Однажды вечером Андрей и Таня сидели одни на ее квартире. Было довольно поздно, и в доме все погрузилось уже в первый глубокий сон. Они вернулись полчаса тому назад с очень успешного собрания у одного из товарищей. Вечер был необыкновенно удачный. Таня читала очень трогательный рассказ из народной жизни. Под впечатлением этого рассказа она одушевилась и говорила необыкновенно хорошо. Теперь она вернулась домой в самом приятном настроении. Андрей, по обыкновению, провожал ее. Он тоже был в хорошем расположении духа и не мог устоять против желания зайти на полчаса под предлогом, что недурно было бы напиться чаю после таких продолжительных рассуждений.

У Тани был с собою ключ от квартиры. Ее квартирная хозяйка уже спала. Чтобы не беспокоить ее, они решили сами позаботиться о чае. С большими хлопотами и смехом им удалось поставить самовар и опустошить шкафик с провизией, причём Таня осторожно вытащила ключи у хозяйки из-под изголовья: старушка всегда прятала их на ночь под подушку.

Когда всё оказалось на столе, оба вдруг сделали открытие, что они очень голодны. Они с удовольствием поужинали и весело разговаривали.

Андрей коснулся прочитанного рассказа.

– Нужно рекомендовать эту книжку нашим друзьям, – сказал он. – Сколько помню, ни одна так сильно не действовала на рабочих. Необходимо внести ее в обиходный список нашей литературы.

Таня согласилась и обещала взять книжку с собой в первый же раз, как пойдёт к Лене.

– Но, может быть, не конь, а наездник выиграл приз, – сказал с улыбкой Андрей. – Я надеюсь, что после вашего сегодняшнего успеха вы не станете более сомневаться в ваших способностях и блестящем будущем как пропагандистки среди рабочих.

– Да, я надеюсь сделать кое-что в этом направлении, – сказала Таня, счастливая, как жаворонок, расправляющий молодые крылья при первом полёте. – Теперь я одного боюсь: привыкну обращаться с рабочими и, пожалуй, разучусь разговаривать с интеллигентами.

– Разве вы много от этого потеряете? – ласково заметил Андрей.

– Конечно, в особенности теперь! – с живостью воскликнула Таня.

– Почему? – осведомился Андрей.

Слова девушки несколько резанули его слух.

– А потому, что я хочу испытать свои силы и на этом поприще. Мне так хочется заварить кашу среди моих старых приятельниц. Жорж сказал вчера, что мы едем в Москву недели через две.

Сердце у Андрея похолодело. В сущности, Таня не сообщила ему ничего нового. Он, конечно, не забыл о предстоявшей ей поездке в Москву с Жоржем. Он не мог этого забыть, если бы даже хотел, – это была одна из зловреднейших птиц, посещавших его ниву, и спугивать ее было нелегко. Он был приготовлен к этому известию, но не ожидал, чтобы она так радовалась перспективе расстаться с ним и с работой, к которой, он полагал, она так привязана. Больше всего его огорчил тон, в каком она говорила.

Он устремил печальный взгляд на прекрасное, счастливое лицо, тщетно стараясь найти в нем что-нибудь более соответственное его собственным чувствам.

– Вам очень хочется в Москву? – спросил он упавшим голосом.

Таня ничего не сказала в ответ. С закрытыми глазами и сияющей улыбкой на устах она только несколько раз утвердительно кивнула. Ее раскрасневшееся лицо как будто досказывало остальное. Она расставалась с ним без сожаления, как с чужим! Он ничего не значил для нее, между тем как она была всем для него. Она удовлетворялась его обществом за неимением лучшего. Как только он исчезнет с ее горизонта, она забудет о его существовании.

Губы Андрея побледнели.

– Я хорошо понимаю, что вас должна очень радовать поездка в Москву, – сказал он медленным, спокойным голосом, хотя внутри у него все кипело от злобы. – Такая скука – вечно повторять одно и то же кучке простых рабочих. То ли дело одерживать победы среди интеллигенции, которая вас будет воспевать и распространять вашу славу во все концы!

Девушка была поражена таким оскорбительным обвинением. Так ли она его поняла? Но, подняв на него широко раскрытые, изумлённые глаза, она едва узнала его холодное, суровое лицо, до того всегда дружеское и ласковое.

– Неужели вы считаете меня такой легкомысленной? – проговорила она. Голос ее дрогнул. Слезы сверкнули в глазах.

При виде ее слез жгучее чувство раскаяния охватило Андрея. Он готов был броситься к ее ногам и умолять о прощении за первое огорчение, причинённое ей. Но какой-то злой дух овладел им и наполнил его слова желчью и ядом.

– Как же мне иначе к вам относиться! – продолжал он с запальчивостью. – Вы сами заявляете, что горите нетерпением бросить дело, по вашим же словам, такое вам дорогое; когда перспектива блистать в привилегированной среде, между светскими пустомелями, кружит вам голову. Когда… – Он не мог продолжать и, схватив шляпу, выбежал не попрощавшись.

С этого вечера всё омрачилось. Они кое-как помирились на следующее утро, но примирение ничего не поправило. Самая основа их дружбы была подорвана. Андрей больше не верил в существование той нравственной связи между ними, на которую он до сих пор возлагал так много надежд.

Когда вспышка прошла, он сознался, что преувеличил, допустивши, что Таня к нему совершенно равнодушна. Он соглашался, что она, пожалуй, сохранила к нему тепловатое чувство дружбы. Но это было хуже, чем ничего. Он жаждал всего, и то малое, что ему выпало на долю, только напоминало о том, чего ему недоставало. О ревности к Жоржу не могло быть и речи. Жорж или кто другой – не все ли ему равно? Он ревновал ко всему – ко времени, к мыслям, которых она не делила с ним. Эта нового рода ревность совершенно уничтожила старое чувство, как сильная боль заставляет нас забывать про более слабую. Очаровательная и опасная интимность их отношений сильно разожгла любовь Андрея незаметно для него самого. Теперь все прорвалось наружу, наполняя его сердце, зажигая в нем кровь. Он не мог существовать без нее, потому что в ее отсутствие он терзался мыслями о ней. Спасаться бегством теперь было поздно. Он считал часы и минуты, когда опять представится малейшая возможность снова ее увидеть. Но как только он добивался этого счастья, воспоминания его обид подымались из самых недр его души, поглощая всё хорошее и доброе в его чувствах к девушке. Самое удовольствие от ее присутствия отравлялось для него. Прежняя глубокая радость уступок и подчинения милому существу исчезла. Он чувствовал себя униженным такой зависимостью и возмущался против ее власти, способной сделать его счастливым или несчастливым по произволу. Внутренняя борьба поддерживала в нем постоянное раздражение. Он сделался сварливым и придирчивым, вечно ссорился и спорил с Таней, и ему не стыдно было пользоваться своим преимуществом в диалектической ловкости, чтобы тем сильнее мучить ее.

Таня переносила его первые нападки молча, не защищаясь: они слишком сильно ее задевали. Но скоро она изверилась в справедливости Андрея и стала возмущаться его ни на чем не основанным вспышкам. Взаимное понимание, установившееся между ними за эти несколько месяцев дружеских отношений, исчезло в несколько дней. Оставаясь один, вне мучивших его впечатлений, Андрей с ужасом сознавал, как быстро росло их отчуждение. Он старался вернуть потерянное, являясь с повинной. И тотчас же начиналось повторение старого.

Таня мучилась не менее Андрея. Раз утром, придя неожиданно, он застал ее с заплаканными глазами. Он почувствовал себя величайшим преступником и готов был покаяться во всем. Но с первых же слов Таня отнеслась к нему так недружелюбно, что они рассорились хуже, чем когда-либо.

Они катились вниз по крутой наклонной плоскости и вынуждены были докатиться до конца, не имея возможности остановиться.

Близился полный, неотвратимый разрыв. Андрей желал, чтобы это случилось поскорее и положило бы предел невыносимому положению. Силою обстоятельств он принуждён был бы расстаться с нею, чего он не в состоянии был сделать по собственной инициативе. И все-таки он страшился удара и делал неловкие усилия отдалить грозивший момент.

Он принял наконец решение не видаться с ней вне их общих занятий. Пятницу он стоически провёл у себя дома. Это был лучший день в неделе для Андрея, потому что не было никаких собраний, и он обыкновенно уходил с Таней в город, или читал, либо разговаривал с ней у нее на квартире. Теперь же он решился не бывать у нее совсем. Но ему это стоило таких усилий, что на следующий же день он пришёл гораздо раньше под предлогом, что ему заранее нужно поговорить о предстоявшем собрании.

Они обсудили дело в пять минут, и ему больше не о чем было говорить. В первый раз со времени их знакомства он затруднялся в сюжете для разговора с Таней. Он пожалел, что нарушил своё решение и явился так рано только для того, чтобы разыгрывать из себя глупца. Он сразу пришёл в раздражительное настроение.

– Давно ли вы видались с Лизой? – спросил он, чтобы как-нибудь наполнить неприятную паузу. Он сделал это без умысла, но более неприятной темы нельзя было выдумать.

Лиза была светская барышня, кузина Тани. Андрей знал ее немного и недолюбливал. Кроме того, ее имя напоминало об этой несчастной поездке в Москву. Таня по приезде туда намеревалась остановиться в доме Лизы.

– Я не видалась с нею с прошлой зимы, когда она навестила нас в Петербурге, – ответила Таня коротко и серьёзно. У Тани в руках было шитье, и она усердно работала, повернувшись в профиль к Андрею.

Снова наступило молчание – натянутое, мучительное молчание, тревожно действовавшее на нервы, как подавляющее спокойствие перед бурей.

Чтобы нарушить эту невыносимую напряжённость, Таня попробовала заговорить об их общей работе, доставлявшей им прежде такой неистощимый запас для обмена мыслей и чувств.

Но Андрей не поддался на удочку: он не для этого пришёл. Потом, когда Таня нервозно возобновила свои попытки, он разозлился, что она заводит речь о том, что, в сущности, так мало ее занимает.

Он резко переменил разговор, повернув его на более подходящие к случаю предметы – на ее московские планы и знакомства, – и выказал глубокий, хотя и недружелюбный интерес. Таня отвечала, не подымая головы от шитья. Но ее пальцы дрожали, и иголка часто попадала вкривь и вкось. Она знала очень хорошо, что на этот раз Андрей заговорил о ее поездке с целью задеть. Но она дала себе слово не выходить из себя и не ссориться с Андреем до последней крайности. Через три дня она уезжает с Жоржем, а по возвращении поселится в другом участке, и ей не хотелось расставаться враждебно с Андреем.

Но ее хладнокровие, вместо того чтобы успокоить Андрея, довело его до крайнего раздражения и отчаяния. Оно доказывало ему, что он стал для нее так безразличен, что никакие его придирки не могут затронуть ее. Ему ничего не оставалось, кроме жестокого удовольствия – узнать, докуда доходит ее равнодушие к нему. Он стал осмеивать ее излюбленные планы, издеваться над ее московскими друзьями и кончил тем, что сказал, что, по его наблюдениям, революционеры из аристократии только на время драпируются в демократический плащ: так или иначе, старое обличье скажется в них, и чем скорее, тем лучше.

Этого Таня не могла перенести. Она вскочила возмущённая, негодующая.

– Послушайте, Андрей!.. – начала она голосом, дрожавшим от гнева.

Андрей тоже встал, бледный, опираясь правой рукой на стол. Злой дух, владевший им до того, исчез. Он ждал этого момента, напрашивался на него, страшился его – и вот он наступил, и Андрей готовился принять удар.

Маленькая керосиновая лампа, висевшая на стене, освещала его склонённую голову и хмурые брови. Он был мрачен и подавлен.

– Андрей, – продолжала девушка, внезапно смягчившись, – объясните, почему вы с некоторых пор так изменились ко мне? Если вы находите во мне недостатки, почему вы не скажете чистосердечно, по-братски, как вы делали прежде? Если же не можете, то к чему нам терзать друг друга? Не лучше ли мирно расстаться и каждому идти своей дорогой?

Она не сердилась больше – ей стало грустно. Голос ее звучал мягко и ласково. Но Андрей еще более побледнел.

– Если б я только мог расстаться с вами, Таня! Лучше было бы никогда с вами не встречаться, – сказал он едва слышно.

– Почему? Разве я причинила вам… – Она остановилась. Внезапное предчувствие чего-то большого заговорило в ней.

– Разве у вас глаз нет? – почти резко произнёс Андрей. – Разве вы не понимаете, что я люблю вас до сумасшествия?

Он поднял на нее глаза и весь проникся на минуту изумлением, перешедшим в восторженную, дух захватывающую радость. Не ошибся ли он?.. Ее лицо просветлело. Она протянула к нему руки, шагнула вперёд и, бросившись к нему на шею, залилась слезами счастья.

– Таня, моя дорогая! Возможно ли это? Ты меня любишь? – спрашивал он дрожащим голосом.

Она только крепче прижималась к нему.

– Сколько горя ты мне причинил, – прошептала она.

– Прости меня. Я сам страдал невыносимо. Но теперь все это кончилось. Мы будем счастливы с тобой! – воскликнул он торжествующим голосом. – Сами боги позавидуют нам!

Он усадил ее на стул и опустился на колени перед ней, покрывая поцелуями холодные руки и зардевшееся сконфуженное лицо. Он рассказал ей подробно о поглощавшей его страсти и спросил, как это случилось, что она полюбила его. Он требовал фактов, доказательств, чтобы вполне убедиться в своем счастье, свалившемся на него с небес.

– Я думал, ты любишь Жоржа, – сказал он с улыбкой смущения и в то же время гордости.

– Жорж – лучший из людей, гораздо лучше тебя, – сказала она, сильно прижимая пальцем его лоб. – Но с того вечера, когда ты в первый раз заговорил со мною в нашем доме – помнишь? – ты овладел моим сердцем. И это чувство росло и росло… Не знаю сама почему. Должно быть, в наказание за грехи моих праотцев! – прибавила она с улыбкой, устремив на него долгий любящий взгляд.

Звук колокольчика у входной двери призвал их к действительности. Первая партия рабочих явилась на собрание.

Таня встретила их по обыкновению, и вечер прошёл так же спокойно, как и всегда. Только она была особенно красива в этот вечер, как бы озарённая торжеством счастья. Но Андрей не мог подавить кипучих восторгов в своём сердце. Даже пример Тани не помог ему совладать с собою. Он попрощался со всеми и торопливо вышел.

На дворе стоял жестокий мороз. Зима покрывала белым саваном землю, деревья, дома. Но Андрей не чувствовал холода и ничего не замечал вокруг себя. В его сердце кипел источник жизни, разливавший румянец по щекам. Кровь быстрее бежала по его жилам, и он всё шёл, окутанный темнотой ранней северной ночи.

Это не сон, это правда, она в самом деле его любит! Ее руки покоились вот тут, вокруг его шеи, – он чувствовал еще их прикосновение. Ее первый робкий поцелуй горел на его устах. Эта ослепляющая красота, это глубокое сердце, сокровищницы которого он один так хорошо знал, принадлежали ему всецело, ему одному и навсегда! Весь мир вокруг, люди, он сам – всё казалось ему изменившимся, обновлённым, и из глубины его потрясённой души подымался хвалебный гимн отвлечённому, безликому божеству их общего поклонения; оно теперь стало живым существом, с которым можно говорить и которое услышит его горячие обеты. Он знал, что любимая им девушка не взглянула бы даже на него, если бы не его преданность великому делу, которому они оба посвятили свою жизнь.

Его мысли обратились к Жоржу, и сердце его наполнилось раскаянием и нежностью. Как он был с ним резок, как грубо относился к его неизменной ласке и доброте! Да, он должен прямо идти к нему, объяснить все начистоту и сказать: «Брат, я грешен перед небом и тобою!»

Жорж был дома и сидел, зарывшись в свои книги и рукописи. Увидев лицо Андрея, он тотчас же догадался, зачем тот пришёл. Казалось, он давно был приготовлен к этому. Жорж с первых же слов прекратил запутанное и смущённое признание Андрея и, пожав ему руку, пожелал счастья. Ни тени ревности нельзя было подметить в его больших голубых глазах, устремлённых на счастливого соперника. Андрей нисколько не удивился, но ему показалось очень странным, что Жорж принял его объяснение как нечто само собою известное.

– Я давно знал, что она любит тебя, – спокойно заметил Жорж.

– Ты знал? Каким же образом? – удивился Андрей.

– Наипростейшим образом: она сама мне об этом сказала… раз как-то… – Он остановился на минуту, как бы погрузившись в воспоминания. – Вот почему, – продолжал он, – я был нем как рыба. Иначе я бы сказал.

– Сказал? Кому?

– Тебе, конечно! Кому же другому?

– Жорж, умоляю тебя, не договаривай до конца, если не желаешь окончательно подавить меня своими чрезмерными добродетелями, – попросил Андрей, стараясь под шуточным тоном скрыть свое смущение.

Жорж пожал плечами.

– Какие тут добродетели! Простая последовательность моих добрых чувств к вам обоим. Разве ты на моём месте поступил бы иначе? – спросил он, поглядывая на своего друга с напускным простосердечием.

Андрей весь вспыхнул от стыда. Он знал, что не мог бы поступить, как Жорж, и ему было неприятно сознаться в этом.

Видя, как хорошо он попал в цель, Жорж залился таким весёлым, добрым смехом, что Андрей почувствовал облегчение и тоже рассмеялся.

Затем Жорж спросил серьёзным тоном:

– Надеюсь, ты не приревнуешь ко мне за то, что я еду с Таней в Москву?

– Нет, я еще не унизился до такого рода ревности и, надеюсь, никогда не унижусь! – воскликнул Андрей улыбаясь. – Не считай меня хуже, чем я на самом деле.