– Я договорился о встрече с мистером Бамберли, – сказал Майкл и посмотрел на настенные часы. – Хотя, как вижу, я приехал на несколько минут раньше.
– О, вы, должно быть, капитан Адвоусон! – произнесла девушка-секретарь; произнесла громко, но не сказать чтобы отчетливо – в ее голосе сквозила явная хрипотца. На уголке ее стола лежала открытая коробочка пастилок для больного горла, а в воздухе витал легкий запах ментола.
– Присядьте, прошу вас, – сказала секретарша. – Я доложу мистеру Бамберли, что вы приехали. Позволите взять вашу маску?
– Благодарю! – ответил Адвоусон и, отстегнув ремешок, протянул секретарше свою маску, которую та аккуратно поместила на вешалке, рядом с десятком уже висящих там масок.
Подойдя к креслу, на которое указала ему секретарша, Майкл обернулся и посмотрел на нее, на что девушка улыбнулась, решив, что он отметил, насколько она хорошенькая. Но дело было не в том: секретарша была одного типа с той медсестрой из Ношри, Люси Рэмидж, – тот же тон волос, тот же общий контур черт лица. Только эта была чуть более пухлой, а у той были темные круги под глазами.
По приезду в Нью-Йорк Майкл виделся с Люси еще пару раз: один раз – вживую, в здании ООН, и второй раз – по телевизору, где Люси принимала участие в шоу, которое вела женщина по имени Петронелла Пейдж. Люси сидела, спокойная как мертвец, и монотонным, негромким голосом повествовала о жутких страданиях жителей Ношри, абсолютно нечувствительная к самым едким колкостям со стороны ведущей, которая все пыталась прервать ее, но никак не могла. Слова Люси падали, как снег, одно за другим и постепенно складывались в сугроб ужаса и отчаяния, и камеры, уставившиеся на аудиторию, не успели отвернуться, когда какая-то девица во втором ряду вдруг, всхлипнув, потеряла сознание и сползла со своего кресла.
Когда же Люси вновь заговорила о последовательном геноциде, редактор врубил рекламные ролики.
Так кто же, все-таки, отравил «нутрипон»? Кто-то, вероятно, хотел подорвать доверие к западным программам помощи, тайно открыл картонные контейнеры, спрыснул содержимое ядом и вновь запечатал. Хотя доктор Дюваль говорит, что эта версия не соответствует характеру распределения яда в образчиках продукта, которые он исследовал…
И сколько времени еще продлится это чертово расследование? Более всего Майклу хотелось домой, но у него был приказ оставаться здесь, в Нью-Йорке, пока межгосударственная группа юристов, анализирующих все представленные свидетельства, не закончит работу и не оформит свой доклад. Майкл надеялся, что ему удастся дождаться.
Он осторожно потрогал ссадину на правой челюсти. С неделю назад он заглянул на вечеринку в шести кварталах от своего отеля и был достаточно неосторожен, чтобы отказаться от такси и пойти домой пешком. Было уже за полночь, и кто-то прыгнул на него из темноты с дубинкой. Слава богу, он отделался только ссадиной.
Через два дня после того, как Майкл приехал в Нью-Йорк, у него разыгрался конъюнктивит, и в результате ему пришлось ходить с черной пиратской повязкой на глазу. Потом ему посоветовали сбрить бороду, потому что полиции не нравятся бородачи. Он побрился, но небольшой порез на челюсти – расположившийся симметрично ссадине – воспалился, потому что, как его уверяли, он побрился с простой водой из крана. Все, с кем он имел дело в Нью-Йорке, пользовались электробритвами, а продавец в магазине, где он покупал крем для бритья, настоятельно советовал ему взять антибактерицидный, от чего Майкл отказался, так как решил, что тот просто хочет развести его на дорогую покупку.
Теперь порез превратился в небольшой нарыв с противной белой головкой. Пока его защищает пластырь, но со временем придется прибегнуть к ланцету.
Кошмар! Но разве ему не говорили, что от этих вещей здесь страдают все приезжие? Местные, естественно, уже выработали иммунитет; те же, чье место жительства отстоит от Нью-Йорка хотя бы на сотню миль, страдают.
Да и местные-то не очень счастливы! На одной из вечеринок, которые он обязан был посещать по дипломатическому протоколу, Майкл встретил девушку лет двадцати с небольшим, темноволосую и с хорошей фигурой, которая была в стельку пьяна, несмотря на то что вечеринка началась меньше часа назад. Она отчаянно нуждалась в жилетке, чтобы как следует выплакаться, и подвернулся Майкл, который из вежливости, а может, и от скуки, позволил ей приникнуть к своей груди. Девушка работала в ООН в качестве секретаря, поскольку, как она думала, сможет таким образом хоть как-то сделать этот мир лучше. Но вскоре, поработав немного на этом благородном поприще, она уверилась в бессмысленности своих намерений. Жених, с которым она была знакома с колледжа, узнав, где она работает, бросил бедняжку. И он был не единственным из тех, кто предпочел расстаться с нею, когда она открывала им место своей работы: один за другим от нее отвернулись все ее друзья и подруги, и единственной формой общения для нее стали эти бесконечные коктейль-вечеринки, где люди из разных стран, напрягая голоса, изо всех сил старались неправильно понять друг друга.
– Но мы все застряли в этой грязной яме, – говорила она, постоянно срываясь на рыдания. – И единственные люди, которые тебя понимают, – это не те люди. То есть не те, с кем ты хотела бы подружиться. На днях я встретила парня из Уругвая. Фернандо Арри… не помню! Слышал, что с ним случилось?
Майкл отрицательно покачал головой.
– Он отправился туда, где живут все уругвайцы. Ты же знаешь, им нельзя жить на Манхэттене, и они кучкуются в квартале возле отеля «Плаза», принадлежащего ООН. И шел дождь, и четверо местных, которые притворялись, что прячутся от дождя под навесом, напали на него. Отбили ему яйца и выбили зубы.
– О господи! – сказал Майкл. – А как же полиция?
– Полиция! – воскликнула пьяная девушка. – Так это и была полиция. Потом на его физиономии нашли отпечатки полицейских подошв.
И в этот момент, словно по мановению волшебной палочки, девица протрезвела (вечеринка закончилась) и сказала:
– Спасибо, что выслушали мою пьяную болтовню! Наконец-то я нашла человека, который отнесся ко мне серьезно. Сколько я об этом мечтала! Можно накормить вас обедом? Вы это заслужили.
Майкл колебался, и тогда она сказала:
– Я знаю здесь чудесный ресторан, где все еще подают настоящую еду.
На эту наживку Майкл не мог не клюнуть. Все, что он ел здесь до этого, напоминало пластик и жеваную бумагу.
Обед был действительно хорош, хотя и удивляло то, что такие обычные для Ирландии вещи, как ветчина и сельдь, предназначались, как гласило меню, для «гурманов». За столом спутница Майкла говорила тихо и разумно, но об ужасных вещах. О своей старшей сестре, которая жила в Нью-Йорке и рискнула родить здесь двоих детей; дети развивались так медленно, что старший начал читать только в девять лет. О цветах, которые она пыталась вырастить на подоконнике своей квартиры и которые побурели и осыпались через неделю. О стоимости медицинской страховки. О попрошайке, который стоял, прислонившись к стене и задыхающимся голосом просил у прохожих четвертак на кислород. О дожде, который оставлял дыры на колготках и белье, если их неосторожно вывесить на улицу. Майкл уже имел удовольствие познакомиться с нью-йоркскими дождями, один из которых полностью испортил ему комплект формы. Правда, нет худа без добра – он переоделся в гражданское платье.
А потом, когда он отвез ее домой на такси, она сказала на пороге:
– Мне хотелось бы пригласить вас к себе и заняться любовью. Но лучше в следующий раз. Мне нужна еще одна неделя, тогда все будет безопасно.
Она что, пользуется календарным методом контрацепции?
Нет, все было проще.
Какая у нас нынче самая распространенная болезнь после кори?
– Капитан Адвоусон!
Он встал и прошел в дверь, которую секретарша, улыбнувшись, открыла перед ним.
Офис Бамберли был как две капли воды похож на прочие помещения, которые Майкл видел с того момента, как приехал в Америку: главное – защита от внешнего мира. Окна открывать нельзя. Воздух кондиционирован и пронизан ароматами. Картины – сплошь оригиналы, но ничего запоминающегося. Много современной аппаратуры. Встроенный бар с распахнутыми дверцами. И ни одной книги.
Сколько еще времени пройдет, подумал Майкл, прежде чем он сойдет с ума в тоске по свежему атлантическому бризу, который своим дыханием нежно ласкает сливочно-золотистые поля молодого дрока?
Мистер Бамберли, приветливо протянувший Майклу руку, был в офисе не один. С ним были худощавый Джерри Торн, которого доктор встречал на расследовании, проводимом ООН, и толстяк Мозес Гринбрайер, главный бухгалтер треста, которым управлял хозяин офиса. Торн выглядел несколько отрешенно. Майкл пожал всем руки, отказался от сигары, но согласился на каплю ирландского виски, который, как он догадался, доставили в его честь.
– Итак, – начал было Бамберли, как только акт приветствий завершился. Похоже, он не вполне владел ситуацией, отчего постоянно смотрел умоляюще в сторону Гринбрайера, который осторожно покашливал. Что было ошибкой, поскольку уже в следующее мгновение его настиг настоящий кашель, со свистом и хрипотой. Задыхаясь, Гринбрайер схватился за бумажные салфетки и ингалятор, который он, нажав на клапан, направил себе в рот. Наконец он оправился, извинился и после краткой паузы начал:
– Итак, капитан, – сказал он, – я надеюсь, вы догадались, почему мы попросили вас уделить нам малую толику вашего драгоценного времени. Наше положение хуже некуда. Ферма в Колорадо, как вы знаете, закрыта, и персонал должен быть уволен…
– А голодающие лишены того, что дало бы им жизнь и спасло от смерти, – ворвался в разговор Бамберли.
– Мне очень жаль, что приходится это говорить, – сказал Майкл со вздохом, – но в Ношри я видел людей, для которых смерть была бы предпочтительней.
Наступило неловкое молчание.
– Возможно, – продолжил наконец Гринбрайер. – Но факт остается фактом: продукт фермы Бамберли спас тысячи, а может быть, уже и миллионы жизней, и саботаж в отношении одной лишь партии не может стать основанием для остановки нашей работы. А если эти чертовы «Тупамарос» будут настаивать на своих обвинениях, вне зависимости от того, что скажет официальный отчет, это может случиться.
– Вы же слышали, что они говорят про Гондурас, не так ли? – сказал Бамберли. – И это все ложь! Дьявольская ложь! Они сделают все, чтобы оклеветать нашу страну!
Майкл впервые слышал, что будто бы «нутрипон», отправленный в Гондурас, был отравлен тем же способом, что и тот, что попал в Ношри. Внутри ООН такая информация циркулировала, а за ее пределами – нет. Уругвайцы сделали официальный запрос и потребовали, чтобы в Гондурас отправилась независимая группа экспертов, но ООН пока не предприняла никаких шагов. Адвоусон ждал, что на это событие отзовутся телевизионщики или хоть какие-нибудь из выживших в Нью-Йорке газет, но, к его удивлению, журналистами история была проигнорирована. За пару лет до этих событий Майкл встретил дома, в Ирландии, одного из своих знакомых, который вернулся из Америки, и тот поведал доктору, что американская пресса следует в своей работе знаменитому постулату Президента: «Если газеты хотят добра для себя, они будут печатать только то, что хорошо для Америки». Адвоусон не верил в то, что цинизм может достигать таких высот. Он все еще надеялся на то, что журналисты будут следовать не политической конъюнктуре, а принципам профессиональной этики. Но с каждым днем все становилось только хуже.
– Если исходить из того, что я слышал во время расследования, – сказал Майкл, – то «нутрипон», посланный в Гондурас, был изготовлен и упакован в то же самое время, что и африканский.
– Да, и следующий шаг, который предпримут «Тупамарос», – вмешался Гринбрайер, – будет таков, что они сами добавят яд в нашу продукцию и скажут, что отравленный «нутрипон» был найден, скажем, в Сан-Паулу. Но если это так, почему мы целый месяц ничего не слышали? Почему врачи Гондураса ничего не сообщали о массовых психозах, подобных тому, что случился в Ношри? И почему криминалисты дали заключение о том, что «нутрипон» на наших складах абсолютно безопасен, хотя партия, которую они проверяли, шла по линии непосредственно после того, как мы изготовили то, что отправляли в Ношри и Гондурас?
– Именно это и пытается выяснить расследование, – сказал Майкл. – Вырисовываются два варианта: либо кто-то намеренно добавил яд в чаны, где готовится «нутрипон», а вы отрицаете это как невозможное событие, либо естественный грибок, подобный спорынье, как-то попал в ваши дрожжи.
– Это, как мне кажется, самое приемлемое объяснение, – сказал Бамберли, пожимая плечами. – Но тогда в том, что произошло, нет нашей вины, а нам остается лишь предпринять шаги, чтобы в будущем избежать того, что произошло, а также выплатить компенсацию тем, кто пострадал.
– И, следуя этому плану, – сказал Гринбрайер, – мы уже устанавливаем новую систему очистки воздуха. Фирма, которая у нас работает, ставит фильтры, полностью препятствующие проникновению микроорганизмов в атмосферу предприятий. Думаю, вы согласитесь, что их работа отвечает самым высоким стандартам.
– Надеюсь, – ответил Майкл сухо. – Но стандарты хороши только тогда, когда им следуют люди. Я был свидетелем того, как маленький мальчик умер от гангрены в больнице, где придерживались самых высоких санитарных стандартов. Его врач, осматривая рану на ноге, просто забыл надеть повязку и своим дыханием занес в рану в высшей степени резистентный стафилококк. Вот так!
Вновь наступила пауза, на этот раз еще более неловкая. Пока она тянулась, Майкл про себя решил, что Мозес Гринбрайер ему не нравится. По поводу Джерри Торна сходное решение он принял несколько раньше.
А почему бы и нет? Он стал осознавать и основания этого решения. Могут ли нравиться богачи-жиробасы, еще больше жиреющие на благотворительности? Майклу, выросшему в католической среде (хотя он более и не был верующим), эти люди казались римскими папами из клана Борджиа.
– Естественно, мы сделаем все, чтобы в будущем избежать недосмотра, – сказал наконец Гринбрайер. – Но главное, о чем мы хотели поговорить, состоит вот в чем. Ясно, что, прежде чем вновь запустить ферму, нужно, чтобы результаты ее переоборудования оценила некая незаинтересованная сторона. Мы вряд ли сможем просить об этом людей из ООН – любое «вмешательство ООН», как они говорят, во внутренние проблемы США вызовет жуткий протест. С другой стороны, в нашей стране все питают огромную симпатию, даже, я бы сказал, любовь к Ирландии, а потому мы решили пригласить вас…
Гринбрайер успел проговорить эти слова, и в этот момент здание сотряс мощный удар, словно его пнул великан в тысячу футов ростом, – окна, не рассчитанные на то, чтобы их открывали, разлетелись тысячами сверкающих осколков, через открывшиеся оконные проемы влетел уличный воздух, способный вывернуть наизнанку даже самый крепкий желудок, а сверху на пол комнаты и стоящую мебель рухнул потолок.
За несколько минут до этого автомобиль с намалеванными на дверцах черепом и костями был в нарушение всех дорожных правил припаркован напротив здания, где находился офис Бамберли. Водитель с маской на лице (на тротуаре все были в масках!) вышел из машины и быстрым шагом направился в ближайшую аптеку. Патрульный, стоявший на противоположной стороне улицы, даже не обратил на машину особого внимания – трейниты повсюду малюют свои дурацкие символы, в том числе и на своих машинах. А если этот парень так спешит в аптеку, значит, у него что-то болит. И все-таки, подумал патрульный, нужно будет сделать ему замечание за неправильную парковку.
Но трейнит так и не появился. Пройдя аптеку насквозь, он вышел с другой стороны и затерялся во внутренностях Центрального вокзала еще до того, как в багажнике его машины сработал взрыватель и с оглушительным грохотом сдетонировали пятьдесят динамитных шашек.