Пред этим храмом опустелым

Стою я, древний часовой, —

Один, как перст, на свете целом,

Забытый в смуте вековой.

До горизонта без границы,

В дали бесплодной и немой

Пустыня желтая искрится,

Развертывая саван свой.

И небосвод недвижно-синий,

Лазурью вечною пыля,

Еще одной простерт пустыней

Такой же скудной, как земля.

Подернут пленкою свинцовой,

Нил светится, и бегемот,

Ныряя, тушей стопудовой

Морщинит гладь угрюмых вод.

В песке, на солнце раскаленном,

Проводят крокодилы дни,

И в обморок порой со стоном,

Измучась, падают они.

В жабо упрятав клюв свой длинный,

На древней стеле дотемна

Разгадывает ибис чинный

Времен минувших письмена.

Шакал завоет, засмеется

Гиена где-то в стороне,

И с хриплым писком ястреб вьется

Кругами в ясной вышине.

Но громче всех в глуши пустынной

Зевает сфинкс – его томит

Один и тот же вид старинный,

От века неизменный вид.

Вскормлённый вечною жарою

И блеском выжженных равнин,

С какой тебя сравнить хандрою,

Востока величавый Сплин!

Ты исторгаешь крик: «Помилуй!»

Близ этих сумрачных колонн

Твоей неодолимой силой

И зверь и камень побежден.

Но ни слезинки не скатится

Из глаз бесчувственных небес,

На молчаливые гробницы

Тысячелетий давит вес.

Ничто не возмутит покоя

Твоих, Египет, стен и скал.

Увы! могущество какое

На неподвижность ты сменял!

Нет скуки горше и угрюмей,

Она подступится опять, —

Но, кроме обветшалых мумий,

Здесь друга даже не сыскать!

Я вижу столб, что вбок клонится,

Облупленный годами фриз,

И белых лодок вереницы

Скользят по Нилу вверх и вниз.

Ах, если бы в Париж прекрасный

Перенестись я к брату мог,

Где, славой окружен всечасной,

Стоит он, строен и высок!

Толпятся перед ним зеваки

И разбирают по складам

Иератические знаки,

Рубцы, созвучные мечтам.

И влага шумная фонтанов,

На пыльный залетев гранит,

Волною радужных туманов

Его вершину золотит!

Одной скалы мы порожденье,

И вырубили нас равно,

Но вечный мой удел – забвенье,

Он жив – я мертв уже давно!