«В путь! медлить нечего: гребцы уж на скамьях,

Прощайте же, пора!» – У кормчего в руках

Тяжелый дрогнул руль, и пена забурлила,

И вздулось над бортом широкое ветрило.

Безумец! Для чего он отвращает взор

От плачущей семьи – жены, детей, сестер?

Он всходит на корабль, он якорь поднимает,

Он чашу пенную до края наполняет

И возлияния морским богам творит.

Оборотясь назад, в последний раз глядит

На лица, бледные в минуту расставанья.

В последний раз гремят матросские прощанья.

Безумец! для чего советам он не внял

Остерегающим? зачем не угадал,

Что ветер осени, коварный и могучий,

Над дерзкой головой накапливая тучи

И темные валы вздымая перед ним,

Грозит ему в пути крушеньем роковым?

«О божества пучин! Главк, моряков защита!

Великий Посейдон! Благая Амфитрита!

Подайте помощь мне! Я гибну, не отплыв

Еще от берегов. Услышьте мой призыв —

И возвратите вновь меня домашним ларам.

Наш безрассудный челн разбит одним ударом,

Товарищи мои – добыча злым волнам.

О боги! Предаю себя на волю вам!» —

И он бросается, скользя стопой дрожащей,

В разверзнутую хлябь, в водоворот бурлящий,

Плывет, напору волн и ветра вопреки…

И белопенный вал на влажные пески,

Изнеможенного, облепленного илом,

Выкатывает вдруг его в объятья к милым.

Они бегут к нему, превознося богов,

Ликуют, слезы льют и, жертву заколов —

Дань благодарности святой и непритворной, —

Овечку черную приносят буре черной.