Все завидовали ему. Мальчики вообще любят хвастаться своими старшими братьями. И каждый хотел иметь чем-нибудь примечательного старшего брата. Это была поголовная мечта. «Вот у меня брат!» — слышалось то и дело в классе. «У меня брательник, знаешь, он на заводе первый. Ему к Октябрю велосипед премировали».

И даже толстый Плинтус, старший брат которого был замечателен лишь тем, что превосходил по объему младшего, похвалился однажды:

— Это что! Вот у меня брат, так он может два батона, халу и кило ситного зараз съесть!

Другие рассказывали, что у них братья инженеры, врачи, пограничники. У Коли Званцева брат был художник.

Миша Сбруев хвастал, что у него двоюродный брат — конный милиционер. У Ани Баратовой старшая сестра — химичка в Ленинграде. Впрочем, мальчики, мечтавшие о знаменитых старших братьях, сестер в счет не брали.

Однако в разговорах о братьях и сестрах выяснилось, что почти у всех есть родство с замечательными людьми. Люди эти были, может быть, и не очень знатные, но просто хорошие люди, работающие, нужные, живущие весело и интересно: конструкторы, сталевары, учителя, мастера, комбайнеры, артисты. Но все это, конечно, не уменьшало славы Гешки Черемыша, старший брат которого был прославлен на весь мир. Тут уж и спорить было нечего… Просто вот так уж повезло парню из пятого класса «Б» в третьей северянской средней школе-десятилетке.

Пятый класс «Б» гордился Гешкой. Действительно, не в каждом классе учится брат такого героя! Для всей страны был летчик майор Климентий Черемыш, а для Гешкиных одноклассников — «Черемыша из нашего класса брат… Гешкин брат…».

И когда почтальон Валенюк проходил утром мимо школы, ребята выбегали навстречу ему и кричали:

— А Черемышу нет?

— Есть — заказное, спешное, — неизменно отвечал почтальон, — только еще чернила не просохли. В Москве лежит, сохнет.

Но изредка действительно оказывалось письмо из Москвы. Ребята вносили в класс, вырывая друг у друга, конверт, в обратном адресе которого значилось: «Кл. Черемыш». Гешка никогда не читал письма в классе. Он уносил к себе в детский дом и там, в укромном уголке, за печкой, прочитывал.

— Ну, что пишет? — интересовались на другой день ребята. — Никуда не летит?

Но Гешка отмалчивался.

Так каждое письмо окутывалось некоей тайной. И вообще ребята чувствовали, что в отношениях между Гешкой и его знатным братом есть какой-то секрет, который Гешка ни за что никому не выдаст. Впрочем, он охотно рисовал для ребят цветными карандашами портреты своего брата. У него была богатейшая коллекция фотографий знаменитого летчика. Он аккуратно вырезал их из журналов. У Климентия на портретах был просторный лоб и широко поставленные глаза. От этого меж бровей, над переносицей, выпирал выпуклый треугольник, и глаза смотрели упрямо, широким и зорким оглядом. Климентий Черемыш, коренастый и смуглый, улыбался на фото, выглядывал из люка самолета, кого-то приветствовал.

И слава брата была так неотделима от Гешки, что даже Евдокия Власьевна говорила иногда на уроках:

— Черемыш, Черемыш, сиди как следует! Ай-ай-ай!.. А еще брат героя! Не подобает тебе…

Иногда это становилось даже скучным. Хочешь не хочешь, а надо хорошо заниматься. Неловко, если брат героя и вдруг будет отстающим. Нельзя было участвовать во многих проделках ребят. Неудобно — скажут: брат такого героя, а хулиган, фамилию позоришь… Ничего не поделаешь — раз уж вышел из такой геройской семьи, так «прочее соответственно» должно быть: изволь и сам соответствовать высокому родству!