Выйдя из корпуса на улицу, Рылеев увидел стоявшего на тротуаре Геракова. Тот был в потертой шубе и низко надвинутой на лоб обвисшей треуголке. Похоже, что с четырнадцатого года, когда Рылеев видел его последний раз, гардероб его не обновлялся.

— Гавриил Васильевич, здравствуйте! — окликнул учителя Рылеев.

— Здравствуйте, — с некоторым удивлением ответил Гераков.

— Не узнаете меня, Гавриил Васильевич? Я — Рылеев, кадет выпуска четырнадцатого года.

— А-а, Рылеев! Кондратий! Извините, как вас по батюшке, запамятовал.

— Федорович.

— Помню, помню, Кондратий Федорович, вы сочиняли неплохие стихи. В отставку уже вышли?

— Да, военная служба не задалась, думаю искать места в статской.

— А как насчет службы Аполлону? Тоже вышли в отставку?

— Нет, Аполлону я буду служить до последнего вздоха.

— Старому поэту и вашему учителю словесности это весьма приятно слышать. Печатаете вы, видимо, ваши произведения под псевдонимом, так как в журналах вашего имени я не встречал.

— Я еще ничего не печатал в журналах и не знаю, как подступиться к этому делу, хотя напечатать произведения своего пера в столичном журнале, не скрою, моя заветная мечта.

Гераков приложил палец ко лбу и задумался, потом вскинул гордо голову.

— Вы не знакомы с Измайловым, издателем «Благонамеренного»?

— С нашим знаменитым баснописцем?

— Да, знаменитым, — с едва заметной усмешкой ответил Гераков.

— Не имею чести.

— Тогда, значит, так: я отведу вас к нему и отрекомендую.

— Вуду счастлив. Но вы же не знаете, что и как я пишу…

— Полагаю, что не стали же вы писать хуже, чем писали раньше.

— Смею надеяться, что лучше.

— Вот и хорошо. Ну-с, когда навестим Измайлова?

— Хоть сейчас, если вы можете.

— Я-то могу, только далековато шагать…

— Да мы на извозчике! Извозчик! — крикнул Рылеев.

Усаживаясь в сани, Гераков сказал:

— На Екатерининскую, любезный.

Извозчик взмахнул вожжами…

Александр Ефимович Измайлов был заметной фигурой литературного Петербурга: плодовитый и довольно острый баснописец, автор изданного в девяносто девятом году романа «Евгений, или Пагубные следствия дурного воспитания и сообщества», который с удовольствием читали грамотеи всех классов, хотя строгие блюстители нравственности и обвиняли его в излишней вольности и грубости картин, издатель литературного журнала «Благонамеренный», председатель Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, над которым витала тень Радищева, поскольку общество это основали поклонники таланта создателя «Путешествия из Петербурга в Москву», и, наконец, приятель всей петербургской пишущей и печатающейся братии. Он водил знакомство со стариками — поэтами прошлого века — Иваном Ивановичем Дмитриевым, Иваном Андреевичем Крыловым, графом Дмитрием Ивановичем Хвостовым, дружил со своими сверстниками, вступившими на литературный путь в начале века, — Василием Андреевичем Жуковским, Константином Николаевичем Батюшковым (с Батюшковым они совместно сочинили сатиру на Шишкова и его компанию «Певец в беседе любителей русского слова»), привечал молодежь — «лицеистов», как называли их в Петербурге, потому что многие выпускники Царскосельского Лицея — Пушкин, Дельвиг, Кюхельбекер, Илличевский и другие — пробовали силы в сочинительстве и, судя по всему, грозили оттеснить всех остальных на второй план. Несмотря на солидный возраст — ему было уже за сорок лет, — Измайлов был человеком в высшей степени несолидным. Высокий, крупный, с довольно большим брюшком, он ходил вприпрыжку, а на его широком лице, на котором как-то смешно и нелепо торчал большой острый нос, все время было такое выражение, как будто он собирается рассмеяться, и он, действительно, готов был в любую минуту отпустить ядреную шутку или посмеяться услышанной.

После многих лет сотрудничества в различных журналах Измайлов с восемнадцатого года стал издавать свой собственный, в котором вполне отразился облик его издателя — «Благонамеренный» был журнал легковесный, открытый для всех авторов, редко-редко печатавший произведения первоклассных писателей, в основном заполнявшийся сочинениями самого издателя, а также начинающих и никому не ведомых творцов, отыскивать которых Измайлов имел такой талант, что Батюшков однажды пошутил: «Если писатели все вдруг пропадут, Измайлов из утробы своей родит новых словесников, которые будут снова писать и печатать». Сотрудникам своим Измайлов, как правило, не платил, печатал «из чести». Правда, надобно сказать, что и доходы издателя были мизерны, журналом он занимался больше из непреодолимой страсти к литературе, чем преследуя выгоду. Средства к существованию он добывал весьма тяготившей его службой в Экспедиции государственных доходов.

Измайлов встретил Геракова и Рылеева, как будто только их ему и не хватало.

— Дорогой Гаврила Васильевич! Милейший Кондратий Федорович! Как я счастлив, что вы пожаловали к бедному труженику, не имеющему возможности даже выйти из дому.

— Журнал собираешь? — спросил Гераков, заваливаясь на диван, который жалобно скрипнул под его тяжестью.

— Да, с рождественскими праздниками совсем не было времени заняться им. На дворе февраль, а подписчики еще январского нумера не получили. Правда, подписчики у меня покладистые, авось простят, когда прочтут мое объяснение задержки. Тем более, что я обращаюсь к ним не прозою, а стихами:

Измайлов засмеялся, тряся брюшком.

— Кондратий Федорович пишет стихи, — сказал Гераков.

— Тогда, Кондратий Федорович, вы мне и друг и собрат. И я жажду услышать ваши произведения.

— Давайте, Кондратий Федорович, начинайте, — проговорил Гераков, устраиваясь поудобнее на диване.

— Как? Сейчас читать?

— Конечно, сейчас.

Он начал с «Путешествия на Парнас», выпустив, конечно, строки, относящиеся к Геракову.

— Браво! Браво! — воскликнул Измайлов.

— Мой ученик, — не без гордости проговорил Гераков. — Давайте еще.

Рылеев прочел «Друзьям в Ретово», «Луну», «Сон», «Романс», «Воспоминание», несколько эпиграмм, и каждая вещь вызывала восхищение и одобрение Измайлова. Правда, он (и Гераков тоже) посоветовали исправить несколько неудачных строк и выражений, но общее мнение было положительное.

— Я напечатаю ваши творения в моем журнале. Завтра же занесите мне для начала одно-два стихотворения и пяток мелочей, — сказал Измайлов не принимающим никаких возражений тоном.

— Вы полагаете, мои стихи достойны печати?

— Конечно! Конечно! — горячо воскликнул Измайлов. — Ваши стихи много лучше иных, печатаемых ныне. Когда вы станете более известны публике, я буду вас рекомендовать в члены Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, как полгода назад рекомендовал нашего молодого, уже славного, но в будущем обещающего еще больше поэта Александра Сергеевича Пушкина, который ныне является членом нашего общества. Не читали, в седьмом нумере «Благонамеренного» за прошлый год я поместил его надпись: «К портрету Жуковского»? Прелестные стихи.

— В вашем журнале, уважаемый Александр Ефимович, и Пушкин сотрудничает?

— У меня сотрудничают лучшие поэты: Пушкин, Глинка, Милонов, Денис Давыдов… Гаврила Васильевич, мне тут принесли список одной песни новой поэмы Пушкина «Людмила и Руслан», которую он уже дописывает и вскорости опубликует.

Гераков встрепенулся:

— Ну-ка, дай посмотреть. — Получив из рук Измайлова довольно объемистую пачку, он просмотрел несколько страничек и причмокнул. — Тут, брат, чтения на час, я, пожалуй, домой возьму.

— Только никому не показывай, мне под большим секретом дали. Пушкин, естественно, не хочет, чтобы до печати стихи по свету пошли гулять.

— Будь покоен.

— Не позволите ли и мне взглянуть на новое творение замечательного поэта? — робко спросил Рылеев и добавил: — Если возможно… Можете быть уверены в моей скромности.

— Я вам верю, милейший Кондратий Федорович! После Гаврилы Васильевича сей манускрипт будет у вас.

Гераков поднялся с дивана.

— Ладно, мы пойдем, Александр Ефимович. Счастливо оставаться. У тебя еще, чай, дел много, и у нас дела.

Прощаясь и крепко пожимая руку Рылеева, Измайлов приговаривал:

— Значит, завтра жду вас со стихами, после обеда… Выберете, что сами считаете лучшим…

Радостное волнение, в котором Рылеев вернулся от Измайлова, не укрылось от Екатерины Ивановны. Словно бы невзначай она сказала в пространство, ни к кому не обращаясь:

— Хорошими вестями с нами, конечно, делиться не хотят.

— Что ты, душенька? — спросил Петр Федорович, отрываясь от пасьянса, который он в то время раскладывал и в который был полностью погружен. — Ты мне Чего сказала?

— Я так просто. Вон Кондратий Федорович чему-то радуется, а чему — не говорит.

Малютин взглянул на Рылеева вопросительно.

— И впрямь ты нынче сияешь, как солдат после третьей чарки. Неужели выгодную службу нашел?

— Нет, Петр Федорович, не нашел.

— Чему ж тогда радуешься?

— Нынешний день принес мне гораздо большую радость, нежели отыскание хорошего места в службе.

Екатерина Ивановна, скривившись, усмехнулась и произнесла обидчиво:

— Вы, Кондратий Федорович, любите говорить загадками, но мы не имеем никакой охоты их разгадывать.

Рылеев, пропустив мимо ушей иронию, которую Екатерина Ивановна вложила в свои слова, продолжал с тем же подъемом:

— То, чему я сегодня радуюсь, скоро станет известно всем. И когда придет время, вам, Екатерина Ивановна и Петр Федорович, я сообщу первым об этом.

— Мерси, — холодно бросила Екатерина Ивановна.

— Ты, душенька, зря обижаешься, Кондратий весьма разумно поступает, не афишируя своего предприятия. У тебя глаз черный, еще сглазишь, — сказал Петр Федорович и рассмеялся.

Наташа, как всегда тихо, сидела в креслах с вышивкой и за все время этого разговора не произнесла ни слова. Рылеев видел в ее глазах нетерпеливый вопрос и потихоньку показал два сложенные вместе пальца, что означало у них: «Скажу, когда останемся вдвоем», она улыбнулась и снова склонилась над вышиваньем.

Рылеев сам горел нетерпением поделиться своей радостью, и, едва они с Наташей ушли в свою комнату, он бросился обнимать ее, закружил, посадил на стул, сам встал перед ней с простертой правой рукой.

— Скажи, кто я?

— Мой милый Кондраша.

— А еще кто?

— Мой любимый…

— Ты зришь перед собой поэта! — и Рылеев, захлебываясь, рассказал о своем триумфе в «Благонамеренном».

— Как я рада за тебя, милый мой поэт!..

— Ты, Наташенька, ложись спать, а мне надо отобрать и переписать стихи.

Рылеев зажег две свечи и разложил на столе тетради и листки со стихами.

Отобрать из всего написанного два-три стихотворения оказалось не так-то легко. Многие стихи казались ему достойными печати.

— Наташенька, может, дать «Сердце в выборе невольно…»?

— Конечно!

— А может быть, «Людмилу» и «Весну»?

— Их тоже надо. И еще «Романс».

— «Романс» безусловно даю, это лучшее мое произведение. Значит, всех их откладываю к тем, что даю Измайлову.

В конце концов, после долгих перекладываний стихотворений из одной стопы в другую, Рылеев остановился на двух стихотворениях и трех эпиграммах. Зато уж отобранные вещи, по его мнению и мнению Наташи, были безукоризненны. Эпиграммы «Ты знаешь Фирса-чудака?..», «Безделок несколько наш Бавий накропав…» и «Надпись к портрету одного старого воина, умершего от кровопускания» отличались легкостью и остротой выдумки. Элегия «К Делии» — подражание третьей элегии Тибулла — получилась не хуже, чем подобные стихотворения Батюшкова и Милонова. Но гордостью Рылеева был, конечно, «Романс».

Рылеев явился к Измайлову, как тот пригласил, после обеда, в четвертом часу. Но хозяина не оказалось дома. Старик слуга, привыкший к безалаберности барина, сказал Рылееву:

— Ежели у вас есть время, подождите его в кабинете, авось придет, или же соблаговолите сказать, что ему передать. Передам в точности.

— Пожалуй, подожду, — ответил Рылеев.

— Как вам будет угодно. — И слуга проводил его в кабинет.

Рылеев взял со стола, заваленного бумагой, листами корректур, книгами и журналами и посыпанного табаком, лежавшую с краю книгу. Это оказался томик Озерова с «Фингалом». Рылеев раскрыл его на середине и принялся читать.

В передней послышались голоса. Рылеев оторвался от книги, радуясь, что пришлось недолго ждать. Но открылась дверь, и вместо Измайлова в кабинет вошли молодой человек с арапскими чертами лица — толстыми губами и густыми, в мелких завитках, русыми волосами — и совсем юный корнет-конногвардеец.

Молодой человек поклонился Рылееву и спросил:

— Где же нынче пропадает почтенный издатель?

— Не знаю. Он назначил мне прийти, я пришел…

Молодой человек звонко расхохотался и перебил Рылеева:

— И посему вы утешаетесь заржавым стихом Озерова. «Где Бренский? Но Бренского не зрю!» — Со смехом и издевкой он процитировал строку из озеровского «Дмитрия Донского».

Рылеева возмутил этот самонадеянный тон.

— Позвольте вам сказать, что вы ничего не смыслите в поэзии, — вызывающе сказал он.

— Я? — удивился молодой человек. — Вы очень дерзки. Но я не люблю дерзостей. Сегодня четверг. Ровно неделя, как я не стрелялся. Это становится скучным.

— К вашим услугам, отставной подпоручик Рылеев.

— Русский дворянин Пушкин.

— Пушкин? — повторил Рылеев и пристально взглянул на него.

— Да, Пушкин, — раздраженно ответил молодой человек.

— Тогда я беру свои слова назад, ибо кому, как не вам, судить о поэзии. Вчера в этом кабинете я имел счастье слышать стихи из вашей поэмы и восхищен ими!

Пушкин с подозрением, изучающе глядел на Рылеева, потом рассмеялся, легко и свободно.

— Озерова я не люблю не от зависти, но из любви к искусству. Я своих слов об Озерове обратно не беру, по за тон, в котором они были высказаны, прошу извинить, ибо к вам относится собственно тон.

Рылеев поклонился.

Пушкин присел на диван, вскочил.

— Однако Александр Ефимович может отсутствовать до завтра. Бог с ним, зайдем в другой раз.

После ухода Пушкина вскоре пришел Измаилов. Он ничуть не был смущен тем, что его ждали.

— Вы стихи принесли?

— Да. Вот они.

— Отлично. — Измайлов перебрал листки. — Для начала дадим мелочи… Какую поставить подпись?

— Там обозначено.

— Значит, полного имени обозначать не хотите…

— Да, прошу поставить литеры: К. Р — в.