вероятно, были уже обнаружены, и даже самые бестолковые из полицейских наверняка догадаются связать происшедшую трагедию с моим бегством из соседнего города. Кроме того, в первый раз за все время я был так неосторожен, что оставил по крайней мере одно бесспорное доказательство своей причастности к преступлению, а именно — отпечатки пальцев на горле жертв. Весь день меня трясло мелкой дрожью. Обычный хруст ветки под ногой заставлял меня думать Бог весть что. В ту же ночь, дождавшись наступления темноты, я обогнул Фэнхэм по задворкам и подался в леса, расположенные по другую сторону города. А незадолго до рассвета поступил первый тревожный сигнал, возвестивший о возобновлении преследования — отдаленное тявканье гончих.

Всю ночь я шел, не сбавляя шага, так что под утро мои силы вновь были на исходе. В полдень я ощутил очередной настойчивый позыв пагубной страсти и понял, что упаду на полдороге, если еще раз не испытаю то волшебное опьянение, которое приходило ко мне лишь вблизи от любимых мною мертвецов. До сих пор я шел в обход. Если теперь я пойду прямо, то к полуночи тропинка выведет меня к тому самому кладбищу, куда много лет назад я проводил в последний путь своих родителей. Моя единственная надежда состояла в том, чтобы достичь этой цели прежде, чем меня схватят. Обратившись с немой мольбой к тем духам зла, которые распоряжались моей судьбой, я поплелся к своему последнему прибежищу.

Боже! Неужели с тех пор минуло всего лишь двенадцать часов? Каждый из них показался мне вечностью. Но зато я щедро вознагражден! Зловоние и смрад, исходящие от этого заброшенного кладбища, нежат и ласкают мою исстрадавшуюся душу.

Первые полоски рассвета окрашивают небосвод в серый цвет. Они идут! Я слышу, как лают их собаки! Еще несколько минут, и меня схватят, чтобы навеки упрятать в темницу, где я проведу остаток своих дней, изнывая от неудовлетворенных желаний, пока не окажусь рядом с теми, кого так люблю.

Но им не взять меня! Путь к избавлению открыт! Может быть, это можно назвать малодушным выходом, но все же он лучше, чем бесконечные месяцы томления и невыразимых мук. Я оставляю эти записки в надежде на то, что кто-нибудь прочтет их и поймет, почему я сделал такой выбор.

Бритва! Я не вспоминал о ней со дня своего бегства из Байборо! Ее обагренное кровью лезвие так заманчиво мерцает в тускнеющем свете тонкорогого месяца! Один взмах по левому запястью, и я свободен…

Брызги теплой, свежей крови падают на потемневшие от времени плиты, растекаясь по ним причудливыми узорами… Полчища духов роятся над зловонными могилами… Они делают мне знаки… Эфирные фрагменты не сочиненных мелодий сливаются в божественном крещендо… Далекие звезды выделывают хмельные па под этот демонический аккомпанемент… Тысячи крошечных молоточков колотят вразнобой по наковальням у меня в голове… Хмурые призраки загубленных душ проходят предо мною мнимо-торжественным маршем… Жалящие языки невидимого пламени выжигают каинову печать на моей истомленной душе… Я… не могу… больше… писать…