Под вечер дождь пошел сильней,

И ветер стал свирепей дуть:

Он злобно рвал листву с ветвей,

Старался пруд расколыхнуть;

И страхом сдавливало грудь.

Я вслушивался трепеща,

Как вдруг – из тьмы – скользнула в дом

Порфирия; не сняв плаща

(Вода текла с нее ручьем),

На корточках пред очагом

Присела, угли вороша, —

И, лишь пошла струя тепла,

Шаль развязала не спеша,

Перчатки, капор, плащ сняла.

Глядел я молча из угла.

Она шепнула: «Дорогой!» —

И села рядом на скамью,

И нежно обвила рукой

Мне плечи: «Я тебя люблю!» —

И бледную щеку мою

Склонила на плечо к себе,

Шатром льняных волос укрыв…

О, не способная в борьбе

Решиться с прошлым на разрыв,

Ради меня весь мир забыв!

Но и средь бала захлестнет

Вдруг сострадание к тому,

Кто ждет ее, скорбя; – и вот

К возлюбленному своему

Она пришла сквозь дождь и тьму.

Не скрою, я торжествовал;

Я ей в глаза глядел, как Рок,

Блаженно, молча… Я решал,

Как быть мне, – и решить не мог.

Прекрасный, бледный мой цветок,

Порфирия!.. Восторг мой рос,

Как вал морской. И я решил,

Как быть; кольцом ее волос

Я горло тонкое обвил

Три раза – и рывком сдавил.

Она, не мучась, умерла —

Клянусь! Как розовый бутон,

В котором прячется пчела,

Я веки ей раскрыл. Сквозь сон

Сиял в них синий небосклон.

Тогда ослабил я кольцо

Волос, сдавивших шею ей,

И в мертвое ее лицо

Вгляделся ближе и нежней:

Порфирия была моей!

Склонившись к другу на плечо,

Она казалась весела

И безмятежна – как еще

Ни разу в жизни не была:

Как будто счастье обрела.

Вот так мы с ней сидим вдвоем

Всю ночь – постылый мир забыт —

Сидим и молча утра ждем.

Но ни звезда не задрожит;

И ночь идет, и Бог молчит.