Хадджа Фаиза символизирует более академичное крыло движения при мечетях, а вот в мечети Аиши в одном из беднейших окраин Каира стиль соответствует другому краю социального и образовательного спектра. В этой мечети несколько раз в неделю уроки проводятся так, чтобы их могли встроить в свое расписание окрестные работающие жительницы. Один урок ведет мужчина, имам этой мечети, и два — две женщины-dā‘iyāt, одна из которых прошла обучение в центре da‘wa при организации, руководящей этой мечетью (al-Jam‘iyya al-Shar‘iyya), а другая не имеет формальной подготовки. В отличие от мечети Умара уроки здесь неформальны и не структурированы: ни один из трех преподавателей не следует каноническому тексту или какой-то программе, порядку тем. Каждая решает, о чем говорить сегодня, и уроки посвящены предсказуемому кругу тем, таким как правильное исполнение религиозных ритуалов, поведение в отношении родственников или соседей, а также поучительные истории из жизни Пророка или его сподвижников.
Присутствие рабочего класса (sha‘bi) в мечети Аиши чувствуется и в речи dā‘iyāt, их лексике и выражениях, ритме и течении речи. Слушательницы часто прерывают dā‘iyāt, включая и имама, чтобы что-то уточнить, и медленный, но постоянный поток разговора пронизывает пространство. Риторический стиль трех dā‘iyāt в значительной степени основывается на технике пробуждения страха (tarhīb), путем красочных изображений Божьего гнева, смертных мук, адских пыток. Женщины часто громко восклицают, причитают при упоминании особо страшных деталей пыток, произносят религиозные формулы, чтобы отвести боль и зло. В определенном смысле эти уроки являются коллективным творчеством, в котором и dā‘iya, и слушательницы играют перформативную роль. Такая включенность в урок еще более подчеркивается проницаемостью мечети для окрестных звуков из‐за ее близости к жилым домам и коммерческой деятельности. В социальном пространстве, где все знают, что происходит у соседей, вопросы, задаваемые dā‘iyāt, прямы. Участницы часто поднимают проблемы инцеста, проблем в сексе, стычек с соседями. Атмосфера заряжена энергией, воодушевлением, женщины часто выкрикивают свои вопросы, спорят, протестуют, если урок заканчивается раньше времени.
Самой популярной из трех dā‘iyāt в мечети Аиши является сорокалетняя Умм Фарис, у которой есть только школьный диплом и никакого формального обучения da‘wa. Она черпала знания из проповедей (которые она слушала в том числе в записи), из уроков в мечети и популярных историй о жизни Пророка. Когда я встретила Умм Фарис, она сказала, что ее интерес к религиозной педагогике относительно свежий и связан со сложностями, с которыми она столкнулась в своем браке. Ее муж — один из мясников, работающих недалеко от мечети, — недавно привел вторую жену. Чтобы справиться со своей болью, она стала посещать проповеди и уроки в мечети. Вскоре она почувствовала, что призвана служить Богу в da‘wa, этот призыв многократно являлся ей во сне. Она спросила имама в мечети Аиши, может ли она неформально собирать местных женщин, чтобы обсуждать проблемы благочестия (taqwa). Она получила разрешение благодаря своей репутации как женщины, которая «знает свою религию»: она часто помогала соседям готовить тела умерших к похоронам. Уроки Умм Фарис быстро приобрели популярность. Когда я познакомилась с ней в 1996 году, ее занятия проходили дважды в неделю и собиралось на них от 50 до 100 женщин.
Умм Фарис часто критикуют за недостаточное знакомство с авторитетными источниками и порой за доктринально некорректные советы. Некоторые участницы пытались сместить ее с позиции dā‘iya в мечети, но из‐за ее невероятной популярности у большинства женщин эти попытки не увенчались успехом. Когда я говорила с ее сторонницами, они высоко оценивали наставительный стиль, а также способность Умм Фарис вызывать изменения в их поведении, включая научение правильному исполнению множества религиозных обязанностей (например, омовению, молитве, посту и т. п.) и большее внимание к поведению по-мусульмански в повседневной жизни. Как и в случае с хадджой Фаизой, аудитория Умм Фарис основной акцент делала на эмоциональной стороне деятельности dā‘iya в оценке ее эффективности.
Несмотря на отсутствие профильного образования, Умм Фарис на своих уроках часто привлекала авторитетные канонические источники (Коран и хадисы), хотя с распространенной точки зрения знакомство с этими источниками происходило не в самой авторитетной форме (например, через устные рассказы, местные проповеди, популярную религиозную литературу). Когда Умм Фарис цитировала тот же хадис, что и более образованные dā‘iyāt, ее передача и толкования текста заметно отличались, поскольку были ближе к разговорному стилю, соответствуя чувствам и уровню грамотности ее аудитории. Она часто прерывала свои уроки религиозными восклицаниями и выражениями, популярными в рабочих районах Каира, и ее аудитория вторила, привнося дух баптистского ревайвала в их собрание. Часто Умм Фарис делала речь ритмичной, адаптируя свои фразы к специфическому напевному строю из высоких и низких нот, чем напоминала о стиле специфического типа сказителей, популярных в египетских городах и часто встречающихся у могил суфийских святых.
Особенно нравилась слушательницам привычка Умм Фарис цитировать небольшие отрывки Корана и другие вспомогательные молитвы (aurād), которые можно запомнить и повторять в течение дня, привнося благословение в свои повседневные хлопоты. Более образованные члены общины критиковали эту практику и другие моменты в уроках Умм Фарис за их догматическое несовершенство. Она прямо говорила об этом на занятиях. Однажды, например, Умм Фарис вспомнила разговор между Пророком и его зятем Али, посвященный популярной теме мук могилы (‘adhāb al-qabr), в котором они обсуждали клаустрофобию и темноту, окружающую человека до появления ангела смерти, оценивающего его жизнь. Далее я привожу выдержки из дневника наблюдения, который я вела, когда Умм Фарис рассказывала историю.
Умм Фарис начала: «Все надеются, что у них в могиле будет свет. Скажу вам пять вещей, и, если вы будете им подчиняться, следовать им с того момента, как услышите, в ваших могилах будет свет. Есть хадис, где наш возлюбленный Пророк пришел к Али и сказал ему, что следует делать пять вещей перед тем, как отправиться спать, если тот хочет, чтобы его могила была освящена». В аудитории раздались крики: «Слава Аллаху». Умм Фарис продолжила: «Али спросил Мухаммада, каковы эти дела. Пророк ответил: первое, что тебе нужно делать, прежде чем закрыть глаза, — это прочитать целиком Коран; второе, прежде, чем закрыть глаза, раздай милостыней четыре тысячи дирхамов, третье, прежде, чем закрыть глаза, посети Мекку; четвертое, прежде, чем закрыть глаза, защищай то, что ждет тебя в раю, и пятое, прежде, чем закрыть глаза, и это между тобой и Богом, — следует примириться со своими противниками».
К концу пересказа этой истории Умм Фарис ввела в свое повествование метрический ритм, завершая каждое предложение рифмующимся словом и повторяя рефрен «прежде, чем закрыть глаза». Она продолжила: «Али был удивлен. Как же мне все это сказать, когда я засыпаю [ведь каждое действие требует столько усилий]? Он спросил Пророка: „Как мне прочитать целый Коран прежде, чем засну, если самая длинная сура, Аль-Бакара, стоит из 285 аятов, а самая короткая, Аль-Кавсар, из трех? Как я могу сделать это?“» Аудитория восклицала «О Боже», и начались рассуждения о трудности задачи.
Умм Фарис прервала перешептывания в характерном для нее стиле, призвав слушательниц провозгласить единство Бога (wāḥidu allāh!), и аудитория ответила: «Нет бога кроме Аллаха!» Она продолжила: «Пророк сказал Али, что, если тот прочитает суру Аль-Ихлас [короткая сура из четырех аятов] три раза перед сном, это будет считаться, как будто он прочитал целый Коран». В аудитории эта фраза вызвала оживление, многие начали повторять коранические стихи, проговаривать, сколько раз их нужно произносить перед сном. Точно так же Умм Фарис обсудила все пункты в списке, для каждого приводя набор формул из Корана, произнесение которого может выступить в качестве альтернативы исполнения колоссальных задач, поставленных перед Али Мухаммадом. Такие наборы формул позволят произносящим достичь того же уровня заслуг перед Аллахом.
Во время ее речи из аудитории выкрикнули: «А можем мы читать эти аяты вместо того, чтобы совершать молитву [намаз]?» На полуслове Умм Фарис остановилась, повернулась к спросившей женщине и сочувственно сказала: «О нет, сестра, ты должна выполнять все [религиозные обязанности], возложенные на тебя! Нельзя произносить аяты вместо этих обязательств. Борись и трудись каждый день [на пути к Богу]: произноси обязательные молитвы, дополнительные молитвы, соблюдай обязательные и желательные посты. Но о времени перед сном есть этот хадис! Шейх Джибрил [имам мечети] говорит, что этот хадис слабый. Да, он так говорит. Но ведь во всех хадисах есть благо, мы должны им следовать. Разве нам не говорят, что, читая Коран, мы копим заслуги перед Аллахом? В каждом аяте есть польза и награда, разве не так? [Аудитория соглашается: да, конечно.] Поэтому даже в этом слабом хадисе есть польза — он призывает нас читать Коран. Мы разве не хотим обмениваться с Богом, или просто сядем сложа руки и скажем, что я молилась и постилась и не должна больше ничего делать? Нам надо постоянно обмениваться с Богом. Так что делайте все эти вещи, копите заслуги, и могилы ваши осветятся!»
Есть несколько моментов в уроках Умм Фарис, которые более образованные участницы уроков и dā‘iyāt из мечетей высшего и среднего класса порицают. Умм Фарис критикуют за тривилизацию благочестия, поскольку она вольно раздает ритуальные формулы и наделяет стихи невероятной силой, что может заставить людей решить, что они могут их повторять, вместо исполнения более сложных обязанностей исламского служения Богу. Подобным образом, метафора «обмена» (tijāra, разг. егип. tigāra) с Богом, которую Умм Фарис использует в конце своего урока, приведенного выше, оскорбляет чувства образованных и состоятельных участниц. Эта метафора часто используется в простых районах Каира, но dā‘iyāt из других мечетей ее критикуют, считая, что она принижает отношение человека к божественному, описывая его в профанных терминах. Как отметила хадджа Фаиза из мечети Умара, когда ее спросили об уместности выражения «обмен» в отношении божественного, «это не то чтобы неправильно, но не соответствует правильному этикету [adab], который необходим в обращении к Всемогущему Богу». Действительно, многие ученые могут отнести стиль проповеди Умм Фарис и критику, им вызванную, к примерам «народного ислама», который ассоциируется с практиками бедных и необразованных и отличается от «ислама писаний», характерного для религиозных ученых и элиты[286].
Более подробный анализ логики аргументации Умм Фарис, однако, раскрывает нечто более сложное, чем предполагает различение между народным и элитарным исламом. Начнем с того, что защита Умм Фарис от критики основывается на том же наборе авторитетных источников и богословских рассуждений, которые используют более образованные dā‘iyāt, и использует те же логические основания. Например, в приведенных пассажах, когда ее спрашивают о том, можно ли чтением благочестивых аятов заменить выполнение других религиозных обязанностей, она однозначно дает отрицательный ответ. Привлекает она при этом тот же догматический принцип, на котором строятся аргументы ее критиков, а именно то, что предписанные ритуалы являются единственным средством исполнения обязательств перед Богом. Подобным образом, когда я спрашивала Умм Фарис о том, что она думает о направленной на нее критике за использование метафоры обмена с Богом, она ужаснулась и сказала, что хоть и не может назвать конкретные аяты, но она знает, что это выражение несколько раз встречалось в Коране.
Когда я спросила об этой проблеме шейха Юсуфа из Азхара, у которого я брала уроки исламского права, он согласился с Умм Фарис: «Что не так с выражением „обмен с Богом“? Это же не значит, что Бог что-то зарабатывает на наших добрых делах и выполнении нами правил, это мы зарабатываем! Ему не нужны наши дела, нам они нужны». Он продолжил развивать свою мысль, цитируя 40 аят из суры «Ниса», и пояснил: «Нас десятикратно награждают за каждое доброе дело, совершенное с искренним намерением, а за каждое прегрешение на нас налагается только одно наказание. Это возвещает о Его щедрости: даже если мы выполняем самые обыденные действия, но с намерением доставить Ему радость, Он вознаградил нас»[287].
Очевидно, хотя эта метафора широко распространена среди исламских богословов, ее авторитетность у элиты и образованных египтян сейчас сходит на нет, поскольку она описывает отношения между творцом и творением в мирских терминах, что противоречит деистической концепции Бога, распространенной у представителей этих классов[288]. Как показывает приведенный пример Умм Фарис, у беднейших и необразованных мусульман в Египте метафора обмена довольно популярна. Описанное показывает, что не существует прямого соответствия между позициями ученых-богословов и элит, как предполагает дихотомия между народным и кораническим. Скорее мы можем говорить о сложной взаимосвязи между спорами ученых, интерпретациями элит и практиками необразованных мусульман, что ставит под вопрос любую простую корреляцию между социальной позицией той или иной группы и религиозной интерпретацией, избираемой ее членами[289].
Следовательно, интерес представляет не вопрос о том, как религиозная идеология отражает потребности класса, но более сложный вопрос, какую форму принимают научные позиции и аргументы, когда они выходят за рамки иерархии деления по классам, гендеру, социальным статусам и образованию. Научные аргументы не просто замерший текст, они живут в дискурсивных практиках как грамотных, так и неграмотных мусульман, а знакомство с этими аргументами основано на множестве источников, не все из которых контролируются учеными. Также научные аргументы часто трансформируются теми контекстами, в которых они возникают, что приводит к новым смыслам, использованиям и дополнительным оценкам, не предполагаемым авторами. Даже в случаях, когда так называемые «народные практики» идут вразрез с позициями ученых, важно обращать внимание на аргументацию и термины, используемые для критики и поддержки этих практик, именно потому, что в этих терминах раскрывается тот набор установок, который объединяет противоположные позиции в общее дискурсивное пространство, размыто обозначаемое как «исламское».
Развивая эту мысль, я хотела бы рассмотреть использование Умм Фарис хадисов в приведенном выше отрывке из ее урока. Обратим внимание на то, как Умм Фарис защищается от обвинений в том, что она опирается на истории о Пророке и его сподвижниках, которые считаются недостоверными или неавторитетными хранителями канона. Начнем с того, что, несмотря на то что никто из аудитории не подвергает сомнению ее изложение разговора между Али и Пророком, она добровольно признает, что хадис, на который она опирается, считается «слабым» имамом мечети. Несмотря на сомнительный статус хадиса, Умм Фарис утверждает свое право на его использование, поскольку, раз в нем проповедуется необходимость включить коранические стихи в свою повседневную жизнь, этот хадис согласуется с общепринятым в исламе представлением о назидательной ценности рецитации Корана и тем самым его использование правомочно. Важно, что аргументация Умм Фарис созвучна давней традиции в исламском праве, оправдывающей использование слабых хадисов, если те поощряют или продвигают благочестивое поведение[290]. Я не утверждаю, что Умм Фарис была знакома с этим аргументом правоведов, но я бы хотела обратить внимание на то, как широко подобная логика используется сегодня даже среди необразованных мусульман, отчасти будучи обеспеченной описанными выше обучающими материалами (устными, визуальными, печатными), производство и обращение которых только усилились с расцветом исламского возрождения. Широкое распространение подобных популярных педагогических материалов существенно повлияло на оценку тех, кого в классическом исламском делении принято называть ‘ālim, «тот, кто обладает знаниями», и jāhil, «тот, кто невежественен»[291].
Включенность Умм Фарис в пророческую традицию — обращение к хадисам — ставит под вопрос любые попытки провести четкую границу между народными исламскими практиками и традицией ученых. Догматически говоря, хадисы представляют собой собрание слов и дел Пророка, составленное правоведами в XIII веке н. э. / II веке по Хиджре[292]. Существует несколько сборников, шесть из них считаются наиболее авторитетными. Чтобы понять значение хадисов в живой практике, однако следует отвлечься от этих авторитетных сборников и обратиться к множественным передислокациям и эмбодименту этого ученого жанра. Как указывают историки ислама, граница между научным отбором хадисов и популярными историями всегда была проницаема[293]. Еще более эфемерной она стала в модерный период, когда материалы по хадисам стали чрезвычайно разнообразны от кратких версий-выжимок из авторитетных сборников до буклетов и листовок с хадисами по популярным темам до устных традиций, включающих благочестивые истории, проповеди, религиозные уроки, которые распространяются и устно, и в записях. Другими словами, использование хадисов больше не ограничивается протоколами цитирования, принятыми у ученых, но охватывает поле бурно развивающегося дискурса с множеством передислокаций, при этом использующее в той или иной форме научные процедуры.
Описание того, как шариат функционировал до периода Нового времени, сделанное Бринкли Мессиком, позволяет заключить о некотором сходстве с современными практиками цитирования хадисов[294]. Мессик утверждает, что в Йемене до введения современной правовой системы шариат, хоть и был основан на наборе текстов, оказывался скорее не системой кодифицированных правил, а набором дискурсивных практик, «проживаемых в социальных связях, в человеческой телесности и интерпретирующих изложениях»[295]. Такие дискурсивные практики подразумевают не только вторичные комментарии к базовым текстам, но также предлагают практические варианты использования шариата для решения разнообразных проблем и разрешения споров. Хотя шариат оказался оторван от повседневного уклада мусульманских обществ, связанные с хадисами практики, которые я описываю, сохраняют преемственность и сходство с домодерной практикой шариата, описанной Мессиком, поскольку они по-прежнему обращены к многообразию повседневных проблем. Цитирование хадисов является жанром речевых актов, которые все еще проживаются и трансформируются в контексте повседневных взаимодействий. Исламское возрождение сыграло ключевую роль во вплетении цитирования хадисов в социальную ткань современной жизни Каира, что привело к появлению и процветанию новых форм связей между различными жанрами цитирования хадисов.
Если мы рассмотрим в таком ключе аргументацию Умм Фарис об использовании хадисов, она покажется не подменой изначального учения (или какого-то «народного ислама», отличающегося от «ислама писания»); скорее ее аргументы и та работа по трансформации, которую они проводят, оказываются именно тем средством, с помощью которого дискурсивная логика ученых проживается рядовыми последователями. Как показывают разные примеры из этой главы, когда образованная или необразованная мусульманка в споре цитирует хадис, она не просто повторяет выученные слова из какого-то готового сценария. Она комментирует хадис, реагируя на обсуждаемую ситуацию, тем самым привнося в него новые смыслы. Процесс интерпретации, хоть и отличается в зависимости от контекста, свободен не полностью: он структурирован авторитетом тех или иных норм употребления — которые, в свою очередь, укоренены в научном дискурсе[296]. Именно допущение подобных авторитетных норм определяет речевой акт как цитирование хадиса, и именно пересмотр этих норм помещает комментарии женщин, подобных Умм Фарис, в это дискурсивное поле. Другими словами, именно в практике цитирования авторитетность хадисов обосновывается перформативно.