Романтика, что свой напев

Ведет в тени, на ветку сев

У озера, сложив крыла

Во дреме сладкой, мне была

Как попугай цветной, родня,

Что к азбуке своей меня

И говорения урокам

Приучивал день изо дня,

Покуда я в лесу глубоком

Лежал, дитя с недетским оком.

Но годы дикие пришли, —

Куда там петь! – они несли

Грозу туда, где с диким треском

Свет молний невозможным блеском

Слепил на миг безмолвный лес,

Объятый чернотой небес,

Той чернотой, чей свет и гром —

На крыльях молний серебром.

Я пил вино во время оно,

Читал стихи Анакреона[138]

И понял, что Анакреон

Бывает страстью упоен.

В алхимии набивший руку,

Мой мозг творил из счастья муку,

Любовь из мысли, из вина —

Безумной страсти пламена.

Бездумно, как любовь мою,

Признал я меланхолию.

Я прочь спокойствие прогнал

И более не признавал

Любви иной, чем только та,

В которой Смерть и Красота

Дух смесят, где меж мной и ней

Лишь Время, Рок и Гименей[139].

Но Время-Кондор потрясало

Громами в горней вышине,

Так громыхало в тишине,

Такие молнии бросало,

Что не до безделушек мне.

Но если тихой птицы пух

На время ощутит мой дух,

Когда стихи и лира купно,

Запретные, опять со мной,

То сердцу было бы преступно

Не дрогнуть вместе со струной.

Теперь же голова легка —

Ушли и слава, и тоска,

И посерела чернота,

И страсть давно уже не та.

Была жестокой страсть моя,

Но ныне сна желаю я.

Душа всю жажду утолила,

И вот похмелье наступило, —

Желаю жизнь допить до дна,

И день, и ночь в объятьях сна.

А сны таких, как я, высоки!

И пусть назначены им сроки,

Теперь одно владеет мной —

Своею музыкой простой

Поспорить с Времени дудой,

Чтоб, если бес какой-нибудь

Пересечет со мною путь

И сны мои прочтет, потом

Одобрил этот скромный том.