В доме Зины, где на время укрылся Андрей, сильно тревожились за Василия. Его друзья терялись в догадках. Полиция, вероятно, случайно попала на его квартиру, и он как-нибудь запутался. Но, зная его, они сперва надеялись, что он вывернется и присоединится к ним, самое позднее, на следующее утро. Между тем утро прошло, а Василий не показывался.

Они стали беспокоиться. Зина через жену знакомого надзирателя узнала имена всех арестованных за последние несколько дней, но Василия не было между ними. Вулич тем временем отправилась в город навести справки у товарищей. Она вернулась с удивительным, хотя и приятным известием, что Ватажко встретил Василия на улице. Он был свободен, так как ни жандарм, ни околоточный не сопровождали его. Но, очевидно, он попал в какую-то передрягу, так как быстро прошёл мимо и сделал Ватажко знак не разговаривать и не подходить к нему.

Первоначальные их предположения подтверждались. Василий, очевидно, запутался как-нибудь с полицией и теперь старается ее одурачить.

– Теперь нам нечего о нём беспокоиться, – сказал Андрей. – Он их, наверное, проведёт и скоро будет опять с нами.

Зина с ним согласилась.

Когда новая тревога улеглась, старые заботы и планы снова завладели ими.

Вечером, после чая, когда хлопоты по дому были кончены и все трое собрались в Зининой комнате, Андрей приступил к делу, спросив Зину, какие у нее теперь виды и намерения относительно Бориса.

Он ходил взад и вперёд, заложив руки за спину, не глядя на Зину.

– Вот письмо Бориса об этом, – сказала она. – Я получила его на другой день после попытки, но не передала вам тогда, потому что мне было не до того. Но я сохранила его для вас. – Она вынула из потаённого места два клочка бумаги: один – узкий и длинный, как бы срезанный край газеты, а другой – квадратный листок в несколько вершков, вырванный заглавный лист из книги. Обе бумажки были мелко исписаны карандашом.

В этом письме, написанном в ночь после поражения, Борис благодарил своих друзей, рисковавших ради него жизнью, в особенности Андрея, в таких тёплых и задушевных выражениях, что у Андрея глаза наполнились слезами. Но в настоящем положении Борис считал все дальнейшие попытки к его освобождению делом безнадёжным и, по всей вероятности, гибельным для его друзей. В заключение он просил Андрея тотчас же вернуться в Петербург, а всю организацию распустить без дальнейших отлагательств.

– Надеюсь, вы не находите его заключение обязательным для нас? – спросил Андрей, стараясь говорить хладнокровным и деловым тоном.

– Конечно, нет! – воскликнула Зина.

– Я очень рад, что вы не пришли в уныние, – продолжал он. – Настойчивость в подобных делах – самое главное. Делались неудачные попытки четыре раза сряду, а на пятый удавалось. Будем надеяться, что и нам лучше повезёт в следующий раз.

– Да. Но вот в чем Борис совершенно прав, – заметила Зина, – это то, что вы не должны больше принимать участия в новой попытке. Вы сделали всё, что было возможно. Оставаться долее здесь для вас – напрашиваться на гибель.

– То же самое можно сказать и относительно вас.

– Нет, не то же самое. Полиция меня не знает, между тем как ваше имя открыто и на вас особенно злы. Кроме того, – прибавила она, – есть соображения чисто личные, по которым я одна должна продолжать это дело.

Андрей остановился прямо против нее.

– Личные соображения? – спросил он с удивлением. – Я вас не понимаю, Зина. Или если понимаю, что вы этим хотите сказать, то я самым энергическим образом должен протестовать. Такое дело нельзя переносить на узкую почву личных привязанностей. Мы предприняли освобождение Бориса как человека, дорогого для нашей партии, а не потому, что некоторым из нас он очень близок. Наши чувства и симпатии тут ни при чем.

– Я бы никогда не позволила рисковать кем бы то ни было ради Бориса, если бы я думала, что его освобождение – мое личное дело, – сказала Зина.

– Хорошо. В таком случае не всё ли равно, кто из нас будет вести дело? Вы противоречите себе.

– Нет, – возразила она. – Я говорила о прошлом. Теперь же всё переменилось к худшему, и в этом вся разница. Если бы Борис был мне чужой, я, вероятно, решила бы отказаться от дальнейших попыток. Но я не могу… Вот почему я одна должна взять на себя всё. – Она нахмурилась и опустила голову на стол, перед которым сидела. – Теперь вы, конечно, понимаете, – прибавила она более спокойным тоном, подымая голову, – что приходится иногда принимать в расчёт и личные мотивы.

Он сел около нее на стул и молча поднёс ее руку к своим губам.

Вырвавшееся у Зины признание только подтвердило то, что он давно уже говорил самому себе. Она просто горела на медленном огне. Постоянные ожидания, вечные думы о деле, от которого зависела жизнь Бориса, и ряд неудач – такие мучения были выше человеческих сил. Внезапное несчастие легче было бы перенести. Теперь страдания ее достигли такого предела, когда разум теряет контроль над чувствами. Если она останется в Дубравнике, то непременно выкинет что-нибудь отчаянное и погубит себя безо всякой пользы. Ее нужно увезти отсюда во что бы то ни стало.

– Послушайте, Зина, и вы тоже, Анюта. Вы должны мне помочь уговорить ее, – сказал Андрей, всё еще не отпуская руки Зины. – Вы совершенно правы, говоря, что, преследуемый по пятам полицией, я навряд ли могу быть полезен тут. Но этому помочь легко. Вот что я предлагаю: я отправлюсь завтра в Петербург и пробуду там недели две. Я начну бывать на студенческих сходках, в разных салонах и вообще постараюсь показываться всюду и наделаю как можно больше шума, чтобы привлечь внимание полиции. Когда она убедится, что я окончательно поселился в Петербурге, я тихонько вернусь сюда. Но вы должны доверить мне всё и уехать отсюда. Нужно иногда принимать к сведению и личные соображения, как вы говорите. Ведь вы убиваете себя здесь, и этого допустить нельзя. Примите мой совет, вызванный личной дружбой к вам – если не чем-нибудь лучшим, – только не упрямьтесь. Примите мое предложение, и давайте поменяемся местами! Что же вы молчите?

Зина задумалась, склонив голову. Ей больно было обижать Андрея отказом от предложения, сделанного в такой форме. Но она не могла иначе поступить.

– Нет, не могу! – сказала она.

Он встал со своего места и зашагал по комнате.

Вулич, прикорнув в углу, не решалась вмешиваться. Что она могла сказать после Андрея?

Андрей тоже молчал. Бесполезно было уговаривать Зину. Она решила погибнуть – и погибнет… Он не мог удержать ее и не в силах был осуждать ее за упрямство. Она не могла поступить иначе при данных обстоятельствах, и побуждения ее были хорошие. Но никому не было от этого легче.

– Не женись, молодец, слушайся меня! – вырвалось у Андрея, и эти слова лучше всего выражали его чувства в ту минуту.

Поучительное замечание не относилось ни к кому лично, и меньше всего к Зине, которая не могла уже воспользоваться благим советом.

Но именно Зина и откликнулась на него. Она обрадовалась возможности переменить разговор.

Задумчиво облокотившись на стол, она чертила пальцем узоры по скатерти.

– Такова мораль, выведенная вами из басни, не правда ли?

Андрей промолчал. Зина ласкала теперь рыжего кота Ваську, который, желая присоединиться к компании, прыгнул к ней на колени. Она не спускала с Андрея вопрошающего взгляда.

– Ну да. Так оно и выходит, – сказал он, наконец.

Он старался отнестись к решению Зины с покорностью и смирением, насколько это было в его силах. Если такая хорошая женщина с такими прекрасными побуждениями решила так, а не иначе, значит, так нужно. Он не надеялся увидеть ее еще раз до отъезда, и его единственным желанием было не испортить тех немногих часов, которые им оставалось провести вместе.

Он сел около нее.

– Тем, которые ведут такую жестокую борьбу, как наша, приходится закалять сердца против нежных чувств, – сказал он задумчивым тоном.

Он был расстроен и не чувствовал охоты вступать в спор. Но на этот раз Зина перешла в наступательный образ действия. Она много думала о вопросе, вызвавшем замечание Андрея, особенно в последнее время. Ей не хотелось, чтоб Андрей расстался с нею под впечатлением, что она теперь относится отрицательно к тому, что так высоко ценила прежде.

– Почему же вам не принять в таком случае теории Нечаева[38], – сказала она с лёгкой иронией, – по которой, чем больше революционер походит на бревно, тем ближе он к совершенству? Все сильные человеческие чувства налагают на вас, некоторым образом, путы. Но скажите, какой прок от людей, неспособных на такие чувства?

– Вы смешиваете два совершенно различных рода чувств, – уклончиво ответил Андрей.

Зина собиралась возражать… Но как раз в эту минуту случилось нечто, окончательно прервавшее их разговор.

– Погодите минутку. Как будто стучат, – насторожился Андрей.

Они стали прислушиваться. Стука не было слышно, но раздался странный шум, как будто горсть мелких камешков была брошена в оконное стекло.

– Шалость какого-нибудь мальчугана! – заметила Зина.

Вулич открыла окно и, выглянув, радостно воскликнула:

– Василий! – Она бросилась вниз, чтобы впустить его.

Через минуту рослый Василий с сияющим лицом показалась в дверях. В одной руке у него был чемодан, в другой – узелок с бельём.

Андрей и Зина поднялись ему навстречу, чтобы обнять и приветствовать его, будто он возвратился из дальнего путешествия.

– Я говорил, что он выйдет сухим из воды! – сказал Андрей и так хлопнул его по плечу, что тот зашатался. – Ну, расскажи, какие у тебя были приключения за это время?

– Хлопотливая была возня! – вздохнул Василий, усаживаясь в кресло. – Я сам себе не верю, что всё кончилось.

– Вы были арестованы? – спросила Вулич.

– Хуже! – ответил Василий, махнув рукой.

– Что? Вас, может быть, пытали? – предположила с улыбкой Зина.

– Хуже этого, уверяю вас! – повторил Василий.

– Да что же наконец с тобой произошло? Рассказывай всё по порядку, – поторопил его Андрей.

Василий рассказал, как явились полицейские, как справлялись об Андрее, как он разыграл дурачка и получил позволение посмотреть на фейерверк из чуланчика.

– Отчего ты не ушёл вместе со мной? – поинтересовался Андрей.

– Конечно, – Василий почесал затылок, – это было бы самое лучшее, если бы я мог предвидеть что случится потом. Но я думал, что полиция покинет меня. Вот я и решил остаться на время.

– Ну, что же дальше? Долго они меня дожидались? – спросил Андрей.

– До полуночи! – сказал Василий с негодованием. – Меня позвали через полчаса после того, как я тебя предупредил, и мне пришлось занимать их разговорами. И курьёзная вещь, – добавил он другим тоном. – Я сам их задерживал, подавая надежду, что ты можешь еще вернуться! – Лукавая улыбка появилась на губах у Василия, но исчезла немедленно, и лицо его сделалось опять серьёзным. – В половине первого полицейские поднялись с места. «Наконец они уберутся к черту!» – подумал я. Но не тут-то было. Перед уходом квартальный стал подучивать меня не говорить тебе, когда ты вернёшься, об их посещении, и прибавил, что придёт завтра в восемь часов утра. Это было мне совсем не с руки; но я не хотел портить паспорт бегством и решился выжидать. Он явился. «Жилец вернулся?» – «Никак нет, ваше благородие». – «Где он может быть?» – «Не могу знать, ваше благородие!» Я был уверен, что теперь он уйдет окончательно. Но он пристал ко мне, как пиявка. «Послушай, Онисим, – он так ласково назвал меня, – я вижу, ты парень хороший, и если будешь вести себя как следует, то получишь от меня три рубля. Оставь свои вещи тут и обойди все трактиры и кабаки по соседству: авось найдёшь своего жильца». – «Слушаю-с, ваше благородие, – ответил я. – Да только мне нужно сегодня в Полтаву ехать». – «Ничего, у тебя много еще времени. Помни, три рубля заработаешь, коли поймаешь!» И он дал мне совет: «Когда увидишь, не пугай его. Скажи, что паспорт прописан и получен обратно. Он обрадуется и пойдёт с тобой охотно. Затем, как завидишь первого городового, хватай его за шиворот и волоки. Понимаешь?» – «Понимаю, ваше благородие», – сказал я. «Сделаешь так, как я тебе приказываю?» – «Сделаю, ваше благородие!»

Рассказывая историю своего приключения, Василий снова вошёл в роль разыгранной им комедии и передавал всё в лицах среди общего хохота друзей. Он нагнул голову, вытянул шею, сжал губы с выражением сосредоточенного внимания и энергично кивал в знак согласия.

– Мы вышли вместе из дому, – продолжал он, – и я начал обходить кабаки и трактиры. Мне необходимо было это сделать, потому что я не был уверен, что за мной не следит шпион. Вот тогда-то я и встретил Ватажко, но подумал: лучше не разговаривать с ним. В четыре часа дня я вернулся домой. До поезда в Полтаву оставалось полтора часа, и я уже надеялся, что настал конец моим мытарствам. Расплатился я с хозяйкой, уложил вещи и вышел на улицу, размышляя о том, как бы безопаснее добраться до вас. Но смотрю – и что же? Вижу, мой квартальный переоделся в партикулярное[39] платье и следит за мной из-за угла. Проклятый! Он всё еще не хотел оставить меня в покое. Мне ничего не оставалось делать, как ехать на вокзал, вместо того чтобы идти к вам. Я взял извозчика; следом за мной квартальный нанял другого. Мы приехали задолго до отхода поезда. Касса еще не была открыта. Квартальный стоял у прилавка с газетами. Я прогуливался взад и вперед и глазел в окна, на двери, на потолок – на всё, одним словом, кроме квартального, которого мне не полагалось видеть. Однако я ни на минуту не терял его из виду. Я рассчитывал, что, проводив меня на вокзал, он оставит меня в покое. Но он и не думал уходить и всё время следил. Касса наконец открылась. Публика потянулась гуськом за билетами. А он всё еще тут, негодяй! Я направился к кассе, надеясь, что это его удовлетворит. Квартальный действительно ушёл со своего места, но только для того, чтобы приблизиться к кассе. Я не знал, что делать. Взять билет в Полтаву и выйти на первой станции? Но у меня всего было два рубля в кармане – меньше чем на полбилета. Спросить билет только до следующей станции, а не в Полтаву? Этого я не мог сделать, потому что квартальный услышал бы меня и, заподозрив, что я обманул его, вероятно, арестовал бы меня. Пассажиры между тем по очереди подходили за билетами, и я ближе и ближе придвигался к кассе, хотя всё еще понятия не имел, что делать и чем всё это кончится. Наконец я очутился лицом к лицу с кассиром. Квартальный стоял у решётки за моей спиной. «Билет в Полтаву, третьего класса!» – заявил я громким решительным голосом и начал расстёгивать жилетку, чтобы вынуть деньги из-за пазухи. «Живее, вы задерживаете отъезжающих!» – поторопил меня кассир. «Сейчас-сейчас, – ответил я решительно. Вытащил крест из-за пазухи и схватился руками за голову. – Братья православные! Меня ограбили!» – закричал я дурным голосом и отскочил от кассы как сумасшедший. Толпа собралась вокруг меня, и я начал объяснять, что у меня была двадцатипятирублёвая бумажка, всё моё имущество, и привязана была она верёвочкой к кресту; но мошенник-жилец, которого я подобрал на улице, обокрал меня ночью и сбежал. И я вытирал рукавом слёзы, настоящие слёзы, которые текли из глаз во время моего печального повествования!.. – Обветренное лицо Василия осветилось на минуту добродушной улыбкой, и он продолжал: – Когда окружающие были достаточно растроганы, я вытер слёзы, схватил свои вещи и бросился вон, вскочив на первого попавшегося извозчика.

– А квартальный? – спросила Вулич. – Он не последовал за вами?

– Нет, не последовал. Я так был огорчён потерей моих денег, что на минуту потерял его из виду. Но, отъехав немного, я оглянулся и никого за собой не увидел. Я провёл вечер, бродя из одного места в другое, чтобы убедиться, что за мной не следят. На этот раз меня оставили в покое.

– Он, должно быть, вернулся в часть, – засмеялась Зина, – и написал донесение высшему начальству о проделках революционеров над простаками, которых они заманивают в свои сети.

– Объясни, пожалуйста, – спросил Андрей, – зачем ты вернулся домой после того, как тебе поручили обход кабаков, раз ты остался один? Я этого не могу понять. Если даже за тобой шёл шпион, ты бы гораздо проще мог от него отделаться.

Василий пожал плечами, удивлённый, в свою очередь, этим вопросом.

– А вещи, оставленные дома? – возразил он.

Андрей так расхохотался, как будто это насмешило его больше, чем все приключения Василия.

– Вы должны, конечно, взглянуть на сокровища, которые наш Вася пошёл добывать из вражьих рук, – обратился он к Зине и Вулич.

И он направился к чемодану с явным намерением обнародовать его содержимое для всей компании. Но Василий схватил чемодан и решительно уселся на него. Он ни за что не позволил бы показывать свои вещи дамам.

На следующий день Андрей попрощался с друзьями и отправился обратно в Петербург с поручением от Зины достать денег на ее предприятие. Василий остался в Дубравнике. Он совершенно справедливо заключил, что благодаря своей счастливой внешности ему везде одинаково безопасно, и потому решил не оставлять Зину. В характере Василия было нечто поистине рыцарское, и эта черта проявлялась лучше всего в его обращении с женщинами. У него всегда была дама сердца, по которой он вздыхал, но, как настоящий рыцарь, он всегда был к услугам женщин, которым мог бы оказаться полезным, и никому он не был так предан, как Зине.