Возле нашего дома появилась афиша, такая красивая и яркая, что мимо неё невозможно было пройти равнодушно. На ней были нарисованы разнообразные птицы и написано: «Показ певчих птиц». И я сразу решил, что обязательно схожу посмотрю, что это за новости такие.

И в воскресенье, часа в два, я собрался, оделся и позвонил Мишке, чтобы и его захватить с собой. Но Мишка проворчал, что у него двойка по арифметике, это раз, и новая книжка про шпионов, это два.

Тогда я решил отправиться сам. Мама меня отпустила охотно, потому что я ей мешал убирать, и я поехал. Певчих птиц показывали на Сельскохозяйственной выставке, и я туда легко добрался на метро. У касс почти никого не было, и я протянул в окошко двадцать копеек, но кассирша дала мне билет и вернула десять копеек обратно, за то, что я школьник. Это мне ужасно понравилось. Получилось, как будто мне платят за то, что я учусь в третьем классе — десять копеек с билета! Это здорово! Это просто прекрасно! У меня десять копеек осталось! А я и не знал про такую скидку! Теперь, пожалуй, мне надо будет почаще ходить на разные выставки и показы! Ведь так можно и на фотоаппарат накопить! Например, если аппаратик стоит сорок рублей, то мне, очень просто, надо сходить на четыреста выставок — и будет фотоаппарат! Это меня очень развеселило, и я шёл к птицам в самом лучшем настроении. Вокруг стояли разные дома, то похожие на терема, то на дворцы, а то и вовсе ни на что не похожие. Это все были павильоны выставки.

Тут же некоторые папы и мамы катали своих ребят на тройках, потому что в это время здесь происходил «Праздник зимы», и было катание на лошадях и оленях. Жалко только очередь на катание была чересчур длинная. Я, хотя и постоял в ней немного, но быстро сообразил, что так я прокачусь только недельки через полторы, а мне уж очень хотелось посмотреть певчих птиц. Поэтому я помахал рукой оленям и лошадям и пошёл дальше. А около павильона, на котором было написано «Электроника», я устал. Тогда я спросил у проходящей девушки:

— Скажите, пожалуйста, далеко ещё до певчих птиц?

Она показала рукой:

— А вот, рядом, видишь павильон? Там твои птицы. Иди скорей.

И я пошёл. Как только я открыл дверь, я понял, что не зря приехал сюда. Вокруг меня, по стенам, со всех четырёх сторон, чуть ли не до потолка, одна на другой, как кубики, стояли маленькие клеточки. И в каждой клеточке жила птичка. И они все вместе пели. Хором. Но каждая своё. Кто «чирик-чирик», кто «фью-фить-фью», кто «чеки-щёлк», а кто и «пи-пи-пи». И всё вместе было похоже на наш класс утром, до прихода Раисы Ивановны, мы тогда тоже галдим, всякий на свой лад. И потом, эти птицы были такие красивые, что я себе даже представить такого не мог. Я близко таких ещё не видел. Близко я видел только воробьёв. Воробьи, конечно, очень красивые и симпатичные, ничего не скажешь, но тут собрались просто какие-то невиданные чудеса. Например, тут был снегирь. Важный, сытый, круглый. Тут же были и крючконосые клесты, и щекастые синички, и славочки. Иволга тоже была, крупная и зелёная, как болото, и чёрные дрозды.

И целый коридор занимали голуби. И они, хотя и не певчие, но их, видно, со всякими диковинками сюда поместили уж заодно. Потому что, если голубь якобин, так это не хуже любой другой по красоте. Он похож на астру и бывает разных цветов, белый, и лиловый, и коричневый. Удивленье. А монахи с чёрными хвостами! А драконы с жуткими глазами! А почтовые! Восторг!

И ещё из непевчих, но поразительных птиц, здесь, в большущих клетках, сидели две попки. То есть два попки. Или нет! Двое попок. Вот. Один был белый, большой, назывался «какаду». У него нос был, как консервный ножик-открывалка, а из темечка рос целый пучок зелёного луку. А второй был «кубинский амазон». Кубинский! Зелёный! А на груди красный галстук, как у пионера. Он всё время на меня смотрел, а я ему улыбался, чтобы он знал, что я ему друг. Но это всё ещё было не самое главное в этом замечательном павильоне. Дело в том, что там был небольшой угол, и, постепенно переходя от клетки к клетке, я добрался и туда, совершенно ещё не зная, что тут-то оно вот и есть, тут-то вот и хранится самое главное несметное сокровище.

Здесь стояли целые толпы народа. И люди отсюда никуда не отходили. И не шумели совсем, а стояли плотными рядами. И я, конечно, стал потихоньку пробираться сквозь толпу и постепенно пробился поближе к самому главному. Это были птички «амадины». Маленькие-маленькие, белые снежки с блестящими клюквенными клювиками и величиной с полпальца. Откуда они взялись? Они, наверное, нападали с неба. Они, наверное, были осадки, а потом ожили, вышли из сугробов и давай летать-гулять по нашим дворам и переулкам, перед окнами, и, наконец, впорхнули в этот павильон, и теперь устали, и сидят каждая в своём домике, отдыхают. А люди стоят перед ними целыми толпами, молча и недвижно, и любят их изо всех сил. Да, да. Все любят!

И тут одна тётенька с золотым зубом сказала ни с того, ни с сего:

— Ну, какие маленькие… Худые… Куда их…

И все на неё оглянулись сурово, а один дедушка ядовито проговорил:

— Конечно, курица, она толще…

И все опять сурово посмотрели на тётю, а она покраснела и ушла. И все мы молча стояли ещё долго-долго, и я всё не мог наглядеться на этих птиц. Они, видно, были с какого-то седьмого неба, из волшебной жизни, про которую писал Андерсен. Такие они были маленькие, слабые и нежные, но, видно, в том-то и была их сила, у маленьких и слабых, что мы стояли как вкопанные перед ними, все — и дети и даже взрослые. И, наверное, мы бы никогда отсюда не ушли, но в это время по радио чей-то голос сказал:

— Внимание! Сейчас в павильоне номер два будет проведен конкурс певчих кенарей, начало через десять минут! Просим перейти во второй павильон!

И дедушка, который отбрил тётку, сказал, словно встряхнувшись:

— Надо идти. Семёновских певцов послушаем. И Ушаковских тоже.

Он тронул меня за плечо:

— Пошли, мальчик…

Во втором павильоне был маленький зал, сцена и стулья. А на сцене, сбоку, стояла кафедра-трибунка для докладчика, а в центре стол, за который сразу уселись судьи птичьего пения. И я очень удивился, что дедушка, который отбрил тётку, сел в середине этого стола. Оказывается, он был тут главный, я не знаю, но все, кто садился с ним рядом, здоровались с ним за руку и вообще оказывали ему почёт. И когда всё утихло, этот дедушка сказал:

— Ну, Семёнов, давай, что ли…

И откуда-то вышел высокий человек с орденскими колодками на груди. Двенадцать штук наград. Я сосчитал. У него в руках был плоский чемодан. Он его открыл. В чемодане было полно маленьких клеток, и в них были канарейки. Он вынул одну клеточку, в ней прыгал жёлтенький лимон. Семёнов поставил эту клетку на кафедру-трибунку, и у Лимончика стал такой вид, как будто он и впрямь серьёзный докладчик, но раз до доклада у него есть ещё минут пять свободных, так он пока попрыгает. Все сохраняли тишину и ждали, когда Лимончик запоёт. Но он и не думал петь. Он всё прыгал и трепыхался. Кто-то сзади меня шепнул:

— Если через десять минут не запоёт, снимут с конкурса. Вот тебе и Семёнов.

А Лимончик всё прыгал туда-сюда, потом уже было решался, открывая клювик, но, словно дразнил всех нас, не начинал петь и снова прыгал по-всякому. Мне уже надоело его ждать, и я хотел уйти, но главный дедушка вдруг сказал, и опять ядовито:

— Ну, что, Семёнов, запоёт он когда-нибудь? Или стесняется? А может, он сегодня не в настроении?

Все засмеялись негромко, а на бедного Семёнова жалко было смотреть. Он весь вытянулся к своему Лимончику и стал вдруг ему тихонько так подсвистывать на букву С:

— Ссссс… Ссссс!!. Ссссс…

Лимончик внимательно к нему прислушался, посмотрел на него своим блестящим глазком, видно, узнал, раскрыл клюв, но снова раздумал и опять запрыгал, как ни в чём не бывало. Дедушка снова съехидничал:

— Он не в голосе…

От этих дедушкиных слов Семёнов чуть не заплакал. Он вынул спичку и стал скрести ею о коробок. Лимончик никак на это не отозвался. Чихать ему было на спичку. Тогда дедушка рукой подал знак, чтобы Семёнов перестал скрести, а сам подсунулся поближе к Лимончику и вдруг еле слышно… чирикнул! Да! Он чирикнул, а Лимончик как будто только этого и дожидался, весь встрепенулся, вытянулся, напрягся, похудел и запел!..

Он пел долго-долго, свистел горошком и тянул прямо в одну линию, и по всякому переливался, и всё больше худел, когда пел, словно таял, и всё это время, пока он пел, я пел вместе с ним, только про себя, изнутри. Я пел вместе с Лимончиком, и видел, какое счастливое и красное лицо у Семёнова, а у дедушки наоборот, гордое и ехидное. Это он задавался, что он один сумел заставить птицу петь. И когда Лимончик, наконец, замолчал и все захлопали, дедушка откинулся на спинку стула и сказал небрежно:

— Золотая медаль! Убирай, Семёнов! Перерыв.

И Семёнов снял Лимончика с кафедры и спрятал в чемодан. И было видно, что у него дрожат руки. А все вокруг встали и зашумели, и пошли курить.

И в эту минуту я подумал, что хорошо бы рассказать про все эти дела своим, и я, недолго думая, побежал на метро, а когда очутился дома, папа и мама уже ждали меня. Папа сказал:

— Рассказывай. Понравилось?

— Очень! — сказал я.

Мама испугалась:

— Что это за голос? Что с тобой? Почему ты сипишь?

Я сказал:

— Потому что я пел! Я сорвал голос и вот осип.

— Где это ты пел, Козловский? — воскликнул папа.

Я сказал:

— Я пел на конкурсе!

— Расскажи подробнее, — сказала мама.

— Я пел с канарейкой! — сказал я.

Папа прямо закатился:

— Воображаю, — сказал он, — какой был успех! На бис то вызывали?

— Не смейся, — просипел я, — я пел про себя.

— А! Тогда другое дело, — успокоился папа.

Мама положила мне руку на лоб:

— А как ты себя чувствуешь?

— Отлично, — сказал я ещё более сипло и ни с того ни с сего добавил: — А Лимончик получил золотую медаль…

— Он заговаривается, — чуть не плача сказала мама.

— Просто он переполнен впечатлениями, — объяснил папа, — дай ему горячего молока. Мне действует на нервы этот сип…

…А ночью я долго не мог заснуть, я всё вспоминал этот необыкновенный день: наполненный чудесами павильон, и дедушку, и Семёнова, и Лимончика, и самое главное, перед моими глазами всё время летали маленькие и лёгкие снежки, белые амадины, они прямо вклеились мне в сердце, эти клюквенные клювики, я лежал, глядел в темноту и знал, что теперь уже никогда их не забуду.

Не смогу.