I

В зиму с 1927-го на 1928 год федеральное правительство проводило засекреченное расследование некоторых странных инцидентов, имевших место в старом портовом городе Иннсмут, в штате Массачусетс. Впервые известие об этом было предано огласке в феврале, после серии рейдов и арестов, за которыми последовала череда поджогов и взрывов – само собой, с соблюдением надлежащих предосторожностей – огромного числа обветшалых, полусгнивших и, как считалось, пустующих домов у заброшенных пирсов. Нелюбопытные обыватели сочли эти облавы очередным эпизодом сумбурной войны с пьянством[14]. Те же, кто более пристально следил за новостями, были поражены лавиной арестов, равно как и пугающей численностью вооруженных отрядов, брошенных производить эти аресты, и таинственностью дальнейшей судьбы арестованных. Никто после не слышал ни о судебных процессах, ни даже о предъявлении кому-то внятных обвинений; никто из задержанных не был впоследствии замечен ни в одной из тюрем страны. Распространялись какие-то туманные слухи об эпидемии и концентрационных лагерях, а позднее – о распределении арестованных по разным военно-морским и армейским тюрьмам, но ничего конкретного так и не выявилось. Сам же Иннсмут практически обезлюдел и лишь с недавних пор стал подавать первые признаки медленного возрождения.

Негодующие выступления ряда либеральных организаций спровоцировали долгие кулуарные дискуссии; тогда представителей общественности пригласили посетить ряд неких лагерей и тюрем, и после этих визитов все удивительным образом быстро присмирели и затихли. С газетчиками же справиться оказалось куда труднее, но и они, похоже, в конце концов пошли на сотрудничество с властями. Лишь одна газета – таблоид, который никто не принимал всерьез по причине его безалаберной редакционной политики, – написала про целую глубоководную субмарину, якобы выпустившую несколько торпед по морскому дну близ Рифа Дьявола. Но это заявление, случайно подслушанное в популярной у местных моряков прибрежной таверне, представилось мне надуманным – ведь невысокий черный риф лежал ни много ни мало в полутора милях от иннсмутской гавани.

Жители округа и соседних городов судачили меж собой о странностях Иннсмута, но с чужаками не откровенничали. Вообще же разговоры о вымирающем и почти опустевшем городе ходили на протяжении чуть ли не целого века, и вряд ли можно было сказать про него нечто еще более пугающее и фантастичное, чем то, о чем люди тихо шептались и нехотя вспоминали в недавние годы. Многие события прошлого приучили их к скрытности, так что выпытывать у них что-нибудь было бесполезно. Кроме того, они и впрямь мало что знали; ибо бескрайние солончаковые болота, мрачные и безлюдные, отвадили обитателей окрестных городков от посещения Иннсмута.

Но я наконец-то собираюсь приподнять завесу молчания над теми событиями. Ибо уверен: дело это настолько важное, что, если я хотя бы намеком упомяну о находках, столь ужаснувших участников иннсмутского расследования, от этого не будет никакого вреда, ну разве что вызовет у публики отвращение и шок. Кроме того, эти находки, вероятно, можно объяснить по-разному. Не знаю, в полном ли виде история Иннсмута была пересказана мне, но у меня есть веские причины не углубляться во все детали. Ибо мой рассказчик был теснее связан с этим делом, чем иной обыватель, и его рассказ подтолкнул меня к выводам, которые еще вынудят меня радикально изменить мою жизнь…

Ведь это я спешно покинул Иннсмут ранним утром шестнадцатого июля 1927 года, и именно я обратился к правительственным чиновникам с призывом начать расследование и предпринять срочные меры в связи со всеми этими событиями. Я держал язык за зубами, пока события еще были свежи в памяти и не существовало внятного объяснения их подоплеки и природы; но теперь, когда это уже дело прошлое и интерес общественности к нему схлынул, меня гложет странное желание поведать о нескольких страшных часах, проведенных мной в печально известном и объятом мглой тайны морском порту, где поселились смерть и богомерзкое уродство. Этот рассказ поможет мне восстановить веру в здравомыслие и убедить себя, что не я один пал жертвой кошмарных галлюцинаций. Он также поможет мне решиться на некий ужасный шаг, который мне еще предстоит сделать…

Я никогда не слышал об Иннсмуте до того самого дня, как увидел его в первый – и пока что последний – раз в жизни. Я отмечал достижение совершеннолетия поездкой по Новой Англии, положив целью изучение местных достопримечательностей и древностей, а также моей родословной, и планировал отправиться из старинного Ньюберипорта прямиком в Аркхем, родовое гнездо моей матушки. Автомобиля у меня не было, и я путешествовал на поездах, автобусах и перекладных, всегда выбирая самый дешевый маршрут.

В Ньюберипорте мне посоветовали добраться до Аркхема поездом на паровозной тяге, и только оказавшись у железнодорожной кассы и опешив от дороговизны билета, я впервые услышал об Иннсмуте. Жирный, с пройдошливой ухмылкой, билетер, который по говору не показался мне уроженцем здешних мест, посочувствовал моей бережливости и дал совет, не пришедший в голову никому из тех, кто консультировал меня перед дорогой.

– Я б на вашем месте проехал туда на старом автобусе, – сказал он задумчиво, – правда, его тут не больно жалуют – ведь он идет через Иннсмут, а вы, наверно, уже слыхали о нем, – вот люди и не любят на нем ездить. Автобусную линию содержит иннсмутец Джо Сарджент – но здесь, да и в Аркхеме, наверно, пассажиров у него кот наплакал. Странно, что этот автобус вообще еще остался. Билеты на него хоть и дешевые, но я ни разу не видел в нем больше двух-трех пассажиров – никто, кроме иннсмутцев, им не пользуется. Отходит от площади – остановка перед аптекой Хэммонда – в десять утра и в семь вечера, если только не поменяли расписание. С виду жалкий драндулет – я на нем ни разу не ездил…

Вот так я впервые узнал о существовании Иннсмута. Меня точно заинтересовало бы любое упоминание городка, отсутствующего на расхожих картах или не упомянутого в современных путеводителях, и странная манера билетера говорить так уклончиво вызвала у меня естественное любопытство. Городок, к которому местные жители испытывают столь явную неприязнь, подумалось мне, всяко должен быть чем-то заслуживающим внимания туриста; и раз уж он находился по дороге в Аркхем, мне захотелось непременно сделать там остановку, поэтому я попросил билетера рассказать о городке поподробнее. Он согласился весьма охотно и начал вещать, не скрывая пренебрежительного отношения к теме своего монолога.

– …Иннсмут? Ну что тут можно сказать… чудной такой, доложу, городишко в устье реки Мануксет. Раньше, еще до войны 1812 года, был большой город с морским портом, да в последние сто лет все там разладилось, одна память осталась от былого величия. Теперь даже железнодорожного сообщения с ним нет – Бостонско-Мэнскую ветку туда так и не дотянули, а местная чугунка от Раули уже много лет как бурьяном поросла. Я вам так скажу: пустых домов там сейчас больше, чем осталось жителей, которые, считай, ничем уже и не занимаются, окромя ловли рыбы да омаров. Теперь вся торговля процветает либо здесь у нас, либо в Аркхеме, либо в Ипсвиче. Когда-то там было несколько фабрик, а теперь ничего, считай, нет – один аффинажный заводишко, и тот раскочегаривается раз в год по обещанию. Одно время, правда, этот завод был крупным предприятием; старик Марш, его владелец, был побогаче Пирпонта Моргана. Тот еще старый гусак! Теперь вот сидит сиднем дома. Люди говорят, у него к старости то ли кожная болезнь развилась, то ли какая-то хвороба костей выявилась, вот он на людях и перестал появляться. Он приходится внуком капитану Овидию Маршу, который и начал заниматься очисткой золота. А мать его была вроде как иностранка – говорят, с островов Южных морей… Знали бы вы, как все тут галдели, когда он женился на девушке из Ипсвича, пятьдесят лет тому. Тут у нас всегда по поводу иннсмутцев галдят – потому здешние и те, кто с соседних городов, всегда стараются скрыть свое кровное родство с иннсмутскими. Но по мне, дети и внуки Марша выглядят не ужаснее прочих. Мне местные на них пальцем указывали… Хотя, ежели подумать, то его старшие дети чего-то давненько не появлялись… А вот самого старика я вообще ни разу в жизни не видел.

А отчего все так взъелись на этот Иннсмут? Ну, молодой человек, вы особенно не берите в голову все, что люди здесь говорят. Завести их трудно, а уж коли завелись, то не остановишь. Об Иннсмуте всякие истории рассказывают – и всё ведь втихаря, украдкой, – считай, последние лет сто, и, по-моему, тут все дело в людском страхе, а больше ни в чем. Какие-то из этих историй вызовут у вас смех, и только – ну, например, о том, будто старый капитан Марш обделывал делишки с дьяволом и переманивал бесенят из ада в Иннсмут на жительство, или о каком-то дьявольском ритуале и жутких жертвоприношениях в гиблых местах возле пирсов, на которые случайно наткнулись в 1845 году или вроде того… Сам-то я родом из Пантона, что в Вермонте, и во все эти бредни не верю.

Вам бы, правда, стоило послушать рассказы наших старожилов о черном скалистом массиве недалеко от берега – Риф Дьявола, так его называют. Он возвышается над морем и редко когда весь уходит под воду, но и островом его не назовешь. Говорят, на этом рифе обитает целое воинство дьяволов, которых изредка там замечают: они то лежат на нем, то прячутся в пещерах на его вершине. Весь этот риф – неровная, изрезанная волнами гряда скал в миле от берега или поболее, и уже на исходе торгового судоходства моряки обычно делали большой крюк, лишь бы не напороться на этот проклятый риф. Ну, то есть те моряки, кто не был родом из Иннсмута… А недолюбливали они старого капитана Марша за то, что он, по слухам, частенько высаживался на риф по ночам во время отлива. Ну, может, он и впрямь высаживался, потому как, доложу я вам, скалы там шибко занятные, или, может, он искал там спрятанную добычу пиратов – а может, даже и нашел что… Но еще люди говорили, что именно там он обделывал свои делишки с нечистой силой. Если хотите знать мое мнение, у этого рифа дурная слава именно из-за капитана Марша.

А было это еще до большой эпидемии 1846 года, что выкосила больше половины жителей Иннсмута. Тогда так и не установили, в чем причина их напастей, но, по моему разумению, ту дурную болезнь к ним занесли морячки из дальних плаваний, из Китая или еще откуда-то. Страшная была хворь, что и сказать, – из-за нее по городу бунты прокатились и творились всякие кошмарные дела, но я так думаю: за пределы города не выползла она. Вот из-за этой самой болезни город зачах, а после так и не оправился. Сейчас там живут человек триста-четыреста, не больше.

Но я так скажу: истинная причина дурного отношения к Иннсмуту – обычные расовые предрассудки. И я даже не осуждаю тех, кто их разделяет. Я и сам терпеть не могу этих иннсмутцев и ни за какие коврижки к ним в город не поеду. Вы, должно быть, знаете – хотя, судя по вашему выговору, вы с Запада, – что в те времена очень много кораблей из Новой Англии вели торговлю в сомнительных портах у берегов Африки, Азии, на островах Южных морей и бог знает где еще; и привозили они с собой из плаваний сомнительных людишек. Вы, может, слыхали о моряке из Салема, что вернулся домой с женой-китаянкой, и еще где-то на Кейп-Коде все еще обитает шайка туземцев с Фиджи.

Ну и естественно предположить, что подобные чужаки заселили Иннсмут. Городок всегда был напрочь отрезан от соседних поселков непроходимыми болотами да глубокими ручьями, так что мы толком и не знаем, как там у них обстоят дела. Но совершенно ясно, что старый капитан Марш наверняка привез домой каких-то диковинных существ – еще в те времена, когда все его три корабля выходили в море, то бишь в двадцатые-тридцатые годы. Факт: сегодня среди иннсмутцев встречается немало субъектов, прямо скажем, безобразной внешности… не знаю, как вам объяснить, но увидишь таких – и в холодный пот швырнет. Вы сразу заметите эту безобразность и в Сардженте, если поедете на его автобусе. У некоторых из них ненормально узкие головы, приплюснутые носы и выпученные блестящие глаза, которые никогда не закрываются, и с кожей у них явно что-то не так. Она огрубевшая и вся покрыта чешуйками, а шеи у них то ли в морщинах, то ли в складках. И лысеют они рано, уже в юности. Хуже всего выглядят взрослые мужчины. И вот еще что: я ни разу не видал их стариков! Это факт. Может, они сразу сдыхают, увидав себя в зеркале? Животные их тоже не выносят – раньше, когда еще не было автомобилей, у них лошади часто бесились.

Никто ни здесь, ни в Аркхеме или Ипсвиче не хочет с ними связываться, да и к ним тоже не подойди, когда они сами появляются тут в городе или когда кто-то из здешних пробует рыбачить в их водах. Странные дела: вблизи иннсмутской бухты всегда ходит рыба – крупная, жирная, а в других местах – ни рыбешки! Так вот: стоит вам забросить там сеть – они на вас сразу налетят со всех сторон и погонят прочь! Раньше они приезжали сюда по железной дороге; потом, когда их ветку закрыли, стали ходить пёхом до Раули и там садились на поезд, а теперь пользуются вот этим автобусным маршрутом.

Да, есть в Иннсмуте гостиница – называется «Гильман-хаус», – но навряд ли тамошние условия будут вам по душе. Не советую туда даже заходить. Лучше переночуйте здесь, завтра утром отправляйтесь в Иннсмут десятичасовым автобусом, а оттуда уедете в Аркхем вечерним автобусом, который отправляется в восемь. Приезжал туда пару лет назад один инспектор фабрик, так он снял номер в «Гильман-хаусе», и, доложу я вам, очень неприятные впечатления у него остались от того места. Похоже, у них там обретается сомнительный сброд, ведь тот инспектор слышал голоса из других номеров, – при том, что большинство номеров пустовало! – от которых у него мурашки по коже бегали. Ему почудилось, что лопочут иностранцы, но, по его словам, больше всего напугал один голос, который время от времени вступал в разговор. Голос этот звучал так ненатурально – как он выразился, был похож на хлюпанье – и так страшно, что он не смог даже раздеться и лечь в кровать. Так и просидел до утра не сомкнув глаз и чуть свет пустился оттуда наутек. А голоса галдели всю ночь!

Этот инспектор, Касей его фамилия, рассказывал, что иннсмутцы следили за ним во все глаза, словно сопровождали его… и вроде как все время были начеку. Захаживал он и на аффинажный завод Марша – говорит, очень странное предприятие в здании сукновальной фабрики у нижних порогов Манускета. Касей повторил все то, что я и без него слыхал. В бухгалтерских книгах у них черт ногу сломит, никаких следов какой бы то ни было деловой активности. Знаете, для нас всегда оставалось загадкой, откуда Марш берет золото, которое он там очищает. Они вроде никогда не занимались скупкой золота, а вот много лет назад их корабль вернулся в порт с большим грузом золотых слитков.

Еще люди говорили о диковинных драгоценностях, которыми моряки и работники аффинажного завода иногда приторговывали из-под полы, – кто-то видел пару раз эти цацки на женщинах из рода Маршей. Народ решил, что, должно быть, старый капитан Овидий Марш выменял эти украшения у туземцев в каком-нибудь заморском порту, потому как он всегда перед плаванием закупал горы стеклянных бус и побрякушек, какие мореплаватели обычно брали с собой для торговли с туземцами. А кто-то считал – и до сих пор считает, – что он нашел-таки пиратский клад на Рифе Дьявола. Но вот что странно. Старый капитан уже шестьдесят лет как умер, и ни один большой корабль не покидал иннсмутский порт со времен Гражданской войны; но тем не менее семья Маршей, как я слыхал, продолжает закупать безделушки. Может, иннсмутским дуралеям просто нравится напяливать их самим и красоваться друг перед другом, хе-хе… Бог их знает… может, они сами уже стали такими же дикарями, как каннибалы Южных морей и гвинейские туземцы?

Та эпидемия сорок шестого года погубила лучших из лучших в их городе. Как ни посмотри, теперь там проживает сомнительный народец. И Марши, и другие богатые семьи – такие же вырожденцы, как и прочие в Иннсмуте. Я же говорю: во всем городе осталось не больше четырехсот жителей, хотя улиц и домов там не счесть сколько. По моему разумению, там осталось одно жалкое отродье, которое в южных штатах называют «белой рванью»: хитрые, подлые, не признающие закон людишки, чья жизнь – сплошная тайна за семью печатями. Они вылавливают солидно рыбы и омаров и вывозят улов грузовиками. Странно, что рыба косяками приходит только в их бухту, а больше никуда. Да никто толком не знает, сколько их там вообще жителей! Когда туда приезжают школьные инспекторы да переписчики населения, они им задают ту еще работку! И точно вам говорю: любопытным приезжим, которые суют нос в чужие дела, в Иннсмуте не поздоровится! Я своими ушами слыхал, что там исчезли несколько заезжих бизнесменов и чиновников, а еще рассказывали – и это факт! – об одном бедолаге, который там свихнулся и теперь сидит в Данверсе[15]. Во какого страха они напустили на парня!

Потому-то я и говорю: на вашем месте я бы туда не ездил на ночь глядя, и сам я не горю желанием туда наведываться. Хотя, может, если поехать туда днем – риск не велик, но здешние будут хором вас отговаривать. Правда, ежели вам только посмотреть, что там и как, и ежели вы интересуетесь здешней стариной, то Иннсмут – то что надо!..

…Я провел несколько вечерних часов в публичной библиотеке Ньюберипорта в поисках сведений об Иннсмуте. Когда я приступал с расспросами к местным жителям в лавках, таверне, в гаражах и в пожарной части, то выяснялось, что завести с ними разговор об Иннсмуте еще сложнее, чем думал словоохотливый билетер на станции, и я решил не тратить время. Они отнеслись ко мне с необъяснимой подозрительностью, словно всякий, кто проявляет живой интерес к странному городу, по их мнению, был отмечен печатью порока. Клерк местного отделения Ассоциации молодых христиан категорически осудил мое желание посетить столь жалкое и убогое место; и все, с кем я успел побеседовать в городской библиотеке, высказались в таком же духе. Стало ясно, что в глазах образованной части горожан Иннсмут являл собой яркий пример общественного вырождения.

Найденные мной на библиотечных полках труды по истории округа Эссекс содержали мало сведений об Иннсмуте: город был основан в 1643 году, перед Революцией вырос в крупный центр кораблестроения, в начале XIX века стал цветущим торговым портом, а позже обратился в фабричный городок, чьим главным энергоресурсом была река Мануксет. Об эпидемии и волнениях 1846 года упоминалось походя, точно они составляли самые позорные страницы в истории округа. О периоде упадка Иннсмута тоже говорилось вскользь, хотя важность событий позднего периода его истории сомнений не вызывала. После Гражданской войны вся местная промышленность свелась к той самой аффинажной компании Марша, и торговля золотыми слитками оставалась последним видом некогда кипучей деловой активности города, помимо неизменного рыболовного промысла. При том, что из-за спада ценника на рыбу и успешной конкуренции со стороны крупных корпорантов рыболовство приносило все меньше дохода, в районе гавани рыба не переводилась никогда. Иностранцы селились там редко, и я нашел ряд завуалированных свидетельств, что поселения поляков и португальцев, пытавшихся осесть в этих краях, почему-то все распались, не закрепившись.

Наибольший мой интерес вызвало коротенькое упоминание о странных драгоценных изделиях, непонятно как связанных с Иннсмутом. Эти драгоценности явно были у местной публики притчей во языцех; так, упоминались некие предметы, демонстрируемые в музее Мискатоникского университета в Аркхеме и в зале экспозиций Исторического общества Ньюберипорта. Описания изделий были скудны и бессодержательны, но в них угадывалось подспудное указание на необычное происхождение этих украшений, так взбудоражившее меня, что я, несмотря на вечерний час, твердо решил увидеть своими глазами один из местных экспонатов, описанный как «крупное изделие причудливой формы»; вероятно, нечто вроде тиары. Теперь оставалось только это как-то устроить.

Хранитель библиотеки дал мне записку для куратора Общества, миссис Анны Тилтон, жившей неподалеку, и после недолгих объяснений старушка оказалась столь любезна, что провела меня в уже закрытое для посетителей здание, благо было еще не слишком поздно. Коллекция оказалась и впрямь довольно впечатляющей, но, пребывая в волнении, я ни на что другое глядеть не мог, кроме как на угловой шкаф, в котором лежал странный предмет, поблескивающий в сиянии электрических ламп. Даже не обладая неким особо утонченным чувством прекрасного, я буквально обмер при виде диковинного артефакта, рожденного чьей-то по-неземному богатой фантазией. Он лежал на пурпурной бархатной подушечке; даже теперь я едва ли смогу точно описать увиденное мною, хотя это была, как явствовало из описания, «тиара». Довольно высокая спереди, с крупными, неровными боковинами, эта вещь словно предназначалась для головы причудливой эллиптической формы. Тиара почти что целиком была изготовлена из золота; странный светлый глянец указывал на необычный сплав золота со столь же красивым металлом непонятной природы. Изделие находилось почти в идеальном состоянии, и можно было часами стоять перед ним, изучая изумительные чарующе причудливые орнаменты – какие-то просто геометрические, другие выдержанные в морской тематике, – с изысканным мастерством вычеканенные или рельефно выбитые на поверхности.

И чем дольше я смотрел на этот предмет, тем больше он меня завораживал; и к этой завороженности примешивалось некое странное ощущение тревоги, смутное и необъяснимое. Сперва я решил, что мое волнение вызвано необычным характером тончайшего мастерства, казавшегося потусторонним. Все прочие произведения искусства, какие я видел ранее, либо были созданы в известных традициях культуры той или иной расы или народа, либо представляли собой нарочитые модернистские отклонения от любых узнаваемых норм. Но эта тиара не была ни тем, ни другим. Ее создали в какой-то канонической технике, доведенной до высочайшего уровня совершенства, но эта техника была абсолютно далека от любого – европейского или азиатского, древнего или современного – стиля из тех, что я знал или чьи образцы я видел. Создавалось впечатление, что это филигранное творение мастера из иного мира.

Позже я осознал, что охватившая меня тревога возникла под действием другого, вероятно более мощного, импульса: изобразительных мотивов в причудливых орнаментах тиары, перемежающихся с математической точностью. Эти орнаменты словно намекали на далекие тайны и невообразимые бездны времени и пространства, а монотонно повторяющиеся в рельефных фигурах морские мотивы обрели вдруг почти что зловещую суть. Среди образов угадывались сказочные чудища, причудливо сочетающие жуткое уродство и бесстыдство людей с отчужденной бесчеловечностью рыб и земноводных. Они вызывали у меня некие навязчивые и неприятные псевдовоспоминания, как если бы это были некие таинственные образы, всплывшие из жуткой пучины первобытной памяти. Временами чудилось мне, что рельефные контуры этих нечестивых людей-рыб сочатся ядовитой эссенцией неведомого и беспощадного зла.

Странным контрастом жутковатому виду тиары была ее короткая и прозаичная история, которую мне поведала миссис Тилтон. В 1873 году эту тиару буквально за гроши сдал в ломбард на Стейт-стрит пьяный житель Иннсмута, вскоре после того зарезанный в уличной драке. Историческое общество выкупило ее у хозяина ломбарда и сразу выставило на обозрение, отведя находке видное место в экспозиции. Экспонат снабдили этикеткой, на которой указали местом вероятного изготовления тиары Восточную Индию или Индокитай, хотя эта атрибуция отдавала откровенной произвольностью.

Старая миссис Тилтон, сравнив все возможные гипотезы о происхождении тиары и ее появлении в Новой Англии, была склонна считать, что изделие находилось в пресловутом пиратском кладе, найденном капитаном Овидием Маршем. Справедливость мнения, между прочим, нашла подтверждение в настойчивых предложениях о выкупе тиары за огромные деньги, которые стали поступать Обществу от семейства Маршей, как только те прознали о ее местонахождении. Они неустанно делают их и по сей день, несмотря на решительный отказ Общества расстаться с артефактом. Проводив меня из здания, добрая старушка дала понять, что с пиратской версией происхождения богатства Маршей единодушно согласны далеко не самые глупые жители этого края. В ее же собственном отношении к объятому мглой Иннсмуту – где она сама никогда не бывала – сквозило отвращение к общине, которая в культурном смысле пала ниже некуда. Миссис Тилтон уверила меня, что слухи о распространенном в городе ритуале поклонения морскому черту отчасти подтверждались существованием странного тайного культа, бытующего там и охватившего приверженцев всех канонических вероисповеданий.

Этот культ назывался, по ее словам, «Эзотерическим Орденом Дагона» и без сомнения был вульгаризированным квазиязыческим верованием, занесенным туда с Востока еще в прошлом веке – в ту самую пору, когда рыбные места Иннсмута внезапно оскудели. Его распространение среди малограмотных простолюдинов – дело вполне естественное, если учесть нежданное возвращение рыбного изобилия в иннсмутских водах. Адепты Ордена в самом скорейшем времени стали пользоваться в городе огромным влиянием, полностью вытеснив местных франкмасонов и заняв под свою штаб-квартиру старый масонский храм на площади Нью-Черч-Грин.

Все это, по мнению набожной старухи, служило разумным поводом игнорировать сей очаг упадка и деградации. Я же, напротив, увидел лишний довод в пользу поездки. К моему любопытству энтузиаста архитектуры и истории теперь еще добавился и азарт антрополога-любителя – и я, находясь в возбужденном предвкушении путешествия, почти всю ночь не сомкнул глаз в своей крошечной комнатушке в общежитии Молодых христиан.

II

Наутро около десяти часов я уже стоял с небольшим саквояжем в руках перед аптекой Хэммонда на старой площади Маркет-сквер. В ожидании иннсмутского рейсового автобуса я наблюдал за горожанами: к остановке не подошел ни один, и люди в основном шатались без дела по улице или забредали в таверну «Айдол ланч» на дальнем околотке площади. Похоже, говорливый билетер ничуть не преувеличил неприязни, которую здешние жители испытывали к Иннсмуту и его обитателям. Через несколько минут небольшой автобус, грязно-серого цвета и неописуемо дряхлый, протарахтел по Стейт-стрит, развернулся и затормозил у тротуара рядом со мной. Я сразу догадался, что именно он мне и нужен; эту догадку подтвердила прикрепленная к лобовому стеклу табличка с выцветшей надписью: АРКХЕМ – ИННСМУТ – НЬЮБЕРИПОРТ.

В салоне было всего три пассажира: смуглые неопрятные мужчины крепкого сложения с мрачными лицами; когда автобус остановился, они, неуклюже волоча ноги, высадились из него и пошли вверх по Стейт-стрит – молча и едва ли не крадучись. За ними появился и водитель; он направился в аптеку – видимо, за покупками. «Ага, – подумал я, – это и есть Джо Сарджент, о котором мне рассказывал билетер». И не успел я внимательно его рассмотреть, как накатила волною оторопь, которую я не мог ни обуздать, ни объяснить. Мне вдруг стало ясно, почему здешние жители не хотят ни ездить на автобусе, владельцем и водителем которого был Сарджент, ни посещать город, где проживал этот человек и его земляки.

Когда водитель вышел из аптеки, я присмотрелся к нему и попытался понять причину произведенного им на меня неприятного впечатления. Это был тощий сутулый мужчина чуть меньше шести футов росту, в поношенном синем сюртуке и потрепанной кепке для гольфа. На вид ему было лет тридцать пять, но из-за глубоких морщинистых складок на шее он мог бы казаться старше, если бы не его туповатое, ничего не выражающее лицо. У него была узкая голова, выпученные водянисто-голубые глаза, которые, похоже, никогда не моргали, приплюснутый нос, маленький покатый лоб и такой же подбородок и, что особенно бросалось в глаза, – недоразвитые ушные раковины. Над его длинной толстой верхней губой и на пористых землистых щеках не замечалось никакой растительности, кроме очень редких желтоватых волосков, торчащих курчавящимися клоками, причем в некоторых местах его лицо было покрыто странными струпьями, точно его поразила экзема. Его большие, с набрякшими венами, руки имели странный серовато-голубой оттенок. Пальцы были непропорционально коротки и расположены так близко друг к другу, что странным образом казалось, будто их связывают между собой кожистые перепонки.

Пока водитель шел к автобусу, я отметил про себя его нелепую шаркающую походку и необычайно длинные ступни. Разглядывая их, я невольно задумался, где же он покупает себе подходящую по размеру обувь. Весь он был какой-то скользко-маслянистый, что лишь усугубило мою неприязнь. Он явно изо дня в день только и делал, что крутил руль своего тарантаса да шатался по рыбным складам, – об этом свидетельствовал исходящий от него сильный запах тухлой рыбы. Но какие чужие крови были в нем намешаны – я мог лишь догадываться. Его странная внешность не выдавала в нем ни азиата, ни полинезийца, ни левантийца[16] или негроида, но я теперь понимал, отчего люди считали его инородцем. Впрочем, я бы сказал, что в нем угадывались черты не чужеземного происхождения, а генетического вырождения.

Я огорчился, поняв, что буду единственным пассажиром в автобусе. Меня, честно говоря, совсем не обрадовала перспектива ехать одному в компании с этим водителем. Но время отправления приближалось, и, поборов сомнения, я вошел в салон следом за ним и протянул ему доллар, пробормотав единственное слово: «Иннсмут». Он с любопытством смерил меня взглядом и без лишних слов вернул сорок центов сдачи. Я выбрал себе место далеко позади водительского сиденья, прямо у него за спиной, потому что мне хотелось во время поездки полюбоваться морским берегом.

Наконец рыдван дернулся с места и с грохотом покатил по Стейт-стрит мимо старых кирпичных домов, выпуская из выхлопной трубы клубы сизого дыма. Глядя на идущих по тротуару пешеходов, я подумал: они всем своим видом хотят показать, что не видят этот автобус… Когда мы свернули налево на Хай-стрит, дорога стала ровнее; автобус резво промчался мимо импозантных старых особняков времен молодой республики и еще более древних фермерских колониальных домов. Потом мы пересекли реки Лоэр-Грин и Паркер-ривер и оказались среди бесконечно-однообразных просторов прибрежной равнины.

День был теплый и солнечный, но береговой пейзаж, перемежающий песчаные дюны с зарослями тростника и чахлыми кустарниками, становился все более пустынным. Из окна я видел голубые воды океана и песчаный берег острова Плам. Вскоре мы свернули с главного шоссе на Раули и Ипсвич и поехали по узкому проселку почти вплотную к песчаному взморью. Вокруг не было видно ни единой постройки; судя по состоянию дороги, в этих краях редко передвигались на автомобилях. По обветренным телефонным столбам ползли лишь два провода. То и дело мы ехали по старым деревянным мостам над ручьями, убегавшими в глубь материка и служившими природной преградой между этим пустынным краем и остальным штатом.

Порой я замечал темные пни и останки фундаментов, торчащие из зыбучих песков, и мне вспомнилась старинная легенда, о которой я прочитал в книге по истории здешних мест. Легенда гласила, что некогда это был благодатный и плотно населенный край, но все резко изменилось после иннсмутского поветрия 1846 года. Как повелось у недалеких фермеров, эти перемены сразу стали связывать с произволом неких тайных темных сил. На самом деле причиной запустения стала бездумная вырубка прибрежных лесов, лишившая местную почву надежной защиты и открывшая путь для скорого наступления берегового песка, приносимого дующими с моря ветрами.

И вот остров Плам скрылся из виду, и слева я увидел бескрайние просторы Атлантики. Наша узкая дорога начала карабкаться вверх по крутому склону, и меня вдруг охватило неприятное беспокойство, когда я заметил впереди одинокий горный хребет, где ухабистый проселок встречался с небом. Можно было подумать, что автобус готов без остановки продолжить движение вверх по склону, чтобы через несколько миль оторваться от земли и слиться с неведомой тайной эфира и загадочных небес. Запах моря неожиданно стал каким-то зловещим, а сутулая спина молчаливого водителя и его узкая голова показались мне еще более омерзительными. Глядя на него, я заметил, что его затылок, как и лицо, практически безволосый, и лишь местами из сизой чешуйчатой кожи торчали редкие желтые пряди.

Затем мы достигли вершины хребта, и моему взору открылась широкая долина, где Мануксет впадал в море к северу от длинной гряды скал с высочайшим пиком Кингспорт-Хед; гряда уходила в сторону полуострова Кейп-Энн. На дальнем туманном горизонте я мог различить лишь величественный профиль пика, увенчанный диковинным старинным домом, упоминавшимся во многих легендах; но в какой-то момент мое внимание привлекла открывшаяся прямо под нами панорама города. И тут я понял, что это и есть окутанный мглой тайны Иннсмут.

В этом широко раскинувшемся городе с довольно плотной застройкой меня сразу же неприятно поразило отсутствие признаков кипучей жизни. Над крышами торчали легионы печных труб, но дымок вился лишь из очень немногих. Три высокие серые башни отчетливо выделялись на фоне морского горизонта. Шпиль на одной из них давно обвалился, и на ней, как и на ее соседке, вместо циферблата часов зиял черный провал. Необъятная для взора масса провисающих двускатных крыш и ветхих фронтонов с пронзительной ясностью обличала явный и далеко зашедший упадок. По мере продвижения по пустынной дороге я все отчетливее видел, что многие крыши держатся лишь на куцых обломках стропил, а некоторые обвалились целиком. Еще я заметил несколько крупных особняков в георгианском стиле, с куполообразными башенками и смотровыми площадками на крышах. Они располагались на приличном расстоянии от набережной; по меньшей мере два из них были в хорошем состоянии. От построек из города в глубь материка тянулись покрытые ржавчиной и травой рельсы брошенной железнодорожной ветки с телеграфными столбами без проводов по обеим ее сторонам да еле заметные ленты старых проселочных дорог на Раули и на Ипсвич.

Приметы запустения особенно бросались в глаза в прибрежных кварталах, но и там я сумел разглядеть белую колокольню над неплохо сохранившимся кирпичным зданием, с виду – небольшим заводом. Гавань, давно заметенную песком, ограждал от моря древний каменный волнорез, на котором, напрягши зрение, я различил крохотные фигурки рыбаков; на самом его краю высились останки фундамента от давно не существующего маяка. От каменного волнореза в глубину гавани длинным языком тянулась песчаная коса, на которой я заметил несколько ветхих лачуг, причаленные плоскодонки да разбросанные верши для ловли омаров. Единственное глубокое место в бухте, похоже, было там, где река разливалась позади здания с колокольней и потом резко изгибалась к югу, прежде чем встретиться с океаном в самом конце волнореза.

Там и сям вдоль берега торчали прогнившие руины пирсов; те, что были в южной части гавани, казались давным-давно заброшенными и полностью изъеденными гнилью. А далеко в море, несмотря на прилив, я заметил длинную черную полосу, едва виднеющуюся над водой и навевавшую мысли о древней тайной пагубе. Это, вероятно, и был печально знаменитый Риф Дьявола. Глядя на него, помимо мрачного отвращения я вдруг ощутил некую необъяснимую тягу к нему; как ни странно, эта его смутная притягательность встревожила меня гораздо больше, нежели первоначальное отвращение.

На дороге нам никто не встретился, и вскоре мы поехали мимо заброшенных ферм в разной стадии упадка. Потом я заприметил несколько обитаемых домов – их выбитые окна были законопачены тряпьем, а дворы усеяны битыми ракушками и дохлой рыбой. Раз или два я видел взрослых мужчин, вяло копающихся на пустых огородах или выковыривающих из берегового песка моллюсков, да чумазых детишек с обезьяньими личиками, игравших подле заросших бурьяном крылец своих домов. Вид этих людей показался мне даже более гнетущим, чем самые унылые городские пейзажи, поскольку в их движениях, а также почти на всех лицах проступало нечто противное и даже противоестественное, – хотя я и не смог бы четко сформулировать, за счет чего создавалось такое впечатление. На секунду картинка за автобусным окном словно бы напомнила мне гравюру из какой-то книги; не иначе как я разглядывал ее в состоянии исключительного ужаса и подавленности. Но это мимолетное и недооформленное воспоминание промелькнуло очень быстро – и испарилось.

Когда автобус съехал со склона в низину, я уловил в неестественной тишине далекий шум водопада. Здесь покосившиеся некрашеные домишки плотно теснились друг к другу по обеим сторонам дороги и больше походили на городские постройки, нежели те лачуги, что остались позади. За лобовым стеклом теперь я мог видеть только улицу. Я сразу заметил участки, где проезжая часть некогда была вымощена булыжниками, а тротуары выложены кирпичом. Все дома в этой части города были явно заброшены, и между ними то и дело попадались небольшие пустыри, где лишь обвалившиеся дымоотводы и закопченные стены подвалов скорбно напоминали о кипевшей тут некогда жизни. Всюду стоял скверный рыбный смрад.

Вскоре показались перекрестки и развилки улиц: те, что слева, убегали к прибрежным кварталам, где на немощеных улицах царило убогое запустение, а те, что справа, вели в мир былой роскоши. До сих пор я еще не увидел ни единого человека на городских улицах, зато в домах появились скудные приметы жизни: портьеры на окнах, драные половики у порогов, старенькие автомобили у дверей. Проезжая часть и тротуары были здесь в заметно лучшем состоянии, чем в иных частях города; хотя большинство деревянных и каменных домов были явно старой постройки – начала девятнадцатого века, – все они оставались вполне пригодными для проживания. Очутившись в этом богатом районе, сохранившемся с прошлого века, я, как истый любитель древности, сразу избавился и от гадливости, которую провоцировала вездесущая рыбная вонь, и от подсознательного чувства угрозы.

Но окончание поездки ознаменовалось для меня потрясением весьма неприятного свойства. Автобус выехал на открытую площадь, по обе стороны которой высились церкви, а в центре виднелись грязные остатки круглой клумбы. Но тут мое внимание привлекло величественное здание с колоннами на перекрестке справа. Некогда белая краска на его стенах посерела и во многих местах облупилась, а черно-золотая вывеска на каменном постаменте настолько потускнела, что я лишь с превеликим усилием смог прочитать слова «Эзотерический Орден Дагона». Значит, это бывший масонский храм, занятый теперь неоязычниками! Пока я разбирал блеклые литеры на постаменте, с дальней стороны улицы раздался пронзительный бой надтреснутого колокола. Я поспешно повернул голову и выглянул в окно.

Звуки колокола доносились с приземистой каменной церкви в псевдоготическом стиле, явно выстроенной гораздо позже, чем окрестные дома; у нее был непропорционально высокий подвальный этаж, где все окна были наглухо закрыты ставнями. Хотя обе стрелки на башенных часах отсутствовали, я сосчитал пронзительные удары и понял, что бой возвестил одиннадцать часов. И тут мои мысли о времени внезапно были сметены мимолетным, но необычайно отчетливым видением и волной неминучего ужаса, обуявшего меня, прежде чем я смог догадаться, в чем, собственно, дело. Дверь в церковный погреб была распахнута, и в проеме виднелся прямоугольник кромешной тьмы. Когда я заглянул в дверной проем, некая фигура стремительно возникла и исчезла – или мне так показалось – на его фоне, заставив меня невольно заподозрить нечто ужасное. Впрочем, если рассудить здраво, в этой фигуре ничего кошмарного не было – и быть не могло!

Это был человек – не считая водителя, первый увиденный мной после того, как автобус въехал в центральную часть города, – и, не будь я в столь возбужденном состоянии, я бы не усмотрел в нем ничего ужасного. Через мгновение я догадался, что увидел пастора в диковинном ритуальном облачении, которое стало общепринятым после того, как Орден Дагона изменил обряды в местных церквах. И то, что, по всей видимости, привлекло мое внимание и вызвало мимолетный приступ необъяснимого ужаса, оказалось высокой тиарой на его голове – почти точной копией той, что миссис Тилтон показывала мне недавно. Да, именно эта тиара, взбудоражив мою фантазию, заставила меня приписать зловещие черты человеку в странном облачении, которого я заметил в темном церковном подвале. Так что, сделал я вывод, нет ровным счетом никакого разумного объяснения охватившему меня приступу паники. Ничего удивительного, что местный таинственный культ использует в качестве атрибута своего ритуального облачения диковинный головной убор, который, как считали местные жители, попал сюда загадочным образом – вроде как из старинного клада.

Только теперь на тротуаре появились редкие прохожие – молодежь отталкивающей наружности, передвигавшаяся смешанными молчаливыми группками по двое-трое. Кое-где в нижних этажах обветшалых зданий располагались мелкие лавчонки с вылинявшими вывесками, и, пока мы ехали мимо, я заметил один-два припаркованных грузовичка. Шум падающей воды стал громче, и вскоре я увидел впереди реку, протекавшую по довольно глубокому ущелью, через которое был перекинут широкий мост с железными перилами; дальше за мостом виднелась большая площадь. Когда автобус с грохотом катил по мосту, я глазел по сторонам, рассматривая фабричные здания на поросшем травой пустыре впереди. Река под мостом была полноводная, и я заметил справа выше по течению два мощных водопада и минимум еще один – чуть ниже. На мосту рев низвергающейся воды стал чуть ли не оглушающим. Миновав мост, автобус выехал на большую полукруглую площадь и подкатил к фасаду высокого, увенчанного куполом здания с остатками желтой краски на стенах и с полустертой вывеской, гласившей, что это и есть «Гильман-хаус».

Я с облегчением вышел из автобуса и, зайдя в обшарпанный вестибюль гостиницы, сразу же пристроил свой саквояж в гардеробе. В вестибюле я увидел только старика-портье – причем без характерных черт этого, как я его окрестил, «иннсмутского экстерьера», – но решил не задавать ему лишних вопросов, памятуя о замеченных в этой гостинице странностях. Вместо того я вышел на площадь и, увидев, что автобус уже уехал, оглядел окрестности оценивающим взглядом.

С одной стороны вымощенная булыжником площадь граничила с рекой, а с другой была окаймлена полукругом кирпичных зданий начала девятнадцатого века, с высокими двускатными крышами; от площади лучами разбегались улицы – на юг, юго-восток и юго-запад. Уличных фонарей явно недоставало, и все они были оснащены маломощными лампами накаливания, так что я лишний раз порадовался своему решению покинуть этот город еще до наступления темноты, – хотя, насколько я знал, сегодня ночь обещала быть ясной и лунной. Все здания были в сносном состоянии, и я заметил не меньше дюжины работающих заведений – в их числе сетевую бакалею «Ферст нэшнл», дешевую столовую, аптеку и контору по оптовой торговле рыбой. Далеко в восточной части площади, у самой реки, зазывала приоткрытыми дверями контора единственного промышленного предприятия в городе – аффинажной компании Марша. На глаза мне попались человек семь горожан, и я насчитал четыре или пять легковых автомобилей и грузовиков, стоявших без движения в разных углах площади. Судя по всему, это и был центр деловой и общественной жизни Иннсмута. Посмотрев на восток, на горизонте я заметил водную гладь гавани, на фоне которой высились развалины некогда красивых георгианских башен. Ближе ко взморью, на противоположном берегу реки, виднелась белая колокольня над зданием – как можно было догадаться, над аффинажным заводом Марша.

Сам не знаю, почему я решил начать расспросы в сетевой бакалее, чьи сотрудники вряд ли были родом из Иннсмута. Я быстро нашел старшего – юношу лет семнадцати – и, к своей радости, отметил его сообразительность и учтивость. Казалось, малый был не прочь поболтать, и очень скоро я выведал, что в городе ему все не нравится: и рыбный смрад, и нелюдимые жители. Его явно радовала возможность перекинуться парой слов с приезжим. Он был родом из Аркхема, а здесь снимал квартиру у семьи, переехавшей из Ипсвича, и в каждый выходной, если выпадала такая возможность, сразу же возвращался к родителям. Те не одобряли его работу в Иннсмуте, но сюда его назначило руководство торговой сети, и ему не хотелось потерять место.

В Иннсмуте, по словам юноши, не сыскать ни публичной библиотеки, ни торговой палаты; но зато здесь трудно заблудиться. Улица, по которой я шел от гостиницы, называлась Федерал-стрит, к западу от нее пролегали благополучные кварталы на Брод, Вашингтон, Лафайет и Адамс-стрит, а к востоку – приморские трущобы. Именно в этих трущобах – вдоль Мейн-стрит – я смогу найти старинные георгианские церкви, но они давно уже заброшены. Было бы разумно не привлекать внимания тамошних обитателей – особенно в районах к северу от реки, где люд живет крайне неприветливый. Бывало, и не раз, что приезжие там бесследно исчезали.

Некоторые места в городе считались чуть ли не запретной территорией – это он узнал на своей шкуре. Не стоит, к примеру, долго задерживаться около аффинажного завода Марша или возле действующих церквей либо бродить вокруг храма Ордена Дагона на площади Нью-Черч-Грин. Местные церкви отличались странностями; от них решительно отреклись все единоверцы из прочих мест, потому что там явно практиковали очень уж странные обряды, а их священники носили очень уж диковинные облачения. Их вера явно была основана на ереси и тайных культах, которые включали элементы неких чудесных превращений, способствующих распространению на нашей земле телесной распущенности. Духовник моего собеседника – доктор Уоллес из Методистской евангелической церкви Эсбери в Аркхеме – настоятельно рекомендовал ему держаться подальше от городских храмов.

Что же до самих обитателей Иннсмута, то юноша не мог сказать о них ничего определенного. Они отличались чрезвычайной скрытностью и крайне редко показывались на свет – точно лесные звери, обитающие в земляных норах. Невозможно было представить, как они вообще проводят свои дни, помимо рыбалки, которой занимались от случая к случаю. Возможно (если судить по количеству потребляемого ими нелегального спиртного), они целыми днями пребывали в алкогольном отупении. Их всех объединяли прочные узы угрюмого братства или тайного знания и некая ненависть к внешнему миру, точно у них имелся доступ к каким-то иным, более предпочтительным для них сферам бытия. У многих из них была пугающая внешность – особенно немигающие выпученные глаза, – а уж их голоса могли повергнуть в дрожь неподготовленного человека. От их обрядовых песен, доносившихся по ночам из храмов, пробирал мороз по коже – особенно во время их главных праздников или всеобщих бдений, отмечавшихся дважды в год, 30 апреля и 31 октября.

Они обожали воду и много плавали в реке и в гавани. Часто устраивали заплывы на скорость к Рифу Дьявола, и в такие дни все, кто был физически крепок, выползали на свет божий и принимали участие в состязании. Правда, если подумать, на глаза в этом городе попадались лишь относительно молодые люди, причем у тех, кто сильно постарше, почти у всех без исключения, на лицах проявлялись признаки какого-то дефекта или уродства. А если исключения и встречались, то это были люди вообще без каких-либо признаков физических отклонений – вроде старика портье в гостинице, – и оставалось лишь гадать, куда подевались представители старого поколения горожан и не был ли «иннсмутский экстерьер» признаком неведомой и медленно прогрессирующей болезни, которая с годами внешне проявлялась все сильнее. Ведь только крайне редкое заболевание могло бы вызвать у человека в зрелом возрасте глубокие деформации костной структуры – к примеру, изменение строения черепа. Было бы сложно, заметил юноша, сделать какой-то определенный вывод относительно этого феномена, потому как никто еще не заводил близкого знакомства с местными жителями, даже прожив в Иннсмуте довольно долго.

Юноша был уверен, что наиболее уродливых особей держали дома под замком. В некоторых районах города подчас слышали очень необычные звуки, доносившиеся из-за стен. По слухам, припортовые лачужки к северу от реки соединялись сетью тайных туннелей, образуя самый настоящий лабиринт под землей; возможно, он кишел невыразимыми уродами. Трудно сказать, какие чужие крови – если это и впрямь чужие крови – смешались в этих существах. Самых отвратных субъектов часто упрятывали подальше, когда в город являлись чиновники или приезжие издалека.

Совершенно бесполезно, уверил меня собеседник, расспрашивать местных об этом городе. Только один согласился бы на такой разговор: очень древний, но с виду вполне нормальный старик, что жил в ночлежке на северной окраине города и целыми днями околачивался возле пожарной части. У убеленного сединами дедули по имени Зидок Аллен, которому девяносто шесть лет от роду, явно были не все дома, и еще он был известный на весь город пропойца. Это был чудаковатый, очень недоверчивый человек, который вечно оглядывался через плечо, точно боялся чего-то. Когда он бывал трезв, ничто не могло заставить его вступить в беседу с незнакомцем, однако если предложить ему порцию его излюбленной отравы, он был не в силах устоять перед искушением и, налакавшись, мог нашептать на ухо невольному слушателю свои самые сокровенные воспоминания, от которых просто волосы вставали дыбом. Впрочем, из него можно было выудить лишь крохи полезной информации, так как все его россказни сводились к бредовым и очень уклончивым намекам на какие-то невероятные чудеса и ужасы, которые, скорее всего, существовали исключительно в его пьяных фантазиях. И хоть никто ему не верил, местные страшно не любили, когда он, напившись, пускался в беседы с приезжими; более того: если незнакомца замечали беседующим с ним, это могло иметь самые печальные последствия. Вероятнее всего, от этого забулдыги и пошли самые невероятные слухи и предрассудки, связанные с Иннсмутом. Кое-кто из горожан-переселенцев время от времени заявлял, будто видел каких-то чудовищ, но чему ж тут удивляться, коли все были наслышаны про байки старого Зидока, вдобавок всем было известно, что некоторые обитатели города действительно страдали от каких-то физических уродств. Никто из этих переселенцев не выходил из дому по ночам: ведь, как говорили втихомолку, очень неразумно появляться на улице в поздний час. К тому же ночью Иннсмут всегда был погружен в кромешную тьму.

Что же до бизнеса, то изобилие рыбы в здешних водах – факт почти необъяснимый, но горожане все реже стали пользоваться этим благом к своей выгоде. К тому же и цены сильно упали, и конкуренция выросла. По словам юноши, в городе остался единственный настоящий бизнес – аффинажный завод, чья контора располагалась на площади всего в нескольких шагах к востоку от бакалейного магазина, где мы вели нашу беседу. Старик Марш никогда не показывался людям на глаза, но изредка видели, как он направляется на свой завод в автомобиле с плотно занавешенными окнами.

Ходило множество разных слухов о нынешней внешности Марша. Некогда он слыл большим модником, и люди говорили, что он до сих пор щеголяет в роскошном сюртуке, скроенном по эдуардовской моде[17], теперь специально подогнанном под его скрюченную фигуру. Один из его сыновей еще до недавней поры трудился управляющим в конторе на площади, но старик Марш, скрывающий свои дела от посторонних глаз, переложил основное бремя забот на более молодое поколение клана. Сыновья и дочери Марша в последнее время стали выглядеть очень странно, особенно старшие. Говаривали, что их здоровье нешуточно пошатнулось.

Одна из дочерей Марша – пучеглазая женщина с отталкивающим большим ртом – любила обвешиваться диковинными украшениями, изготовленными в такой же дикарской традиции, что и странная тиара. Мой собеседник видел эту тиару много раз и слышал, будто бы ее нашли в тайной сокровищнице, принадлежавшей то ли пиратам, то ли язычникам. Здешние клирики – или священники, или как их там называли – носили головные уборы наподобие этой тиары. Но этих мало кто встречал лично. Никаких других представителей местного населения юноша не видел, хотя, по слухам, их в Иннсмуте тьма-тьмущая, и все они – самого экзотического вида и нрава.

Марши, как и три другие благородные семьи города – Уэйтсы, Гильманы и Элиоты, – были очень нелюдимы. Они проживали в огромных особняках на Вашингтон-стрит, и кое-кто из них, как говаривали, держал взаперти некоторых своих родичей, чья внешность не позволяла выставлять их на всеобщее обозрение; однако, когда те умирали, их смерть всегда предавалась огласке и должным образом регистрировалась.

Предупредив, что таблички с названиями улиц во многих местах отсутствуют, юноша не счел за труд набросать для меня большую и достаточно проработанную карту города, обозначив на ней основные достопримечательности. Бегло изучив карту, я убедился, что она послужит мне немалым подспорьем. Сложив подарок и спрятав в карман, я рассыпался в искренних благодарностях. Поскольку единственная попавшаяся мне на глаза закусочная не внушала доверия по причине своей крайней обшарпанности, я купил в бакалее изрядный запас сырных крекеров и имбирного печенья, чтобы потом ими пообедать. Мысленно я составил себе такую программу: обойти главные улицы, побеседовать по дороге со всеми недавно поселившимися в городе людьми и успеть на восьмичасовой автобус до Аркхема. Город, как я уже успел заметить, являл собой живописный и более чем убедительный образец социальной деградации; не имея интереса к социологии, я решил ограничиться изучением памятников архитектуры.

Итак, я отправился в поход по узким улицам подернутого мглой тайны Иннсмута. Перейдя через мост и свернув на шум нижнего водопада, я миновал аффинажный завод Марша, откуда, к моему немалому удивлению, не исходило типичных для промышленного предприятия звуков. Здание стояло на крутом утесе над рекой у моста, близ площади, на которую выбегало несколько улиц; я решил, что на этой площади некогда располагался городской центр, который после Революции переместился на нынешнюю Таун-сквер.

Вернувшись обратно, я перешел через реку по мосту Мейн-стрит и попал в район полнейшего запустения, от вида которого невольно содрогнулся. Провалившиеся кровли двускатных крыш смотрелись неровным фантастическим силуэтом на фоне неба, над которым уродливо высился обезглавленный шпиль старинной церкви. Лишь некоторые из домов на Мейн-стрит были заселены, большинство же оказались наглухо забиты досками. Заглядывая в немощеные переулки, я видел зияющие черные провалы окон в брошенных домишках, многие из которых покосились так сильно, что вот-вот грозили сверзнуться с просевших фундаментов. Эти призрачные окна походили на пустые глазницы рыбьих голов, и мне пришлось набраться смелости, чтобы все же свернуть на восток и направиться мимо них в портовую часть города. Мой ужас при виде заброшенных домов рос скорее в геометрической, чем арифметической прогрессии, ибо количество домов-призраков оказалось столь велико, что эта часть города выглядела полностью вымершей. Зрелище бесконечных рядов рыбьеглазых домов, олицетворявших запустение и смерть, как и общее впечатление от длинной вереницы черных мрачных жилищ, пребывающих во власти пауков, смутных воспоминаний и победительных червей, пробуждало похороненные в глубинах моей души страхи и предубеждения, которых не могли развеять даже самые трезвые философские доводы.

Фиш-стрит оказалась такой же обезлюдевшей, как и Мейн, но она была застроена еще вполне крепкими кирпичными и каменными складами. Уотер-стрит оказалась почти точной ее копией, если не считать пустырей вдоль береговой линии, где раньше стояли пирсы. Я не заметил ни единой живой души, кроме видневшихся вдалеке на волнорезе рыбаков, и не услышал ни единого звука, кроме мерного рокота прибоя в гавани да отдаленного шума водопадов на Мануксете. Город все больше и больше действовал мне на нервы, и на обратном пути, шагая через шаткий мост Уотер-стрит, я то и дело украдкой оглядывался. Мост Фиш-стрит, судя по карте, был полностью разрушен.

К северу от реки меня встретили признаки какой-никакой жизни: цеха по упаковке рыбы на Уотер-стрит, дымящие трубы и залатанные кровли домов, временами доносящиеся до моего слуха звуки непонятного происхождения да темные фигуры, которые, шаркая, шатались по сумрачным улицам и немощеным переулкам, – и все это произвело на меня куда более гнетущее впечатление, чем запустение южных кварталов. Сразу бросалось в глаза, что здешние обитатели отличались более пугающей и уродливой внешностью, чем жители центральной части города, поэтому я несколько раз ловил себя на неприятных ощущениях и фантастических псевдовоспоминаниях, которым не мог найти объяснения. Несомненно, признаки смешения с чужой кровью в обитателях прибрежной части Иннсмута проявлялись куда сильнее, чем в удаленных от моря районах, – если только, конечно, «иннсмутский экстерьер» был именно симптомом болезни; если же он являлся наследственной чертой, то здесь, наверное, встречались субъекты с признаками более поздней стадии заболевания.

Что особенно докучало мне, так это странные приглушенные звуки, которые я время от времени слышал. По логике вещей, они должны были доноситься из обитаемых домов, но на самом деле звучали громче всего как раз из заброшенных зданий с наглухо заколоченными фасадами. Я слышал то скрип, то топот, то какой-то невнятный хрип и с содроганием думал о бесчисленных подземных туннелях, о которых мне поведал юноша-бакалейщик. А потом я подумал, какие же голоса у таинственных обитателей здешних мест. Ведь я еще ни разу не слышал их речь, но почему-то не имел ни малейшего желания ее услышать.

Остановившись ненадолго полюбоваться парой симпатичных, но порушенных старых церквей на Мейн и Черч-стрит, я поспешил покинуть неприятные припортовые трущобы. Следующим пунктом моей пешей программы была площадь Нью-Черч-Грин, но почему-то я никак не мог заставить себя вновь вернуться к церкви, в подвальном окне которой заметил так сильно напугавшую меня фигуру священника – или пастора – в диковинной тиаре. Кроме того, я помнил предупреждение юноши-бакалейщика о том, что приезжим лучше не приближаться к городским церквам и к храму Ордена Дагона.

Соответственно, я двинулся по Мейн-стрит в северном направлении, к Мартин-стрит, затем повернул в сторону от моря, пересек Федерал-стрит, оставив позади Нью-Черч-Грин, и ступил в ветшающий мирок городской аристократии на Брод, Вашингтон, Лафайет и Адамс-стрит. Хотя эти обсаженные вязами старые улицы были вымощены кое-как и имели неряшливый вид, они еще не совсем утратили былое величие. Здесь каждый дом привлекал мой взор. Многие из них обветшали и стояли заколоченные посреди заброшенных дворов, но один-другой на каждой улице подавали признаки жизни. На Вашингтон-стрит я заметил пять недавно отремонтированных особняков посреди ухоженных лужаек и садов. Самый роскошный из них – с широкими цветниками, которые террасами тянулись до самой Лафайет-стрит, – как я догадался, принадлежал старому фабриканту Маршу, страдающему неведомым недугом.

На улицах не было ни единого живого существа, и я невольно поразился полному отсутствию в Иннсмуте кошек и собак. Еще меня озадачило и встревожило то, что даже в тех особняках, которые сохранились лучше прочих, все окна третьих этажей, а также чердачные окна были плотно закрыты ставнями. Похоже, мгла скрытности и нелюдимости и впрямь лежала на этом безмолвном городе таинственных существ и загадочных смертей, и я не мог избавиться от ощущения, что на меня постоянно и отовсюду тайком таращатся выпученные немигающие глаза.

Услышав три удара надтреснутого колокола откуда-то слева, я невольно вздрогнул, потому что все никак не мог забыть приземистую церковь, с чьей колокольни донеслись эти удары. Идя по Вашингтон-стрит к реке, я оказался в очередном бывшем центре городской торговли и производства и заметил впереди руины фабричных зданий, а еще дальше справа – останки старого вокзала и крытого железнодорожного моста через реку.

Я вышел к безымянному мосту с предупреждающей табличкой «Опасно», рискнул ступить на него и возвратился на южный берег реки, где вновь увидел приметы городской жизни. Безмолвные фигуры двигались шаркающей походкой и бросали в мою сторону загадочные взгляды; но здесь уже было больше людей с нормальными чертами лица, которые разглядывали меня с холодным любопытством. Иннсмут быстро мне надоел, и, свернув на Пейн-стрит, я двинулся к главной городской площади в надежде поймать там хоть какой-то транспорт до Аркхема вместо того, чтобы еще несколько часов дожидаться того зловещего автобуса.

И тут слева я увидел обвалившуюся пожарную каланчу, а потом заметил одетого в жалкие лохмотья старика с красным лицом, заросшим кустистой бородой, и слезящимися глазами. Он сидел на скамейке перед пожарной частью и беседовал с двумя неопрятно одетыми, но нормальными с виду пожарниками. Это, разумеется, был не кто иной, как Зидок Аллен – полоумный пьянчуга, чьи байки о старом Иннсмуте, объятом мглой мрачных тайн, были столь же пугающими, сколь и неправдоподобными.

III

Должно быть, некий дух противоречия – или какой-то сардонический импульс, возникший по велению неведомых темных сил, – вынудил меня изменить свои планы. Хотя я твердо решил ограничить свои наблюдения местной архитектурой и поспешил на площадь в надежде поймать там попутный транспорт и покинуть этот проклятый город смерти и разрухи, но при виде старика Зидока Аллена в моем мозгу возникли новые мысли, заставившие меня задержаться здесь с неясной пока целью.

Как заверил меня бакалейщик, этот старик только и мог что бессвязно пересказывать фантастические и бредовые легенды, и он же предупредил, что местным жителям очень не нравилось, когда приезжие вступали в разговоры со стариком. Но все же искушение пообщаться с этим древним очевидцем медленного упадка города, который помнил славную пору мореплавания и расцвета фабричного производства, не могли перебороть самые рациональные доводы. В конце концов, все диковинные и безумные мифы частенько являются лишь символами или аллегориями, основанными на реальных событиях. А старый Зидок, должно быть, самолично видел все, что происходило в Иннсмуте в последние девяносто лет… Во мне взыграло любопытство, затмившее и здравый смысл, и чувство осторожности, и, поддавшись самолюбивому азарту, я вообразил, что сумею отделить факты от кучи несусветных небылиц, которые надеялся выудить из него с помощью виски.

Я понимал, что не смогу сразу же заговорить с ним, ибо его собеседникам пожарным это, конечно же, не понравится. Вместо этого я решил заранее приобрести контрабандный виски в лавке, где, по словам бакалейщика, этого добра было всегда вдоволь. Потом я вернусь к пожарной части, словно от нечего делать буду там прохаживаться и как бы случайно заговорю с Зидоком, когда он по своему обычаю пустится в разглагольствования. Юноша предупредил меня, что старик непоседлив и редко когда проводит около пожарной части больше двух часов.

Я без труда, хотя и не задешево, добыл кварту виски в захудалом универмаге рядом с главной площадью на Элиот-стрит. Меня обслуживал чумазый продавец, чьи выпученные глаза отчасти придавали ему черты «иннсмутского экстерьера», но при всем том он был по-своему общителен – верно, привык иметь дело с такими словоохотливыми субъектами, как водители грузовиков, скупщики золота и другие чужаки, заезжавшие в город по делам.

Снова вернувшись на площадь, я убедился, что мне везет: из-за угла «Гильман-хауса», со стороны Пейн-стрит, появилась высокая тощая фигура старика, который, еле передвигая ноги, ковылял мне навстречу. Это был Зидок Аллен собственной персоной. В согласии со своим планом, я привлек его внимание, демонстративно помахав только что купленной бутылкой. Заметив, что он с несчастным видом побрел за мной, я свернул на Уэйт-стрит, направившись в самое безлюдное место города, какое только смог найти. Я сверялся с картой, начерченной юным бакалейщиком, и уверенно шел к совершенно безлюдному пустырю в южной части набережной, где успел ранее побывать. Единственно кого можно было там заприметить, так это редких рыбаков на дальней оконечности волнореза. Пройдя несколько кварталов к югу, можно было скрыться из их поля зрения, присесть возле какого-нибудь заброшенного пирса и спокойно болтать со старым Зидоком сколько заблагорассудится. Но не успел я дойти до Мейн-стрит, как за моей спиной раздался еле слышный жалобный возглас: «Эй, миста!», после чего я позволил старику нагнать меня и сделать несколько жадных глотков из бутылки.

Пока мы пробирались мимо причудливых руин посреди всеобщего запустения, я начал было задавать Зидоку наводящие вопросы, но вскоре сообразил, что развязать его старый язык было не так легко. Наконец я приметил среди останков кирпичных стен пустырь с видом на воду, от которого в море уходил заросший травой земляной пирс, обложенный камнями. Мшистые валуны около воды обещали послужить удобными сидячими местами, а сам пустырь надежно укрывался от посторонних глаз развалинами склада. Найдя наконец идеальную площадку для нашей тайной беседы, я повел туда своего спутника и сразу приметил подходящее местечко среди камней. Все здесь было объято призрачным духом опустошения и смерти, а отвратительный запах рыбы был почти невыносимым, но я твердо решил ни на что не отвлекаться во время беседы.

На разговор со стариком я мог потратить около четырех часов, чтобы успеть на восьмичасовой автобус до Аркхема, и посему я сразу разрешил старому пьянчуге залить в себя щедрую порцию спиртного, пока сам уплетал свой скромный обед всухомятку. Я тщательно отмерял свои подношения, опасаясь переборщить, ибо мне совсем не хотелось, чтобы пьяная болтовня Зидока внезапно сменилась полным беспамятством. Спустя час его настороженность и неразговорчивость начали улетучиваться, но, к моему великому разочарованию, он упрямо уходил от ответов на все мои вопросы об Иннсмуте и его покрытом мглой тайны прошлом. Он бубнил о совсем недавних событиях, выказывая немалую осведомленность о содержании газетных публикаций и склонность к философствованию в высокопарном деревенском стиле.

К концу второго часа я уже боялся, что моей кварты виски не хватит, чтобы извлечь из нашего общения сколь-нибудь значимые результаты, и подумал даже о том, чтобы оставить Зидока одного и сбегать за добавкой. И вдруг, как ни странно, случайный повод вызвал его на откровенность, какой мне не удалось от него добиться всеми моими наводящими вопросами; в очередном раунде пьяного словоблудия вдруг всплыла весьма интересная тема, и я навострил уши, наклонившись к старику поближе. Я сидел спиной к воняющему рыбой морю, а он смотрел прямо на воду, как вдруг что-то заставило его блуждающий взгляд остановиться на далеком силуэте Рифа Дьявола, четко видневшегося над волнами. Это зрелище, похоже, ему не понравилось, ибо он пустился изрыгать тихие проклятья, а под конец перешел на доверительный шепот, сопровождая его многозначительным подмигиванием. Он приник ко мне, ухватил за лацкан сюртука и вполне членораздельно просипел:

– Вона откуда все и пошло: от энтого проклятого рифа, где вся эта мерзость обитает, где начинается глубокая вода. Вот где настоящие врата ада – там крутой обрыв подводный до самого глубокого дна, и его глубину ни одним лотом не измерить. Это все учудил старый кэп Овид – энто он нашел на островах Южных морей то, что сослужило ему недобрую службу… В те времена у всех тут дела шли из рук вон… Торговля хирела, фабрики терпели убытки – даже новые, – и лучшие из наших людей полегли на полях войны восемьсот двенадцатого года или потонули вместе с бригом «Элизи» и шхуной «Рейнджер»… оба корабля принадлежали Гильману. У Овидия Марша было три корабля на ходу: бригантина «Колумб», бриг «Хефти» да барка «Суматра Куин». Сначала только он вел торговлю в Восточной Индии и на Тихом океане, а это уж потом, токмо в двадцать восьмом году, шхуна «Малай Бридж» Эздраса Мартина сошла на воду.

Не было у нас морехода лучше, чем старый кэп Овид… вот уж сатанинское отродье, прости господи!… хе-хе… Я своими ушами слыхал его рассказы о заморских землях… И как он всех в городе клял и называл дураками – за то, что они ходят на христианские богослужения да несут свое бремя смиренно и безгласно…. Говорит, им бы поклоняться другим богам, тем, кто пощедрее, – вроде тех, кого чтят в Индии. Мол, эти боги приносят богатый улов рыбы в обмен на жертвоприношения и воистину слышат вознесенные к ним молитвы…

Мэтт Элиот, его первый помощник, тоже много чего рассказывал, да токмо он был супротив того, чтобы люди поклонялись язычным богам… Рассказывал про один остров к востоку от Таити, где много всяких каменных статуй, что стоят там с незапамятной поры… такие же, вроде них, идолища есть на острове Понапе, в Каролинском архипелаге, но токмо там лица каменные вырезаны, видом схожие с большими статуями Острова Пасхи. Есть там рядом крохотный вулканический островок, где каменные обломки с резьбой, да токмо обломки эти сильно истерлись, долго их помотало по морскому дну, и вся их поверхность сплошь в картинках чудовищных образин…

Да, сэр… А вот Мэтт, тот мне говорил, что тамошние туземцы добывают рыбы стоко, скоко могут выловить, и носят браслеты на предплечьях и запястьях, а на голове короны вроде как из золота и все покрытые картинками чудищ – точно таких же, какие вырезаны на обломках камней на том маленьком островке, – а на картинках вроде как человеки-рыбы или человеки-жабы, нарисованные в разных позах, словно нормальные такие, цивильные люди. Никто не мог допытаться у них, откуда все это взялось, и даже туземцы с других островов понять не могли, как это они около того островка умудряются вылавливать так много рыбы, когда у соседних островов никакого лова нет вовсе. Мэтт крепко об этом задумался, да и старый кэп Овид мозгу напряг. Он, кстати, заметил, что с того островка из года в год исчезает безвозвратно много красивых юношей и что там почти не видать стариков. И еще он говорил, что кое-кто из тамошних туземцев выглядит больно странно – даже на канаков не похожи!

А Овидий-то прознал-таки правду про энтих язычных. Уж не знаю, как ему удалось, но начал он скупать у них золотые украшения, которые они носили. Он все допытывался у них: откуда, мол, эти вещи и могут ли они еще достать, и наконец вызнал историю у старого вождя – Валакеа, так его величали. Ни один живой человек окромя Овидия не поверил в старого желтого дьявола, но кэп мог читать людей будто книги… Хе-хе… Никто мне не верит теперича, когда я им говорю, да и вы вряд ли поверите, молодой человек… хотя дайте-ка погляжу на вас… Да, у вас такие же вострые глаза для чтения людей, точь-в-точь как у старого Овидия…

Шепот старика стал едва слышным, и я поймал себя на том, что у меня почему-то мороз по коже пробежал от его ужасно высокопарных, но явно непритворных излияний, хотя я понимал, что его рассказ – не что иное, как пьяная фантазия.

– Да, сэр… Овидий-то знал, что есть на земле много чего такого, о чем простые люди даже не слыхивали и чему не поверили бы, если бы им довелось услыхать. Вроде как эти канаки приносили в жертву своих юношей и девиц каким-то божествам – тварям, что жили в морской пучине, – а взамен получали от них много каких благодеяний. Моряки встречали этих тварей на том маленьком острове с каменными обломками, и вроде как те страшные картинки изображали тех самых тварей. А может, это были как раз те твари, про которых потом пошли легенды о русалках и прочей нечисти.

У них там на морском дне выстроены всякие разные города, и тот островок поднялся как раз со дна. И вроде как кое-кто из энтих подводных тварей еще оставался в своих каменных жилищах, когда островок вдруг выпрыгнул из пучины на поверхность. Вот так канаки и прознали, что они там на дне обитают. А как токмо у них первый страх прошел, они стали с ними беседовать знаками и жестами да по-быстрому уговор заключили.

Энтим тварям понравились человечьи жертвоприношения. Давным-давно они людей сами утаскивали на дно, а потом утеряли связь с верхним миром. А что они с жертвами делали, я не скажу, токмо надо думать, что Овидий не стал у них допытываться. Но язычные и сами помалкивали, потому как им и так туго жилось, и они сильно переживали из-за этого дела. Они отдавали морским тварям определенное число молодых два раза в год: в канун первой майской ночи и в Хеллоуин – всегда токмо в эти дни. А еще отдавали им резные безделушки, которые сами делали. Взамен твари согласились давать им рыбу… много рыбы, они ее сгоняли к островку со всего моря… и кое-какие золотые вещицы приносили им изредка.

Да… Вот я и говорю, что туземцы встречали тварей на маленьком вулканическом островке, куда приплывали на каноэ с жертвоприношениями, а назад привозили золотые украшения, какие твари им отдавали взамен. Поначалу эта торговля не перемещалась на главный остров, но потом время прошло, и твари захотели туда попасть. Вроде как, пообщавшись с людьми, позарились вести на главном острове обряды жертвоприношений – в Майскую ночь и на Хеллоуин. Понимаешь ты, мил человек: они могли жить и в воде и на суше, как энти… анфибрии. Канаки им сказали, что люди с других островов могут их выгнать оттуда, если прознают, что они там появились, но те ответили: им, мол, наплевать, потому как они могут обмести с лица земли весь род человечий, ежели захотят, и используют тайные знаки, как это проделали когда-то сгинувшие Древние – ужо не знаю, кто они были. Но все же твари не захотели связываться, вот и решили затихариться, когда кто-то чужой приедет на остров.

А как дело дошло до блуда с людьми-рыбами, то канаки вроде как попервоначалу заупрямились, но потом узнали кое-что такое, отчего по-иному на энто дело взглянули. И вроде как наладили родственные отношения с морскими чудищами, и у них теперь все живое, что на острове обитает, выходит из воды, а чтоб потом обратно вернуться в море, нужно, чтоб какие-то там у них в теле изменения случились. Твари сказали канакам, что от их кровосмешения родятся дети, которые поначалу будут выглядеть совсем как люди, а со временем все больше будут похожи на энтих тварей и в конце концов опять вернутся в воду и присоединятся к остальному ихнему народу в морской пучине. И что самое главное, мил человек: те, кто обратится в рыбоподобных тварей и уйдет жить в воду, уже никогда не помрут. И энти твари никогда не помирают, разве что погибают в сражениях.

Да, сэр…. Вроде как к тому времени, как Овидий встретил островитян, в их жилах уже давно текла рыбья кровь тех тварей из морской пучины. А с возрастом энти черты в них сильно проявлялись. Их держали взаперти, пока они не чувствовали, что готовы вернуться в море и покинуть остров навсегда. Кто-то был больше прочих к энтому готов, а кто-то так и не изменился настоко, чтобы жить в воде. Но большинство изменялись так, как и говорили твари. Те, кто рождался уже похожим на тварей, потом с каждым годом сильно менялись, а те, кто больше похож был на людей, так и оставались на острове и доживали до семидесяти, а то и дольше. Правда, они обыкновенно ныряли поглубже, чтобы проверить, смогут ли жить под водой. Те, кто стал жить под водой, обычно возвращаются навестить родню, так что часто бывает, что человек разговаривает со своими живым прапрапрапрадедом, который покинул сушу лет двести тому или более…

Все уж там свыклись с тем, что никто не умирает – ну кроме тех, кто гибнет в морских стычках с другими островитянами, или приносится в жертву морским божествам, или умирает от змеиных укусов либо от скоротечных болезней, пока они еще не стали жить в воде, а тока дожидаются, когда же начнет изменяться их внешность, что в общем-то оказалось не так уж и страшно. Думали-думали они и додумались, что получили взамен того, от чего отказались, очень даже выгодное приобретение, – и я думаю, что Овидий и сам пришел к такому выводу, когда малость поразмыслил над историей старого Валакеа. А Валакеа – тот один из немногих, в ком нету ни капли анфибозной крови: он был из королевского клана, а они всегда брали жен из королевских кланов с других островов.

Валакеа, тот научил Овидия многим обрядам и песнопениям, чтобы завлечь морских тварей, и водил его к старикам в деревне, которые с возрастом сильно изменились и перестали быть похожими на людей. Но Валакеа, уж и не знаю почему, никогда не давал Овидию увидать хоть одним глазком настоящую тварь со дна моря. А в конце он дал ему странную штуковину, сделанную то ли из олова, то ли из какого другого металла, и сказал, что с ее помощью можно вызвать тварей в любом месте моря, где у них под водой есть обиталище. Надо токмо сбросить ее в воду и прочесть правильную молитву. Валакеа сказал, что энти твари живут повсюду на нашей земле, так что, ежели поискать хорошенько, всякий может найти их обиталище на дне морском и вызвать оттуда наружу – было бы желание.

А Мэтту, тому все это совсем не понравилось, и он настаивал, чтобы Овидий держался от острова подальше, но кэп был жадный до денег. И решил, что сможет скупать у туземцев те золотые слитки задешево и займется выплавкой золота. Так продолжалось много лет, и Овидий скопил уйму слитков, так что смог начать аффинажное производство в бывшем здании сукновальной фабрики Уэйта. Он не хотел перепродавать эти слитки в их обычном виде, потому как люди начали бы задавать ему вопросы: откуда, что да как… Но все ж таки членам его команды дозволялось время от времени брать себе по слиточку и втихаря загонять их из-под полы в разных местах, хотя с них брали клятву, что они будут держать язык за зубами, а еще кэп дозволял носить кое-какие из энтих золотых вещиц женщинам из своего клана, которые больше прочих были похожи на обычных людей.

Да… ну, году в тридцать восьмом – мне об ту пору было семь – Овидий увидел, что с того острова всех жителей как ветром сдуло, как раз между двумя его плаваниями. Похоже, на соседних островах прознали, что там что-то неладное творится, и взялись сами исправлять положение. Надо думать, они запаслись теми амулетами, которых морские твари ох как боялись… Бог его знает, они не оставили камня на камне ни на главном острове, ни на маленьком вулканическом островке, кроме тех каменных столбов, что были слишком большими, чтобы их свалить. Кое-где повсюду были разбросаны маленькие камушки – точно амулеты – с диковинными знаками на поверхности, вроде тех, что сегодня называют свастикой. Может, это и были колдовские знаки Древних. Да, всех людей с острова как ветром сдуло, и золотые слитки исчезли без следа, а канаки с соседних островов как воды в рот набрали – ничего не рассказывали, что же там произошло. Даже божились, что, мол, никаких людей на этом островке отродясь и не было.

Все это, понятное дело, повредило Овидию: его торговля быстро захирела. Иннсмуту тоже досталось, потому как в пору активного судоходства выгода перепадала не только хозяину корабля, но и команде. А тут – беда: рыболовство заглохло, а фабрики встали без работы. Большинство жителей Иннсмута к этим новым тяготам отнеслись смиренно и опустили руки…

Вот тогда-то кэп Овид и начал ругать людей за то, что ведут себя как покорные овцы и молятся христианскому богу, хотя он им совсем не помогает. И сказал, что встречал людей, которым их боги давали то, в чем те нуждались, и еще сказал: ежели команда крепких мужчин согласится его поддержать, он, может быть, сумеет убедить какие-то высшие силы пригнать нам косяки рыбы да отсыпать золотишка побольше. Ясное дело, те, кто служил у него на «Суматра Куин» и видел тот остров, сразу скумекали, о чем речь, да не больно-то им хотелось иметь дело с морскими тварями, о которых они были наслышаны. Но те, кто не понимал, что это значит, встали на сторону Овидия и давай спрашивать его, что он может сделать, чтобы направить их на путь новой веры, которая обернется выгодой…

Тут старик запнулся, что-то пробормотал и, впав в печальную задумчивость, умолк: его точно что-то испугало. Он нервно оглянулся через плечо и потом стал глядеть, как зачарованный, на темнеющий вдали риф. Когда я заговорил с ним, он не ответил, и я понял, что расшевелить его сможет только очередная порция виски. Безумный рассказ, который я только что выслушал, заинтересовал меня безмерно, ибо я подумал, что в нем скрыта некая аллегория, в которой реальные факты странной истории Иннсмута смешались с дикими выдумками изощренного ума и фрагментами туземных легенд. Я ни на секунду не поверил, что эта сказка имела под собой сколько-нибудь достоверную основу, и тем не менее рассказ старика заставил меня невольно испытать подлинный ужас – хотя бы потому что в нем упоминались диковинные украшения вроде той злосчастной тиары, которую я видел в Ньюберипорте. Возможно, орнаменты, покрывающие ту тиару, были созданы на некоем неведомом острове; не исключено, что все фантастические истории про клад выдумал не этот дряхлый пьянчужка, а сам старик Овидий.

Я отдал Зидоку бутылку, и он осушил ее до дна. Я подивился, как это в него влезает так много виски, ибо его громкий задыхающийся голос ничуть не осип, как это бывает с захмелевшими. Он облизал горлышко и сунул бутылку в карман, после чего начал кивать и бубнить что-то себе под нос. Я наклонился, чтобы расслышать хотя бы отдельные слова, и мне показалось, что я различил сардоническую ухмылку сквозь густые заросли седых усов. Да, он и впрямь старался четче проговаривать слова, и я разобрал почти все, что он шептал.

– Бедняга Мэтт… Мэтт всегда был супротив энтого… все пытался перетянуть людей на свою сторону, вел долгие беседы в разных приходах с проповедниками, да токмо без толку… А методистский пастор пропал, и никто больше не видел Твердолобого Бабкока, баптистского проповедника… излился гнев Иеговы… Я в ту пору еще был совсем малец, но я слышал своими ушами то, что слышал, и видел своими глазами то, что видел: Дагон и Астарта, Велиал и Вельзевул… Золотой телец и идолы ханаанские и филистимлянские… зри, проклятый Вавилон: исчислил Бог царствие твое и положил конец оному…

Он вновь умолк, и, глядя в его слезящиеся голубые глаза, я испугался, что он вот-вот впадет в пьяное бесчувствие. Но стоило мне слегка потрепать его по плечу, как он на удивление живо отреагировал и, резко оборотившись ко мне, выпалил еще несколько туманных сентенций:

– Не веришь мне, что ли? Ке-хе-хе…. Тогда скажи мне, мил человек, почему кэп Овид и еще два десятка других молодцов имели привычку плавать к Рифу Дьявола в кромешной ночи и распевать там молитвы – да так громко, что, когда ветер дул с моря, весь город слыхал каждое их слово? Что скажешь, а? И скажи-ка мне, почему Овидий всегда бросал тяжелые предметы в воду по ту сторону рифа, где сразу начинается глубина и где дна не достать, скоко ни опускай туда лот? И скажи мне, что он сделал с той металлической штуковиной странной формы, которую ему дал Валакеа? А, мил человек? И что они все воют хором на Майскую ночь, а потом в Хеллоуин? И почему новые церковные проповедники – из его бывших моряков – носят эти чудные рясы и надевают на голову эти золотые штуковины, которые Овидий привез из плаваний? А?

Слезящиеся голубые глаза теперь глядели почти дико и маниакально, и грязная седая борода топорщилась, точно наэлектризованная. Старый Зидок, возможно, заметил, как я невольно отпрянул, потому что он вдруг мерзко захихикал:

– Ке-хе-хе-хе! Ну что, начинаешь прозревать? А может, рассказать тебе, как я в детстве ночью видел кое-что в море с крыши моего дома? Да и слышал немало… Доложу тебе, у маленьких детишек ох какие большие уши! И я не пропускал мимо ушей ни одну из сплетен о старом кэпе Овиде и о тех, кто плавал на риф! Ке-хе-хе… А как насчет той ночи, когда я взял папашину подзорную трубу, забрался на крышу и стал смотреть на риф – и увидел, что весь риф кишмя кишит тварями, которые, как токмо луна взошла, сразу попрыгали в воду? Кэп Овид со своими людьми плыл в ялике, а энти твари прыгали в воду с дальней стороны рифа прямо в глубину и больше не появлялись… Ну, вот представь себе мальчонку, который забрался на крышу да и глядит в подзорную трубу на тварюг, совсем на людей не похожих! Ке-хе-хе-хи-хи…

Старик зашелся истерическим хохотом, и я съежился от охватившей меня непонятной тревоги. Тут он вцепился костлявыми пальцами в мое плечо, и мне показалось, что его рука трясется вовсе не от смеха.

– А представь: как-то ночью мальчонка видит, как за рифом с ялика Овидия сбросили что-то тяжелое, а на следующий день выясняется, что в городе пропал парнишка. Эй! Никто не видел Хирама Гильмана? Нет? Ни пуговицы с рубашки, ни волоса с головы? Нет? А Ник Пирс куда делся? И Луэлл Уэйт? А куда пропал Адонирам Саутвик? А Генри Гаррисон? А? Ке-хе-хе… Твари говорят друг с дружкой языком жестов, размахивая руками… ну, тем, что им заменяет руки…

Да, сэр, вот тогда-то у старого кэпа Овида дела снова пошли в гору. И люди заметили, что его три дочери стали носить золотые украшения, каких никто на них раньше не видел, а потом – ба! Из трубы над аффинажным заводом опять дым пошел! Ну и другим тоже удача подвалила… рыба начала косяками заходить в наши воды, токмо успевай сети вытаскивать, и бог знает скоко рыбных грузов мы начали отправлять в Ньюберипорт, в Аркхем и даже в Бостон. Вот тогда-то Овидий провел сюда ветку от старой железной дороги. А потом какие-то рыбаки из Кингспорта прослышали про наши несусветные уловы и кинулись сюда толпами, да токмо все они куда-то пропали. Никто их никогда больше не видел. Вот тогда-то у нас и учредили Эзотерический Орден Дагона и выкупили у масонов здание их храма. Ке-хе-хе…. Мэтт Элиот был масон и противился продаже храма, но он как раз в то самое время сгинул бесследно.

Вы имейте в виду: я же не утверждаю, что Овидий намеревался все тут у нас устроить так, как было заведено у канаков на том островке. Вряд ли он сразу думал о кровосмешении или о подготовке детишек к будущей жизни под водой и об их претворении в рыбью кровь для вечной жизни. Он токмо хотел заиметь побольше золотых вещиц и готов был платить за это хорошую цену, и я так думаю, что все были всем довольны первое время.

А в сорок шестом году горожане посмотрели вокруг да призадумались. Уж больно много народу исчезает, больно много безумных визгов на воскресных службах, больно много сплетен о рифе. Я так думаю, в том отчасти есть и моя вина. Ведь это я рассказал члену городского совета Маури о том, что видел тогда в подзорную трубу с крыши, – все рассказал, как оно было! И вот как-то ночью целая депутация отправилась на ялике следом за Овидием и его людьми к рифу. И я слыхал, что между ними завязалась перестрелка в море. А наутро Овидий и тридцать два его молодца оказались в городской тюрьме, и все начали гадать, как оно теперь обернется да какое обвинение им могут предъявить. Господи, кабы можно было заглянуть в будущее… И вот спустя пару недель… а все это время в воду за рифом ничего не бросали…

Зидок осекся, всем своим видом демонстрируя страх и усталость, и я позволил ему помолчать немного, а сам то и дело нервно поглядывал на часы. Настала пора прилива, и шум набегающих волн словно придал старику сил. И я был рад приливу, ведь в прилив мерзкий запах рыбы чуть рассеялся. Я снова напряг слух, чтобы не пропустить ни единого слова.

– В ту ужасную ночь… я их видел. Я забрался в башенку на крыше… стаи тварей… тучи… Они усеяли весь риф и пересекали бухту, чтобы заплыть в Мануксет… Боже, что творилось в ту ночь на улицах Иннсмута… кто-то постучался в нашу дверь, но папаша не открыл… а потом он вылез из окна кухни со своим мушкетом и пошел искать мистера Маури, хотел узнать, какая от него помощь требуется… По улицам лежали горы трупов и умирающих… слышались выстрелы и вопли… Люди кричали на Олд-сквер, и на Таун-сквер, и на Нью-Черч-Грин… Ворота тюрьмы снесли. Одни орали: «Свобода!», а другие: «Измена!» А потом списали все на поветрие, когда приехали люди из соседних городов и обнаружили, что половина жителей Иннсмута исчезла… никого в живых не осталось, окромя тех, кто сошелся с Овидием и энтими тварями или же сидел тихо. А папашу своего я с той ночи больше не видал…

Старик задыхался, по его лбу ручьями тек пот. Но его костлявые пальцы еще крепче впивались в мое плечо.

– А к утру все прибрали… да не до конца, следы побоища остались… Овидий-то вроде как взял на себя власть и сказал, что отныне в городе все переменится… все горожане должны молиться с ними на общих собраниях, а дома должны будут принимать гостей… Энтих тварей, значит… для кровосмешения. Они захотели с нами проделывать то, что раньше проделывали с канаками, и он не собирался им в этом мешать. Он совсем сбрендил, кэп Овид, просто свихнулся на энтой теме. Он сказал: они дают нам рыбу и сокровища, и им надо взамен давать то, чего им надобно…

Если кто к нам со стороны приедет, говорит, пусть видят, что в городе все идет по-прежнему, ничего не изменилось, а мы не должны заводить разговоров с приезжими, если желаем себе добра… Все мы должны были дать клятву Дагону, а опосля кое-кто из нас дал и вторую, и третью клятву. А те, кто себя проявил, получали особенную награду – золотишко и всякие сокровища. Смысла артачиться не было, потому как энтих тварей на дне морском были миллионы! Сами они не хотели устраивать облавы на людей или уничтожать род человеческий, но ежели бы их вынудили к тому, то они могли много бед принести на землю… У нас не было старинных амулетов, чтобы отвадить их, как энто делали туземцы Южных морей, а канаки ни за что бы не раскрыли нам своих тайн.

Энтим тварям и жертвы приносили вдосталь, и дикарские побрякушки бросали в воду, и пускали их на постой в дома, когда им того хотелось, – ну, и они нас не тревожили. И никто не боялся, что приезжие разнесут о нас всякие слухи – ну само собой, ежели не станут совать свой нос куда не надо… И все вступили в конгрегацию праведных – Орден Дагона, – чьи дети никогда не будут умирать, а вернутся к Матери Гидре и Отцу Дагону, от коих все мы берем начало… Йа! Йа! Ктулху фхтагн! Пх’нглуи мглу’наф Ктулху Р’льех вгах-нагл фхтагн…

Старый Зидок явно бредил, и я затаил дыхание. Бедняга! В какие же ужасные бездны галлюцинаций низвергся сей плодовитый творческий ум под воздействием алкоголя, одиночества, окружающего запустения и уродства! Он застонал, и слезы заструились по его морщинистым щекам, теряясь в космах седой бороды.

– Господи, с тех пор, как мне сравнялось пятнадцать, чего я только не видел!.. Конец царствию твоему! Люди исчезали, кончали с собой… а тех, кто рассказывал про Иннсмут в Аркхеме или в Ипсвиче и в других городах, называли безумцами, вот как ты, мил человек, называешь меня сейчас… но Боже ты мой, что я видел…. Меня бы давным-давно убили за мою болтовню… да токмо я дал и первую, и вторую клятву Дагону через самого Овидия – и потому нахожусь под его защитой, покудова их жюри не докажет, что я болтаю осознанно и намеренно. А вот третью клятву я не дам… Я лучше умру, чем сделаю это…

Это случилось как раз в Гражданскую войну, когда дети, рожденные в сорок шестом, выросли… ну, то есть те, что выжили. Я боялся… Никогда больше не подглядывал за тварями после той страшной ночи и ни разу за всю свою жизнь не видел их вблизи. Ну, то есть живьем…. Я пошел на войну, и коли бы мне хватило ума да отваги, я бы сюда не вернулся, а осел бы где-нибудь подальше от этого проклятого места. Но соседи писали мне в письмах, что в Иннсмуте дела не так уж и плохи. А все потому, я так думаю, что в шестьдесят третьем в городе разместился правительственный призывной пункт. А после войны опять все стало плохо. Народец пошел на убыль, фабрики да магазины закрывались, судоходству пришел конец, гавань зачахла, да и железная дорога тоже, – а они… они не переставали приплывать к нам с Рифа Дьявола и плескаться в реке, и все больше чердачных окон в домах забивали досками… и все больше слышалось криков из домов, в которых вроде как никаких жильцов не было…

В соседних городах люди болтают о нас всякие байки – я так думаю, ты сам их слыхал немало, судя по твоим вопросам… И о том, как кто-то тут когда-то видел уродов, и о том неведомом золоте, которое до сих пор откуда-то все появляется и появляется – да не все в слитках… но тут ничего точно сказать нельзя. Никто ничему не верит. Считается, что золотые побрякушки были пиратской добычей; считается, что в жителях Иннсмута то ли чужая кровь течет, то ли неведомая болезнь сидит, то ли еще что. Да еще здешние жители отваживают всех приезжих, а кого не могут отвадить, тем советуют не слишком любопытничать, особливо по ночам. Животные пугались тварей – особливо нервничали лошади и мулы, – но как токмо лошадей заменили на автомобили, в городе вроде стало поспокойнее.

В сорок шестом кэп Овид во второй раз женился, да токмо его жену никто в городе никогда не видал – говорят, он не хотел жениться, да пришлось, когда они его заставили… От нее у него трое детей было; двое пропали еще в детстве, а дочка, говорят, выглядела как все и образование получила в Европах. Овидий в конце концов исхитрился выдать ее замуж за аркхемского парня, который ничего такого не подозревал. Вот теперь никто из соседних городов не хочет знаться с иннсмутцами. Варнава Марш сейчас ведет дела на аффинажном заводе – внук Овидия от первой жены, сын Онисифора, старшего сына кэпа, а его мать была из таких, кого никогда не выпускали из дома.

Сейчас Варнава совсем изменился. Глаза у него больше не закрываются, и сам весь стал какой-то скрюченный. Говорят, он еще носит человеческую одежду, но скоро уплывет в море. А может, он уже и попробовал это сделать, – иногда они ненадолго ныряют на глубину, прежде чем навсегда уплыть на морское дно. На люди он не показывался уж лет десять как. Даже не знаю, каково его бедной жене… она сама родом из Ипсвича, и там местные чуть не линчевали Варнаву, когда он за ней ухлестывал лет пятьдесят назад. Кэп Овид помер в семьдесят восьмом, и все его следующее поколение теперь уж померло – детей от первой жены нет, как и от прочих… Одному богу известно, куда они подевались…

Шум прибоя усилился, и мало-помалу мерный рокот волн повлиял на настроение старика, чья пьяная слезливость сменилась опасливой настороженностью. Он то и дело замолкал и начинал то нервно озираться, то пристально всматриваться в далекий риф, и я, невзирая на всю фантастическую абсурдность его рассказа, тоже ощутил инстинктивный страх. Голос Зидока теперь звучал на повышенных тонах, точно он пытался громкой речью пришпорить свою смелость.

– Эй, вы! А чего ж вы молчите? Как бы вам понравилось жить в городе вроде нашего, где все вокруг загнивает и умирает, и повсюду в домах с заколоченными окнами чудища ползают, и клекочут, и лают, и прыгают по черным погребам и чердакам… А? А как вам понравится слушать каждую ночь вой из церквей и из храма Ордена Дагона? И знать, что энто за вой? А как вам понравятся вопли с энтого рифа в каждую Майскую ночь да на Хеллоуин? А? Думаете, старик из ума выжил? Ке-хе-хе… Да, сэр, я вам вот расскажу еще не самое ужасное!

Зидок уже буквально сорвался на крик, и безумная исступленность его голоса уже не просто тревожила, но поистине пугала меня.

– Будьте прокляты! И неча таращить на меня глаза – говорю же, Овидий Марш в аду, и быть ему там вовеки! Хе-хе… В аду, говорю! Ему меня не достать! Я ничего не сделал и никому еще ничего не рассказал…

А, это вы, мил человек? Ну, ежели я еще никому ничего не рассказал, то уж сейчас вот расскажу! Вы токмо сидите тихо и слушайте меня, юноша, – такого я еще никогда никому не рассказывал. Я перестал за ними подглядывать в подзорную трубу после той ночи – но и без того много чего вызнал…

Хотите узнать, что такое настоящий ужас, а? Ну, так вот он… Это не то, что уже сделали те люди-рыбы, а то, что они собираются сделать! Они приносят с собой в город вещи из своей морской пучины… несколько лет приносили, да в последнее время чего-то уже не так ретиво… Дома к северу от реки, что стоят промежду Уотер- и Мейн-стрит, битком набиты – в них полным-полно и дьяволов морских, и их добра… И когда они будут готовы… говорю же, когда будут готовы… Вы когда-нибудь слыхали о шогготе?

Эй! Вы меня слушаете или нет? Говорю вам: я знаю, что они принесли с собой! Я видел однажды ночью, когда… эх-ха-ха… иаааах!

Старик завопил так неожиданно и с таким исступлением, что я чуть не лишился чувств от страха. Его глаза, устремленные мимо меня к зловонному морю, чуть не вылезали из орбит, лицо обратилось в маску ужаса, подходящую для греческой трагедии. Его костлявые пальцы больно сжали мое плечо, но он замер без движения, когда я обратил взгляд к морю в попытке увидеть то, что привлекло его внимание.

Однако я ничего не увидел – только мерно набегающие на берег волны прибоя да какую-то рябь на воде, явно от подводных течений в гавани, а не от выступающих в море волнорезов. Но теперь Зидок затряс меня, и, повернувшись к нему, я увидел, как его лицо, казавшееся ранее окаменевшим и перекошенным от страха, ожило: веки быстро заморгали, губы беззвучно зашевелились. И вот к нему вернулся дар речи – точнее, дрожащего шепота.

– Уезжайте отсюда! Уезжайте! Они нас видели – бегите отсюда во всю мочь! Ничего не ждите – теперь они знают – бегите! Быстрее! Прочь из города…

Мощная волна ударила в дряхлую каменную стену бывшего пирса, после чего еле слышный шепот полоумного старика сменился леденящим кровь нечеловеческим воплем:

– Эээээх йаааааааа… идиооооооот!

Прежде чем я успел прийти в себя, костлявые пальцы отпустили мое плечо: старик вскочил на ноги и, обойдя полуразвалившуюся складскую стену, заковылял к северу, чтобы затеряться в лабиринте улиц.

Я снова взглянул на море, но там ничего не было. А когда я добрался до Уотер-стрит и внимательно оглядел ее от одного конца до другого, Зидока Аллена уже и след простыл.

IV

Едва ли я смогу описать состояние, в которое меня ввергла эта душераздирающая сцена – столь же безумная и печальная, сколь нелепая и ужасающая. И хотя бакалейщик предупреждал меня о возможности такого поворота событий, тем не менее итог беседы со стариком вызвал во мне уныние и беспокойство. Какой бы наивной ни казалась история, поведанная стариком Зидоком с безумной искренностью и неподдельным ужасом, она лишь усилила мою тревогу и неприязнь к объятому мглой тайны городу и его невзгодам.

Позднее я бы мог трезво проанализировать рассказ старика, отсеять все лишнее и вычленить зерно исторической аллегории; но сейчас я хотел одного: поскорее забыть о нем. Уже было довольно поздно: мои часы показывали 19:15, а аркхемский автобус отправлялся от Таун-сквер ровно в восемь, – поэтому я постарался привести свои растрепанные мысли в порядок и быстро зашагал по пустынным улицам мимо домов с покосившимися стенами и зияющими провалами в крышах к гостинице, где оставил свой саквояж и где намеревался дождаться автобуса.

Хотя золотистые отсветы заката на древних крышах с торчащими осколками печных труб создавали некую атмосферу мистической прелести и покоя, я то и дело с опаской оглядывался через плечо.

Я думал о том, с какой радостью покину зловонный и подернутый мглою страха Иннсмут, и мечтал обнаружить на площади какой-нибудь еще вид транспорта, помимо автобуса со зловещим Сарджентом за рулем. И все же я не слишком торопился, потому что буквально на каждом углу меня встречала новая архитектурная достопримечательность, достойная неспешного осмотра, а оставшееся расстояние я мог легко одолеть за какие-то полчаса.

Изучая нарисованную бакалейщиком карту в поисках еще не известного мне маршрута, я решил дойти до Таун-сквер не по Стейт-, а по Марш-стрит. Ближе к углу Фолл-стрит мне стали попадаться группки горожан, которые о чем-то тихо перешептывались; выйдя наконец на площадь, я увидел, что у входа в «Гильман-хаус» собралась чуть не целая толпа. Получая у портье свой саквояж, я спиной чувствовал, как меня буравили немигающие взгляды выпученных водянистых глаз. Я молил судьбу о том, чтобы ни один из этих малоприятных субъектов не оказался моим попутчиком.

Автобус довольно рано, за несколько минут до восьми, прогрохотал по мостовой, привезя трех пассажиров, и, как только он остановился, злобного вида парень на тротуаре шепнул водителю на ухо что-то неразборчивое. Сарджент выкинул из салона мешок с почтой и сверток газет и направился в гостиницу, а из автобуса, шаркая, вышли пассажиры – те самые мужчины, которые приехали сегодня утром в Ньюберипорт – и обменялись с одним из горожан парой гортанных слов на языке, который – могу поклясться – не был английским. Я забрался в пустой салон и сел на то же самое место, на котором сидел утром. Но не успел я толком расположиться, как появился Сарджент и начал что-то бормотать омерзительным гортанным голосом.

Похоже, мне сильно не повезло. Из его лопотания я уяснил, что у автобуса забарахлил мотор и, хотя из Ньюберипорта он приехал точно по расписанию, в Аркхем сегодня поехать мы уже не сможем. Нет, вряд ли мотор починят до утра, и другого транспортного сообщения ни с Аркхемом, ни с каким иным городом нет. Очень жаль, но придется мне переночевать в «Гильман-хаусе», сообщил Сарджент, другого выхода нет. Возможно, портье найдет для меня номер по сходной цене. Ошеломленный этим непредвиденным препятствием и не на шутку напуганный мыслью, что мне предстоит провести ночь в этом обветшалом и скудно освещенном городе, я вышел из автобуса и снова вернулся в гостиничный вестибюль. Странноватого вида угрюмый ночной портье заявил, что может предложить мне только комнату 428 на верхнем этаже – там, правда, нет водопровода, зато номер просторный, и всего за доллар.

Несмотря на дурные отзывы об этой гостинице, слышанные мной в Ньюберипорте, я расписался в регистрационной книге, уплатил доллар за ночь, а потом, передав саквояж мрачному портье, последовал за ним и преодолел три пролета по скрипучим лестницам, мимо пыльных коридоров, по которым, как мне показалось, давно никто не ходил. Мой убогий номер, располагавшийся в задней части здания, был обставлен невыразительной дешевой мебелью и имел два окна с видом на унылые задворки: замусоренный двор был с обеих сторон зажат невысокими кирпичными строениями; позади двора виднелись тянущиеся к западу ветхие крыши, а еще дальше – болотистая низина. В конце коридора находилась ванная комната – увечный реликт с допотопной мраморной раковиной, железной ванной, тусклой лампой под потолком и полусгнившими фанерными панелями, прикрывавшими трубы.

Еще не стемнело, и я спустился вниз, вышел на площадь и огляделся в поисках заведения, где можно было бы поужинать; попутно я замечал устремленные на меня взгляды прохожих весьма болезненного вида. Поскольку бакалейный магазин был уже закрыт, пришлось посетить закусочную, которую я проигнорировал днем. Посетителей обслуживал сутулый узкоголовый мужчина с выпученными немигающими глазами, приплюснутым носом и невероятно толстыми неуклюжими руками. Обслуживание велось у стойки, и, к своему облегчению, я сразу заметил, что почти все меню исчерпывается готовой едой из консервных банок и пакетов. Я удовольствовался миской разогретого овощного супа с крекерами и вскоре вернулся в свой жалкий номер в «Гильман-хаусе», по пути захватив у уродливого портье вечернюю газету и засиженный мухами журнал, которые тот снял с шаткой стойки.

За окном уже сгустились сумерки, и, включив тусклую лампочку над дешевой железной кроватью, я попытался продолжить начатое чтение. Я счел целесообразным чем-то занять себя, чтобы не терзаться понапрасну бесплодными размышлениями о странностях городка, окутанного мглой тайн. Фантастический сказ престарелого пьянчуги не предвещал приятных сновидений, и я старался поскорее забыть его полоумные слезящиеся глаза. Я силился не вспоминать ни о рассказе фабричного инспектора, поведавшего кассиру в Ньюберипорте о «Гильман-хаусе» и о разговорах его ночных постояльцев, ни о видении призрачного лица человека, увенчанного тиарой, в черном проеме церковной двери. Возможно, было бы проще отвлечься от тревожных раздумий, если бы в номере не так воняло затхлым духом, сыростью. Этот полутрупный смрад, вкупе с витавшей над городом рыбной вонью, заставлял постоянно думать о тлении и смерти.

Еще меня сильно беспокоило отсутствие задвижки на моей двери. Когда-то задвижка была, о чем свидетельствовали следы от креплений на дверной панели, но, судя по свежим следам от гвоздодера, ее недавно сняли. Как я догадался, задвижка просто сломалась, что неудивительно для такого обветшалого здания, где все, казалось, дышало на ладан. Нервничая, я обвел взглядом комнату и обнаружил задвижку на прессе для одежды – того же размера, что и снятая с двери. Чтобы хоть немного унять нервы, я занялся переносом задвижки на дверь, воспользовавшись карманным набором отверточек, который всегда висит у меня на связке ключей. Задвижка подошла идеально, и я немного успокоился, когда убедился, что перед сном смогу надежно запереть входную дверь. Не то чтобы у меня были реальные опасения по поводу предстоящей ночи, но в такой обстановке я был рад любым мерам предосторожности. На межкомнатных дверях, ведущих в соседние номера, я обнаружил вполне надежные засовы и тоже их задвинул.

Я не стал раздеваться и решил читать до того момента, как меня начнет клонить в сон, и заснуть, не снимая сюртука, воротничка и башмаков. Достав из саквояжа фонарик, я положил его в карман брюк, чтобы осветить им циферблат часов, если вдруг проснусь среди ночи. Но сон не приходил. Бросив газету, я стал анализировать свои мысли и, к своему ужасу, понял, что неосознанно вслушиваюсь в тишину, пытаясь различить некие неописуемо пугающие звуки. Должно быть, рассказ фабричного инспектора подействовал на меня сильнее, чем я думал. Я вновь взялся за газету, но мой взгляд уперся в одну строчку, дальше которой не мог двинуться. Спустя какое-то время мне почудились шаги в коридоре и скрип ступенек на лестнице, и я решил, что это новые постояльцы въезжают в пустующие номера. Однако никаких голосов я не слышал, и мне пришло в голову, что такой тихий скрип издают половицы, если человек ступает по ним крадучись, словно таясь от кого-то… Мне это сразу не понравилось, и я стал раздумывать, не лучше ли сегодня ночью вообще не спать. В этом городе немало странных субъектов, и тут, как утверждали, случались исчезновения людей. А вдруг это одна из тех гостиниц, где денежных постояльцев убивают и грабят? Хотя, конечно, посмотришь на меня – и сразу станет ясно, что я не купаюсь в роскоши… Или местные жители и впрямь терпеть не могут чересчур любопытных приезжих? Неужели мои хождения по городу с картой в руке были замечены и вызвали у кого-то раздражение? Но потом я подумал, что, верно, нахожусь в слишком сильном нервном возбуждении, если случайный скрип на лестнице породил у меня столь безумные фантазии. Правда, я подосадовал, что у меня с собой не было оружия.

Наконец, чувствуя неимоверную усталость – хотя сна не было ни в одном глазу, – я закрыл входную дверь на задвижку, выключил свет и улегся на твердый бугристый матрас, не раздевшись и не разувшись. Во тьме каждый тихий ночной звук казался преувеличенно громким, и меня снова начали обуревать тревожные мысли. Я уже пожалел, что выключил свет, но был слишком утомлен, чтобы подняться и включить лампочку снова. Потом, после долгой томительной паузы, послышался легкий скрип ступенек и половиц в коридоре, и я услышал в замке металлический лязг, отчего мое сердце бешено заколотилось. Не было ни малейшего сомнения: кто-то осторожно пытался открыть ключом мою дверь.

Моя реакция на этот явный сигнал грозящей опасности оказалась, пожалуй, менее панической, чем можно было ожидать, – из-за уже испытанных ранее смутных страхов. До этого я был начеку, не имея для этого никаких оснований, – просто чтобы было преимущество в случае непредвиденной ситуации, если вдруг таковая возникнет. Теперь же смутное предчувствие опасности сменилось ее осязаемым проявлением, и это буквально повергло меня в шок. Мне даже в голову не пришло, что кто-то пытался вставить ключ в мой дверной замок просто по ошибке, – я сразу заподозрил чей-то злой умысел и затаился в ожидании следующих действий непрошеного гостя.

Вскоре лязг стих, и я услышал, как отперли соседний номер универсальным ключом. Потом кто-то попробовал открыть межкомнатную дверь между нашими номерами, но закрытая на задвижку дверь не поддалась. Через мгновение я услышал скрип половиц: неизвестный вышел из номера. Вскоре опять послышалось тихое клацанье, и мне стало ясно, что на сей раз вошли в другой соседний номер. Кто-то вновь осторожно попытался открыть межкомнатную дверь, но и она была на задвижке. Опять заскрипели половицы, а потом с лестницы донесся звук удаляющихся шагов, и я заключил, что непрошеный гость, обнаружив, что все двери в моем номере заперты на задвижки, оставил попытки проникнуть ко мне. Но надолго ли? Последующие события покажут, решил я.

Готовность, с которой я начал действовать, доказывает, что инстинктивно я все время находился в ожидании опасности и подсознательно перебирал возможные варианты спасения. С самого начала я чувствовал, что невидимый гость представляет опасность и что самое разумное – не встречаться с нею лицом к лицу, а поскорее ее избежать. Теперь важнее всего было выбраться из гостиницы живым, причем не по главной лестнице и не через вестибюль.

Я тихонько встал с кровати и, включив фонарик, направил его луч на выключатель лампочки над кроватью: я хотел при ее свете собрать вещи и рассовать их по карманам, а потом быстро отсюда убежать, бросив саквояж в гардеробе. Я несколько раз нажал на кнопку – безрезультатно: видимо, в здании отключили электричество. Я уже не сомневался, что это неспроста и что все происходит согласно некоему зловещему плану, но какова его цель, я не имел ни малейшего понятия. Пока я раздумывал над сложившейся ситуацией, все еще щелкая бесполезным выключателем, тихий скрип половиц раздался в номере подо мной, и мне почудилось, что я различил несколько голосов, заговоривших разом. Спустя мгновение я уже засомневался, что это были голоса, потому что лающие и квакающие звуки не имели никакого сходства с человеческой речью. И тут же с накатившим на меня ужасом я опять вспомнил рассказ инспектора фабрики о том, что он слышал ночью в этом ветхом зловонном здании.

Рассовав при свете фонарика кое-какие пожитки по карманам, я нахлобучил шляпу и на цыпочках прошел к окну, чтобы оценить возможность побега. Несмотря на действующие в штате правила безопасности, пожарная лестница в этой части здания отсутствовала, и я понял, что мне придется спрыгнуть из окна, причем мои окна находились на высоте трех этажей от вымощенного булыжником двора. Однако справа и слева я заметил стоящие вплотную к гостинице ветхие хозяйственные постройки с двускатными крышами; спрыгнуть на них большого труда не составляло. Только с одной поправкой: чтобы оказаться прямо над крышей правого или левого здания, надо было находиться на две комнаты левее или правее от моего номера, – и я стал тут же соображать, каким образом можно оказаться в одной из них.

Я решил не рисковать и не выходить в коридор, где мои шаги, несомненно, услышат, и тогда я едва ли смогу осуществить план побега. До соседних номеров можно было добраться через непрочные с виду межкомнатные двери, но пришлось бы применить силу, чтобы взломать замки и задвижки, а если дверь не поддастся, то протаранить ее плечом. Это возможно, решил я, если учесть ветхость здания. Однако было очевидно, что я не смогу все это проделать бесшумно, поэтому придется положиться исключительно на стремительность действий и использовать малый шанс добраться до нужного окна прежде, чем мои преследователи преградят мне путь. Дверь же своего номера я забаррикадировал, придвинув к ней тяжелое бюро, причем постарался сделать это без лишнего шума.

Я отдавал себе отчет в призрачности надежды на успех и был готов к любому повороту событий. Даже если бы мне удалось спрыгнуть на крышу соседнего здания, это никак не решало всех проблем: ведь еще надо будет спуститься с крыши на землю, а потом каким-то образом выбраться из города. Одно обстоятельство было мне на руку: соседнее кирпичное здание было давно заброшенным, и в его крыше черными провалами зияли чердачные окна.

Изучая карту бакалейщика, я еще раньше сообразил, что самый удачный для меня маршрут бегства из города – в южном направлении. Поэтому сначала я стал изучать межкомнатную дверь в номер, располагавшийся с южной стороны здания. Дверь открывалась в мою комнату, поэтому, отодвинув задвижку и подергав дверную ручку, я убедился, что открыть ее будет трудновато. Мне пришлось бы потратить немало сил, чтобы взломать замок. Об этом пути побега пришлось сразу забыть, и я осторожно придвинул к этой двери кровать, которая должна была послужить преградой для нападавших, если они задумают ворваться ко мне из номера с южной стороны. Противоположная межкомнатная дверь, ведущая в комнату в северной части здания, открывалась наружу; попробовав ее, я понял, что она заперта на ключ или задвижку с другой стороны – значит, именно ею можно воспользоваться для бегства. Если бы мне удалось перебежать по крышам зданий к Пейн-стрит и благополучно спуститься на землю, я мог бы дать деру через двор и, минуя соседние здания, добежать до Вашингтон-стрит или Бейтс-стрит – или же выбежать на Пейн-стрит и оттуда добраться до Вашингтон-стрит, а уж потом бежать подальше от Таун-сквер. А самое главное – не появляться на Пейн-стрит, потому что пожарная часть могла быть открыта и ночью.

С такими мыслями я оглядел теснящиеся вокруг ветхие крыши, освещенные ярким светом луны. Справа от меня панораму города пересекал черный разрез глубокого речного русла с приросшими к нему с обеих сторон, точно ракушки, зданиями заброшенных фабрик и бывшего вокзала; дальше проржавевшая железнодорожная ветка и шоссе на Раули тянулись по болотистой низине, испещренной поросшими высоким сухостоем кочками. Слева виднелся ближний пригород с лугами, изрезанными ручьями, и узкая дорога на Ипсвич белела в лунном сиянии. С этой стороны гостиницы не была видна уходящая в южном направлении дорога на Аркхем, которую в конечном итоге я и выбрал своим маршрутом.

С сомнением раздумывая о том, когда лучше начать штурм межкомнатной двери и как проделать это с наименьшим шумом, я отметил, что звуки внизу стихли, зато на лестнице послышался громкий скрип половиц: кто-то тяжело поднимался по ступеням. В ромбовидном оконце моей входной двери мелькнул свет, и тут уж половицы в коридоре просто застонали под тяжестью неведомого груза. Послышались приглушенные звуки – возможно, голоса, – после чего в мою дверь громко постучали.

Затаив дыхание, я замер и стал ждать. Казалось, прошла целая вечность, как вдруг витавшая повсюду тошнотворная рыбная вонь вдруг сгустилась и стала просто удушающей. Потом стук повторился – теперь стучали долго и настойчиво. Я понял, что пора действовать. С этой мыслью я резко дернул задвижку межкомнатной двери и изготовился выбить ее плечом. Тем временем стук стал еще громче, и мне оставалось только надеяться, что он заглушит треск высаживаемой двери. Забыв о страхе и боли, я кинулся на дверь, раз за разом врезаясь левым плечом в тонкие доски. Вопреки моим ожиданиям, дверь оказалась крепкой, но я не сдавался. Тем временем шум в коридоре нарастал.

Наконец дверь поддалась, но распахнулась с таким грохотом, что едва ли его не услышали люди в коридоре. После этого они уже не просто стучали, а буквально дубасили в запертую дверь, и до моего слуха со всех сторон доносился лязг ключей во всех замках на этаже. Ринувшись через образовавшийся проем в смежный номер, я быстро закрыл входную дверь на задвижку, чтобы ее не открыли ключом снаружи, но тут же услышал, как кто-то пытается отпереть замок в следующем номере – том самом, из окна которого я намеревался спрыгнуть на крышу соседнего здания.

На мгновение я пришел в полное отчаяние, ибо не сомневался, что оказался в ловушке. Меня обуял неописуемый страх, который многократно усилился, когда луч моего фонарика уперся в пыльный пол и осветил свежие следы ног неведомого гостя, рвавшегося незадолго до того ко мне в номер. Действуя автоматически, точно под гипнозом, невзирая на безнадежность положения, я подскочил к следующей межкомнатной двери и сильно толкнул ее в надежде, что входная дверь там тоже, на мое счастье, оборудована засовом и я успею задвинуть его, прежде чем дверь попытаются отпереть ключом со стороны коридора.

И тут судьба мне улыбнулась: эта межкомнатная дверь была не только не заперта, но и приоткрыта. В следующую секунду я оказался в смежном номере и подпер плечом входную дверь, которую уже отворяли снаружи. Оказанное мной сопротивление застигло злоумышленника врасплох, потому что под моим напором дверь захлопнулась, и я быстро задвинул крепкий засов. Получив краткую передышку, я прислушался: во все соседние двери колотили почем зря, а из-за межкомнатной двери, которую я забаррикадировал кроватью, доносились недоуменные возгласы. Очевидно, что передовой отряд моих непрошеных гостей уже вломился в соседний номер с южной стороны и собирал силы для решающей атаки на мою дверь. Но в это мгновение в замке соседнего номера с северной стороны клацнул ключ, из чего следовало, что опасность уже совсем близко и что подступила она оттуда, откуда я ее не ждал.

Межкомнатная дверь была распахнута настежь, но медлить было нельзя, так как в замок входной двери уже вставили ключ снаружи. Мне оставалось только запереть на засов обе межкомнатные двери и вдобавок придвинуть к одной кровать, к другой – бюро, а входную дверь забаррикадировать умывальником. У меня был единственный вариант: довериться этим временным препятствиям, пока я не вылезу из окна на карниз и не спрыгну на крышу соседнего здания на Пейн-стрит. Но даже в этот решающий момент меня буквально трясло от ужаса – и вовсе не из-за утлости возведенных мною оборонительных укреплений. Меня ужасала мысль, что среди жуткого сопения, ворчания и приглушенного потявкивания я ни разу не услышал звуков человеческого голоса.

Пока я передвигал мебель, из коридора донесся торопливый топот ног в направлении соседнего номера, а грохот в южном конце коридора прекратился. Понятно, что основная масса преследователей собралась перед хлипкой межкомнатной дверью, чтобы выбить ее и схватить меня в этой комнате. За окном висела луна и освещала конек крыши кирпичного здания внизу, и только теперь я осознал, насколько рискованна моя затея с прыжком из окна: скат крыши, куда я намеревался приземлиться, оказался довольно крутым.

Оценив обстановку, из двух окон я выбрал для прыжка то, что южнее, решив после приземления на внутренний скат крыши скрыться в ближнем чердачном окне. Я понимал, что мне не избежать погони, даже спрятавшись внутри соседнего здания, но надеялся благополучно спуститься с чердака, а потом броситься по темному двору, наугад забегая в одну дверь заброшенного здания и выбегая из другой, – и таким образом в конце концов добежать до Вашингтон-стрит и ускользнуть из города по южной дороге.

Грохот за забаррикадированной дверью нарастал, и я заметил, что тонкие дверные панели уже расщепились. Ясное дело, нападавшие воспользовались каким-то тяжелым предметом в качестве тарана. Но кровать, припертая к двери с моей стороны, пока что выдерживала атаку, так что у меня еще оставался призрачный шанс на успешный побег. Распахнув окно, я заметил, что оно прикрыто с обеих сторон тяжелыми велюровыми гардинами, прикрепленными к карнизу медными кольцами, и что снаружи торчит длинный металлический штырь – захват для ставней. Обнаружив возможную альтернативу опасному прыжку, я ухватился за гардины, дернул их вниз и содрал вместе с карнизом, а затем быстро надел два кольца на штырь и выпростал одну гардину наружу. Тяжелые складки велюра почти достигли крыши внизу, и я понадеялся, что и оба кольца, и плотная ткань выдержат мой вес. Я вылез из окна и спустился по импровизированной лесенке вниз. Так я навсегда покинул кишащее загадочными постояльцами здание «Гильман-хауса».

Я благополучно достиг крутой крыши и быстро добрался до зияющего чердачного окна. Бросив взгляд назад, я увидел, что в покинутой мной комнате еще темно, а дальше в северной части города, за обвалившимися печными трубами, заметил зарево от огней, освещающих храм Ордена Дагона, Баптистскую церковь и Конгрегационную церковь, которую я не мог вспоминать без содрогания. Во дворе вроде бы никого не было, и я понадеялся, что смогу унести ноги до объявления общей тревоги. Посветив фонариком в черный проем окна, я заметил, что лестницы, которая соединяла бы чердачное окно с полом, там нет. Но высота была небольшая, поэтому я перегнулся через край окна и спрыгнул на покрытый толстым слоем пыли пол, приземлившись среди разбухших от влаги ящиков и бочек.

Местечко было жутковатое, но я не мешкая метнулся к деревянной лесенке, которую обнаружил с помощью фонарика. Посветив на циферблат, я узнал, что было 2 часа ночи. Ступени подо мной заскрипели, но выдержали. Я быстро миновал похожий на амбар второй этаж и вскоре очутился на первом. Здесь царило полное запустение, и только эхо моих шагов гулко звучало в тишине. Наконец я добрался до конца коридора и увидел еле заметный в кромешном мраке прямоугольник дверного проема – это был главный вход в здание со стороны Пейн-стрит. Бросившись обратно, я нашел дверь черного хода – тут тоже все было нараспашку – и по каменным ступеням крыльца спустился на поросшую травой брусчатку заднего двора.

Свет луны сюда не доставал, но я разбирал дорогу и без фонаря. Ряд окон в «Гильман-хаусе» был тускло освещен, и мне почудилось, что я услышал доносившиеся оттуда звуки. Осторожно ступая, я пошел вдоль кирпичного дома в сторону Вашингтон-стрит и, заметив несколько раскрытых дверей, выбрал ближайшую и забежал в холл. Внутри было темно, и, добравшись до противоположной стороны холла, я увидел, что дверь на улицу накрепко заколочена. Решив попытать счастья в другом здании, я повернул обратно с намерением выйти на задний двор, но уже у самого выхода резко остановился.

Все из-за того, что парадная дверь гостиницы распахнулась – и оттуда вывалила толпа сомнительных субъектов: взрезая темноту фонарями, они тихо переговаривались жуткими клекочущими голосами – явно не на английском языке! Толпа на секунду задержалась перед отелем, и кто-то двинулся в одну сторону, а кто-то в другую. К своему облегчению, я догадался, что они не знают, где меня искать; но тем не менее всем своим видом они нагнали на меня такого ужаса, что мороз по коже пробежал. Разглядеть их лица я не мог, но при виде их сутулых спин и шаркающей походки меня сразу затошнило от омерзения. Хуже того: на одной фигуре я разглядел странное одеяние и – тут сомнений не было – уже знакомые мне очертания высокой тиары на голове. Когда фигуры разбрелись по двору, мой страх усилился. А что если мне не удастся найти выход на улицу? Рыбой воняло так невыносимо, что я боялся потерять сознание. В поисках выхода на улицу я пошел дальше по коридору и, открыв какую-то дверь, очутился в пустой комнате с оконными проемами без рам, плотно закрытыми ставнями. Добравшись до оконного проема, я посветил фонариком и с удовлетворением понял, что смогу без труда распахнуть ставни. Уже через мгновение я выбрался наружу и наглухо закрыл ставнями пустой проем, придав ему первоначальный вид.

Я вышел на Вашингтон-стрит и в первый момент не заметил ни живого существа, ни огонька – только лунный диск в небе. Правда, издалека с разных сторон до меня доносились хриплые восклицания, топот и какой-то странный цокот, который совсем не походил на звук шагов. Словом, нельзя было терять ни минуты. Я сразу сориентировался по сторонам света – и обрадовался, что все уличные фонари были выключены, как часто бывает в ясные лунные ночи даже в богатых сельских районах нашей страны. Какие-то звуки доносились с южной стороны, но я не отказался от своего плана бежать именно туда: ведь мне было известно, что в той части города на моем пути будет достаточно пустых домов, где можно спрятаться от погони, если вдруг я замечу группу своих преследователей.

Я шагал быстро, бесшумно, вплотную прижимаясь к руинам заброшенных зданий. Без шляпы, весь взъерошенный после отважного прыжка из окна, я едва ли мог привлечь чье-то внимание на этих улицах и надеялся незаметно проскользнуть мимо случайного ночного прохожего.

На углу Бейтс-стрит я едва успел шмыгнуть через черный проем в вестибюль, завидев впереди двух субъектов, которые шаркающей походкой пересекали улицу; отдышавшись, я снова пустился в путь и вскоре оказался на площади, где соседние Элиот-стрит и Вашингтон-стрит встречались с Саут-стрит. Хотя я сам ни разу не бывал на этой площади, она мне показалась опасной: все ее пространство ярко освещалось луной. Но обойти эту площадь стороной нечего было и пытаться: выбери я любой альтернативный маршрут, пришлось бы делать длинный крюк – а значит, рисковать быть замеченным или задержаться в этом проклятом городе. Так что единственным выходом для меня было отважно и не таясь пересечь площадь, усиленно копируя характерную для иннсмутцев шаркающую походку и надеясь, что не встречу здесь никого – по крайней мере, никого из моих преследователей. Я не имел ни малейшего понятия, насколько серьезно была организована облава на меня и с какой именно целью она велась. В городе в этот поздний час было необычно людно, однако я рассудил, что известие о моем бегстве из «Гильман-хауса» вряд ли уже распространилось среди горожан. Вскоре мне, конечно, придется оставить Вашингтон-стрит и двигаться куда-то в южном направлении, потому как толпа, собравшаяся возле гостиницы, вне всякого сомнения, погналась за мной. Они, должно быть, заметили мои следы на пыльном полу соседнего кирпичного здания и уразумели, что мне удалось выбежать на улицу.

Как я и опасался, площадь была ярко освещена луной; в центре площади некогда находился небольшой скверик, о котором теперь напоминали лишь железные перила. К счастью, площадь оказалась пуста, хотя со стороны Таун-сквер доносилось странное урчание. Саут-стрит была весьма широкая и вела вниз к набережной. Отсюда открывался отличный вид на море, и мне оставалось надеяться, что со стороны моря никто не следит за улицей и не заметит, как я пересекаю ее при свете луны.

Я без задержки осуществил задуманное, и, судя по гробовой тишине вокруг, никто за мной не шпионил. Озираясь, я невольно сбавил шаг, чтобы взглянуть на освещенный луной величественный морской простор, открывающийся в конце улицы. Далеко за волнорезом темнел силуэт Рифа Дьявола. Завидев его, я не мог удержаться от воспоминаний о тех ужасных легендах, которые мне порассказали за последние сутки и в которых это нагромождение черных скал рисовалось чуть ли не вратами в мир непостижимого зла и неописуемого безобразия. А потом я вдруг заметил на рифе вспышки огней. Это зрелище было настолько четким и реальным, что мою душу захлестнула волна слепого ужаса. Мое тело напряглось, изготовившись к паническому бегству, и меня удержало на месте лишь чувство самосохранения и почти гипнотическое ощущение восторга. С купольной крыши «Гильман-хауса», чья громада темнела за спиной, последовала серия таких же световых вспышек, хотя и с отличной частотой; я принял их за ответные сигналы.

Сдерживая первый порыв пуститься наутек и отчетливо осознав, что сразу буду замечен, я двинулся дальше по Саут-стрит, вновь перейдя на торопливую шаркающую походку. Я шел, не отрывая взгляда от мерзкого рифа, пока он оставался виден на горизонте. Что означал этот обмен световыми сигналами, я понятия не имел: то ли это был некий диковинный ритуал, связанный с Рифом Дьявола, то ли кто-то высадился на зловещий клочок суши с судна. Я двинулся левее, в обход зеленеющего пятна бывшего скверика, все еще глядя на океан, поблескивавший в призрачном свете летней луны, и на вспышки загадочных маяков.

Вот тут-то на ум пришла самая страшная мысль, которая сломила мое самообладание и заставила меня со всех ног помчаться в южном направлении, мимо чернеющих дверных проемов и пустых окон, вдоль безлюдной страшной улицы. Ибо, вглядевшись внимательно, я распознал, что темные воды между рифом и берегом вовсе не пустынны. Всё море кишело живыми существами, которые стаями плыли к городу; причем рассмотрев даже на таком далеком расстоянии головы и конечности пловцов, я убедился, что это вовсе не люди, а какие-то диковинные твари неизвестной породы и непонятного происхождения.

Но не успел я в панике добежать до конца квартала, как откуда-то слева услышал топот ног и гортанные возгласы, а потом по Федерал-стрит в южном направлении прокатил автомобиль. В эту секунду все мои планы изменились: если южное шоссе из города уже перекрыли, надо было срочно искать новый путь бегства из Иннсмута. Я остановился и юркнул в зияющий дверной проем, радуясь, что мне повезло скрыться с освещенной луной площади, прежде чем мои преследователи запрудили параллельную улицу.

Вторая мысль была менее утешительной. Коль скоро облава устремилась в другую сторону, понятно, что они меня потеряли и просто отрезали мне возможный отход. А это означало, что, скорее всего, уже все дороги из Иннсмута перекрыты патрулями; ведь они не знали точно, какой путь я выберу. Раз так, то и бежать мне придется по пересеченной местности, вдали от проезжих дорог, – но как же это удастся, если город со всех сторон окружала болотистая, иссеченная ручьями равнина? На мгновение мне стало дурно – и из-за полной безнадежности моего положения, и от стремительно сгустившегося рыбного смрада, который точно облаком накрыл весь квартал.

И тогда я вспомнил о заброшенной железнодорожной ветке на Раули, чья заросшая травой колея на прочной земляной насыпи тянулась в северо-западном направлении от разрушенного здания вокзала по кромке высокого русла реки. У меня теперь осталась одна лишь слабая надежда, что горожане не примут в расчет этот маршрут – ведь густые заросли вереска делали заброшенную железнодорожную ветку почти непроходимым препятствием для беглеца. Мне удалось хорошо ее разглядеть из окна гостиницы, и я хорошо себе представлял окружающий рельсы ландшафт. Ближний отрезок железнодорожного полотна, к сожалению, хорошо просматривался как со стороны шоссе на Раули, так и с верхних этажей городских зданий, хотя, возможно, если передвигаться ползком по кустам, можно было проскочить этот участок незамеченным. Во всяком случае, это был мой единственный шанс на спасение, которым мне придется воспользоваться.

Углубившись в заброшенное здание, ставшее моим временным укрытием, я снова сверился с картой юного бакалейщика, осветив ее фонариком. Перво-наперво предстояло решить, как добраться до старой железнодорожной ветки. Из карты следовало, что наиболее безопасный маршрут пролегал по Бэбсон-стрит; с нее надо было свернуть к западу на Лафайет-стрит, а там обойти – но ни в коем случае не пересекать! – такую же площадь, что я недавно перешел. Потом, петляя то к северу, то к западу по Лафайет-стрит, Бейтс-стрит и Адам-стрит, можно было добраться наконец до Бэнк-стрит, которая шла вдоль скалистого русла реки. Она-то и приведет меня к полуразрушенному зданию вокзала, которое я видел из окна гостиничного номера. Я выбрал именно такой путь – через Бэбсон-стрит, – потому что мне не хотелось ни снова идти через открытую площадь, ни двигаться в западном направлении, где я непременно попал бы на такую же широкую улицу, как Саут-стрит.

Двинувшись в путь, я перешел на правую сторону в тень, чтобы дойти до Бэбсон-стрит как можно незаметнее. Со стороны Федерал-стрит еще слышался гомон многолюдной толпы. Я обернулся – и, как мне почудилось, заметил луч света возле того самого здания, откуда только что вышел. Торопясь покинуть Вашингтон-стрит, я перешел на рысь, надеясь не привлечь ничьих любопытных глаз. На углу Бэбсон-стрит я с опаской заметил, что один из домов еще обитаем, о чем свидетельствовали занавески на окнах, – но света внутри не было, и я миновал его без происшествий.

Бэбсон-стрит пересекала Федерал-стрит, а значит, мои преследователи вполне могли меня заметить, поэтому я жался к вытянувшимся неровной линией фасадам покосившихся зданий и был вынужден дважды забежать в дверной проем, когда шум погони за моей спиной усилился. Пустая площадь впереди бледнела одиноким пятном под луной, но я не собирался ее пересекать. Во время очередной передышки я различил в нестройном гуле выкриков новый звук; осторожно выглянув из своего укрытия, я заметил автомобиль, прогромыхавший через площадь по Элиот-стрит в сторону Бэбсон-стрит и Лафайет-стрит. (Тут меня чуть не стошнило от внезапно пахну́вшей рыбной вони.) После некоторого затишья я приметил группу крадущихся фигур – по-видимому, патруль, охранявший Элиот-стрит, продолжением которой за чертой города было шоссе на Ипсвич. Двое были облачены в складчатые мантии, на голове у одного красовалась островерхая диадема, поблескивавшая в лунном свете. Его походка была настолько необычной, что у меня кровь застыла в жилах: мне показалось, что он передвигался вприпрыжку.

Когда последний член группы скрылся из виду, я сорвался с места и пулей метнулся за угол на Лафайет-стрит, потом спешно пересек Элиот-стрит, боясь, что кто-то из отставших все еще там. Я услышал удаляющийся клекот и топот – патруль двигался в сторону Таун-сквер – и без помех добрался до противоположной стороны улицы. Больше всего опасений у меня вызвала широкая и ярко освещенная луной Саут-стрит, которую мне предстояло вновь пересечь. Тут мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы пройти это испытание. Ведь кто-то мог наблюдать за улицей со стороны моря, или же патрульные на Элиот-стрит могли заметить мою фигуру. В последний момент я решил, что лучше сбавить рысь и пересечь улицу шаркающей походкой, выдавая себя за обычного иннсмутца.

Когда на горизонте вновь возникло море, на этот раз по правую руку, я изо всех сил старался не смотреть туда, но воспротивиться искушению не смог. Усердно волоча ноги по брусчатке и сгорбившись, я покосился направо и поспешил укрыться в спасительном сумраке. Вопреки моим ожиданиям, никакого корабля в открытом море не было, но зато я увидел небольшую гребную лодку с громоздким грузом под брезентом, которая плыла к заброшенным пирсам. Гребцы, плохо различимые на таком расстоянии, производили, прямо скажу, отталкивающее впечатление. В волнах я заметил нескольких пловцов, а над далеким темным рифом все еще стояло огненное зарево неопределенного цвета, совсем не похожее на замеченные мною ранее вспышки света. Над покатыми крышами впереди, чуть правее, виднелся высокий купол «Гильман-хауса», только теперь он был совершенно темный. Рыбная вонь, которую немного развеял ветерок с моря, снова сгустилась в воздухе дурманящим ядом.

Не успев дойти до тротуара на противоположной стороне улицы, я услышал гомон группы преследователей, двигавшейся по Вашингтон-стрит с северной стороны. Встав у широкой площади, откуда мне в первый раз открылось пугающее зрелище моря в лунном сиянии, я увидел их всего в квартале от себя и ужаснулся звериному уродству их рыл и отвратной манере передвигаться низко к земле. Один из них походкой напоминал примата, то и дело касаясь длинными руками земли, а другой – в мантии и тиаре, – как мне показалось, двигался вприпрыжку. Я решил, что именно эта группа рыскала на заднем дворе «Гильман-хауса», и выходит, они буквально наступали мне на пятки. Когда один из них обернулся в мою сторону, я клацнул зубами от ужаса, но ухитрился не сбиться с шаркающей походки. До сего дня не знаю, заметили они меня или нет. Если заметили – значит, моя уловка сбила их с толку, потому что они не останавливаясь перешли залитую лунным светом площадь, непрестанно лопоча гортанными голосами на языке, который я не мог разобрать.

Оказавшись на темной стороне улицы, я опять перешел на рысь и рванул мимо бледнеющих во тьме ветхих развалин, свернул за угол на Бейтс-стрит и побежал, вплотную прижимаясь к ветхим фасадам. В двух домах явно кто-то жил, судя по тускло освещенным окнам во втором этаже, но я беспрепятственно продолжил свой путь. Свернув на Адамс-стрит, я почувствовал себя в большей безопасности, но содрогнулся от страха, когда прямо передо мной из темной подворотни внезапно выскочил незнакомец. Однако он оказался мертвецки пьян и не представлял для меня угрозы; так что в конце концов я без приключений добрался до жалких развалин складов на Бэнк-стрит.

На этой мертвой улице близ скалистого русла реки не было ни души, и шум водопада заглушал мои шаги. Я довольно долго бежал рысцой до здания вокзала, и высокие кирпичные стены заброшенных фабрик наводили на меня куда больший ужас, нежели ветхие фасады жилых кварталов. Наконец я увидел обветшавшую аркаду вокзала и бросился прямиком к железнодорожным путям, видневшимся вдали под луной.

Рельсы были проржавевшие, но целые, правда, многие шпалы давно сгнили. Идти или бежать по ним было нелегким делом, но я старался как мог и в общем довольно быстро приноровился. Поначалу колея шла вдоль высокого берега реки, и вскоре я достиг длинного крытого моста через ущелье головокружительной глубины. Мой дальнейший план целиком зависел от состояния моста. Если мост выдержит мой вес, нужно будет пробежать по нему; в противном случае мне пришлось бы вернуться и снова пуститься в опасное путешествие по городским улицам в поисках более или менее прочного моста.

Старый мост, похожий на длинный амбар, призрачно бледнел в лунном свете, и тут я заметил, что шпалы на этом отрезке еще достаточно крепкие. Выйдя на мост, я включил фонарик, и тут же меня чуть не сбила с ног взметнувшаяся стая летучих мышей. Где-то на середине моста я обнаружил, что часть шпал провалилась, образовав опасную брешь, и испугался, что это станет для меня непреодолимым препятствием, но в конце концов отважился на отчаянный прыжок через провал; на мое счастье, прыжок оказался удачным.

Выбежав из мрачного туннеля, я был рад вновь увидеть лунный диск в небе. Железнодорожная колея пересекла Ривер-стрит и сразу пошла под уклон, а уже за городом побежала по зеленым предместьям, где не так сильно ощущалась жуткая рыбная вонь, которой пропах весь Иннсмут. Мне встретилась естественная преграда из зарослей вереска и осоки, которые хлестали по одежде и рукам, но я, тем не менее, был этому даже рад, ибо надеялся, что в случае опасности густые заросли станут для меня надежным укрытием. Я прекрасно отдавал себе отчет, что все мои метания отлично просматриваются со стороны шоссе на Раули.

Неожиданно зеленая равнина сменилась болотами. Тут одноколейка протянулась по поросшему травой низкому берегу, где заросли осоки немного поредели. Потом я очутился на возвышенности, где ржавая колея бежала среди густых кустов дикой малины. Такое естественное укрытие меня порадовало, так как, если верить проведенному мною визуальному обследованию местности из гостиничного окна, именно здесь железная дорога находилась в опасной близости от шоссе на Раули. В самом конце возвышенности шоссе пересекало железную дорогу и резко уходило далеко в сторону; пока что мне следовало действовать с величайшей осторожностью. Правда, теперь я уже был почти убежден, что железную дорогу никто не патрулирует.

Перед тем как нырнуть в заросли кустарника, я огляделся и не заметил погони. Старинные шпили и крыши проклятого Иннсмута красиво и призрачно поблескивали в магическом желтоватом сиянии луны, и я подумал, как, должно быть, безмятежно они выглядели в стародавние времена, еще до того, как на город пала мгла пагубы. А потом, когда я перевел взгляд с городских крыш на равнину, мое внимание привлекло нечто куда менее безмятежное, и это зрелище заставило меня на мгновение замереть.

Я с тревогой заметил – или мне привиделось? – какое-то странное колыхание в южной стороне горизонта; вглядевшись в колышущуюся массу, я заключил, что из города по ипсвичскому шоссе движется довольно-таки внушительная колонна. Расстояние было весьма велико, и я не мог различить отдельных лиц, но то, что я увидел, мне очень не понравилось… Колонна двигалась по дороге колышущимся потоком, ярко поблескивая под лучами уже клонившейся к западу луны. До моего слуха донесся неясный гомон, и, хотя дующий в противоположную сторону ветер относил звуки прочь, я сумел расслышать то ли звериный рык, то ли птичий клекот, показавшийся мне еще ужаснее, чем гомон преследовавшей меня в городе толпы.

Сонм крайне тревожных мыслей промелькнул в моем мозгу. Я сразу подумал о тех иннсмутских чудовищах, которые, как говорили, прятались в старинных подземных лабиринтах у береговой линии, и о загадочных пловцах, которых недавно видел в открытом море. Мысленно прикинув количество участников облавы и прибавив к ним численность дорожных патрулей, я сделал вывод, что армия моих преследователей неправдоподобно велика для такого малонаселенного города, как Иннсмут.

И откуда же тогда, спрашивается, могла взяться столь многочисленная колонна, чье передвижение по шоссе я наблюдал? Неужели в тех прибрежных туннелях под землей теплилась некая аномальная, никому не ведомая и никем не изученная форма жизни? Или и впрямь к адскому рифу незаметно пристал какой-то корабль, с которого десантировался легион таинственных пришельцев? Но кто они? Что тут делают? И если такое неисчислимое войско рыщет по ипсвичскому шоссе, значит ли это, что патрули на других подступах к Иннсмуту получили столь же внушительное подкрепление?

Оказавшись на поросшей кустарником возвышенности, я медленно продирался сквозь заросли дикой малины и вскоре почуял тяжелый тошнотворный запах рыбы. Возможно, ветер внезапно переменил направление, стал дуть со стороны моря и принес вонь из города? Да, видимо так и было, ибо теперь я отчетливо слышал издалека приглушенные гортанные возгласы. А потом до моих ушей донесся новый звук – то ли хлопанье исполинских крыл, то ли топот огромных лап, – вызвавший у меня ассоциации самого скверного свойства. Вопреки здравому смыслу, я почему-то счел, что этот кошмарный шум производила колонна, что текла колышущимся потоком по ипсвичскому шоссе.

А потом вонь и шум накатили так плотно и основательно, что я, содрогаясь от страха, остановился и затаился в спасительных зарослях кустарника. Именно здесь, как я вспомнил, шоссе на Раули шло совсем близко к железнодорожной колее, а потом резко отклонялось к западу. Масса неведомых существ двигалась по шоссе, и мне следовало лежать в кустах тихо как мышь и дожидаться, когда эта масса проследует мимо меня и удалится. Слава богу, что эти существа не использовали для погони охотничьих собак (впрочем, надо полагать, это было бы и невозможно при той ужасающей вони, что постоянно витала над городом). Сидя на корточках в кустах в песчаном овражке, я ощущал себя в безопасности, хотя и понимал, что рано или поздно мои преследователи будут переходить через рельсы не далее чем в ста ярдах от моего укрытия. Я их смогу видеть, а вот они меня нет – ну, если только не произойдет гибельного чуда.

Мне было страшно даже взглянуть на них, когда они шествовали мимо меня по шоссе. Я видел освещенный луной участок дороги, который они должны миновать, и почему-то подумал, что теперь это место осквернится неисцелимой пагубой. Вероятно, это окажутся худшие представители ужасной расы иннсмутцев, которых потом и вспомнить-то будет страшно.

Вонь стояла нестерпимая, и над шоссе звучала кошмарная какофония звериного рыка, лая и воя, в которой я не мог распознать ни намека на человеческую речь. Неужели это были голоса моих преследователей? Или они все-таки нашли где-то собак-ищеек? До сих пор мне еще не представилось возможности лицезреть наиболее отвратительных обитателей Иннсмута. Шумное хлопанье и громкий топот производили чудовищное впечатление – мне не хватало духу взглянуть на отвратительных дегенератов, издающих такие звуки. Я решил зажмурить глаза и неподвижно лежать в кустах, пока этот жуткий гомон не стихнет вдали. Колонна приближалась – в воздухе носились сиплые возгласы, а земля дрожала под мерным топотом чудовищных лап. Я затаил дыхание и, собрав волю в кулак, заставил себя крепко зажмуриться.

А потом… Не хочу даже гадать о том, что это было – то ли ужасающая реальность, то ли кошмарная галлюцинация. Расследование правительственной комиссии, проведенное впоследствии по моей настоятельной просьбе, подтвердило, что это была чудовищная правда; но разве не могла иметь место повторная галлюцинация, жертвой которой стали члены комиссии, попав под действие полугипнотических чар старинного города, объятого призрачной мглой? Подобные города обладают странным свойством, а безумные предания и легенды вполне могли оказать пагубное влияние не только на мое воображение, но и на психику тех, кто, подобно мне, оказался на этих безжизненных и пропитанных смрадом гниения улицах, среди ветхих крыш и обвалившихся башен… И разве нельзя допустить, что объявшая Иннсмут мгла источает ядовитый вирус настоящего и весьма заразного безумия? И можно ли быть уверенным в реальности чего бы то ни было, наслушавшись рассказов Зидока Аллена? Правительственные агенты, между прочим, так и не нашли беднягу, и у них не возникло никаких версий относительно того, что с ним сталось. Так где же кончается безумие и начинается реальность? А может быть, даже мой последний кошмар – это всего лишь заблуждение?

Но все же попытаюсь рассказать о том, что, как мне почудилось, я увидел той ночью под усмехающейся желтой луной – о том, что скакало и прыгало по шоссе прямо у меня перед глазами, когда я лежал, притаившись среди кустов дикой малины на пустынном участке старой колеи. Разумеется, мое намерение зажмурить глаза было обречено на неудачу – и кто бы смог отказаться наблюдать марш легиона квакающих и клекочущих существ неведомой расы, которые с оглушительным топотом прошествовали в какой-то сотне ярдов? Я полагал, что готов к худшему, – а именно к этому и следовало готовиться, учитывая все виденное мною раньше.

Коль скоро мои преследователи были неописуемо отвратительны – значит, надо было готовиться увидеть наимерзейших монстров, чье физическое уродство достигло такой степени, какую и не охарактеризовать толком: тварей, в которых не было ни намека на здоровые черты земных существ. Я открыл глаза лишь в то самое мгновение, когда хлопки, клекот и топот загрохотали в непосредственной близости от моих кустов и стало ясно, что колонна вышла к пересечению железнодорожной колеи с шоссе, – теперь ее будет видно как на ладони. Тут уж я не смог удержаться от искушения увидеть наконец завораживающее зрелище, что мне сулила ухмыляющаяся желтая луна.

Увиденное окончательно лишило меня последних крупиц душевного покоя и веры в благой союз природы и человеческого разума. Ничего, что я бы мог вообразить или что я даже мог бы допустить, взяв на веру безумную повесть старого Зидока, не шло ни в какое сравнение с демонической богомерзкой картиной, представшей моему взору – или рожденной моим воспаленным воображением. До этого я пытался лишь намекнуть на их истинный облик, желая отсрочить ужасную необходимость подробно и бесстрашно живописать его на бумаге. Неужели возможно, что наша планета на самом деле породила столь чудовищных тварей и что человеческие глаза воистину увидели воплощенным в материальной форме то, что доселе существовало лишь в болезненных фантазиях и сомнительных преданиях?

Тем не менее я видел их – скачущих, прыгающих, клекочущих, квакающих, бредущих бесконечной колонной в призрачном сиянии луны, точно в зловещем уродливом танце фантасмагорического кошмара. У некоторых на головах были тиары из неведомого бело-золотого металла… другие были облачены в диковинные мантии… а один, вожак, носил мерзкий черный сюртук, пузырящийся на горбатой спине, и полосатые штаны, а на бесформенном окончании туловища, где должна находиться голова, торчала мужская фетровая шляпа.

По-моему, все они были в основном серовато-зеленого цвета и с белесыми животами. Их склизкая кожа поблескивала в лунном свете, а хребты покрывала чешуя. Очертаниями они отдаленно напоминали человекоподобных существ, но головы у них были рыбьи, с гигантскими выпученными глазами без век, и они таращились, не моргая. Справа и слева на их шеях располагались пульсирующие жабры, а длинные лапы заканчивались перепончатыми пальцами. Земноводные отродья двигались беспорядочными прыжками, иногда на задних лапах, а иногда и на четвереньках. Я почему-то даже обрадовался, что конечностей у них всего четыре. Они переговаривались квакающими и тявкающими возгласами, заменявшими им членораздельную речь и содержавшими все мрачные оттенки эмоций, которые не могли отразиться на их пучеглазых рылах.

Но при всем их отвратительном уродстве они были мне знакомы. Я тотчас узнал их – барельефы на тиаре из исторического музея Ньюберипорта накрепко запечатлелись в памяти! Это были омерзительные рыболюди, реальные и ужасающие. Едва увидев их, я сразу догадался, кого же мне напомнил тот горбатый священник в тиаре, промелькнувший в темном церковном подвале… Сонм марширующих тварей не поддавался исчислению. Похоже, на это шоссе стеклась бесчисленная их орда, и возможно, я успел увидеть лишь малую часть их несметных полчищ… В следующий же момент эту дикую картину милосердно сменило забытье обморока – первого в моей жизни.

V

Ласковый дневной дождь окропил мое лицо, и я очнулся в кустах у железнодорожной колеи. Когда, шатаясь, я добрел до шоссе, то не обнаружил ни следа в свежей слякоти. Тошнотворный запах рыбы тоже исчез. Вдалеке на юго-востоке на фоне неба серели силуэты провалившихся крыш и порушенных башен Иннсмута, но на всей болотистой равнине вокруг я не смог, сколько ни силился, заметить ни единой живой души. Мои часы все еще шли и сообщили, что время уже за полдень.

Я отчасти начал сомневаться в реальности увиденного ночью, но интуитивно чувствовал, что все случившееся имело некую ужасную подоплеку. Надо было как можно скорее убраться подальше от объятого зловещей мглой Иннсмута, поэтому я собрался с силами и поднялся. Несмотря на слабость, голод, ужас и отчаяние, через некоторое время мне стало ясно, что я все же способен передвигать ногами, и я медленно двинулся по шоссе в сторону Раули. Еще до захода солонца я добрел до городка, утолил голод и купил себе приличную одежду. Я сел на ночной поезд до Аркхема, и на следующий день имел долгую откровенную беседу с тамошними правительственными чиновниками – позднее те же показания мне пришлось повторить и в Бостоне. Публика уже знает главный итог этих бесед, и я хотел бы надеяться, ради своего же блага, что больше мне добавить нечего. Возможно, я стал жертвой внезапного приступа безумия, но при всем том, безусловно, оказался во власти величайшего ужаса – или величайшего чуда.

Как вы можете догадаться, я отказался от почти всех ранее запланированных целей своего путешествия: изучения местных достопримечательностей, памятников архитектуры и древностей. И я не осмелился взглянуть на диковинное украшение, которое, как говорили, хранилось в музее Мискатоникского университета. Впрочем, в Аркхеме я провел время с пользой, собрав массу сведений о своей семье, о чем давно мечтал. Правда, данные оказались отрывочными и не всегда точными, но с ними можно было разобраться позже, когда у меня нашлось бы время для их сверки и систематизации. Куратор тамошнего исторического общества – мистер Б. Лафэм Пибоди – весьма любезно оказал мне всяческую помощь и выказал необычайный интерес, услышав, что я потомок Элизы Орн из Аркхема, родившейся в 1867 году и в семнадцать лет вышедшей замуж за уроженца Огайо Джеймса Уильямсона.

Похоже, что мой дядя по материнской линии приезжал в эти края много лет назад с той же целью, что и я, ибо, как оказалось, семья моей бабки была, можно сказать, местной достопримечательностью. Брак ее отца, Бенджамина Орна, в который он вступил сразу после Гражданской войны, по словам мистера Пибоди, породил в городе массу пересудов, так как происхождение его избранницы было странным и загадочным. Считали, что эта девушка была сиротой из нью-гемпширского клана Маршей и приходилась кузиной Маршам из округа Эссекс; образование она получила во Франции и мало что знала о своих родителях. Ее опекун оставил для нее в бостонском банке фонд, из которого она и ее французская гувернантка получали содержание; но имени этого опекуна в Аркхеме никто не знал, а со временем он и вовсе исчез из поля зрения, после чего опекунство по решению суда перешло гувернантке. Француженка – разумеется, давно почившая – была молчалива и нелюдима, и кое-кто поговаривал, что, будь она более словоохотливой, ей было бы что рассказать…

Самое же загадочное заключалось в том, что никто не мог точно сказать, с кем именно состояли в родстве официально зарегистрированные родители прабабки – Энох и Лидия Марш; во всяком случае, среди известных семей Нью-Гемпшира таковых никто не знал. Впрочем, многие предполагали, что она была биологической дочерью какого-то знатного Марша, – ибо у нее были характерный для Маршей разрез глаз, встречающийся у больных базедовым недугом. Главные же загадки начались после ее ранней смерти родами, то есть при появлении на свет моей бабки – ее единственного ребенка. Так как у меня уже сложилось стойкое предубеждение против клана Маршей, я безо всякой радости отнесся к известию, что они составляют ветвь моего генеалогического древа; не обрадовало и замечание мистера Пибоди, что и у меня разрез глаз, оказывается, такой же, как у Маршей. Тем не менее я был благодарен ему за ценные сведения и составил подробные заметки и перечни книг, где можно было найти задокументированную историю семьи Орн.

Из Бостона я направился прямо к себе домой в Толедо, где целый месяц восстанавливал пошатнувшееся после моих похождений физическое и душевное здоровье. В сентябре я вернулся в Оберлинский колледж, где мне предстояло проучиться последний год, и вплоть до следующего июня целиком посвятил себя учебе и прочим полезным делам, вспоминая о прошлых ужасах лишь изредка, когда ко мне приезжали официальные лица провести очередную беседу в связи с моими запросами, которые, как оказалось, послужили поводом для проведения широкомасштабного расследования. Где-то в середине июля – спустя год после моих иннсмутских приключений – я провел неделю в доме у родственников моей покойной матери в Кливленде, где сверял недавно полученные генеалогические сведения с хранившимися в доме рукописными заметками, преданиями и реликвиями, чтобы на их основе составить полное генеалогическое древо нашего рода.

Сказать по правде, эта работа меня не больно вдохновляла из-за царившей в доме Уильямсонов гнетущей атмосферы. В этом доме было всегда нечто пугающее и зловещее, и, как мне помнилось, в детстве мать не поощряла мои визиты к ее родителям, хотя всегда радушно принимала отца, когда тот приезжал погостить к нам в Толедо. Моя аркхемская бабушка представлялась мне, ребенку, странной и даже страшной, и думаю, я не слишком горевал, когда она вдруг исчезла (мне тогда было восемь лет). Как говорили, она ушла из дома от горя после самоубийства моего дяди Дугласа, ее старшего сына. Он застрелился, вернувшись из поездки в Новую Англию, – видимо, того самого путешествия, благодаря которому его до сих пор вспоминали в Аркхемском историческом обществе.

Этот дядя внешне очень был похож на нее, и мне он никогда не нравился. Что-то в выражении их глаз, чуть навыкате, немигающих, внушало мне необъяснимую тревогу. А вот моя мать и дядя Уолтер выглядели совсем иначе. Они были похожи на своего отца, хотя мой маленький кузен Лоуренс, сын Уолтера, был почти точной копией нашей бабушки – еще до того, как беднягу по состоянию здоровья навечно упрятали в лечебницу Кантона. Я не видел его четыре года, но дядя как-то обмолвился, что его состояние, физическое и душевное, безнадежно. Видимо, сильные переживания по этому поводу свели его мать в могилу два года назад.

Мой дед и дядя Уолтер теперь оставались единственными представителями кливлендской ветви нашей семьи, и воспоминания о прежней жизни, похоже, тяготили их. Мне по-прежнему было крайне неуютно в их доме, и я постарался как можно скорее завершить изучение семейного архива. Дед подготовил для меня объемистое собрание различных документов и семейных дневников Уильямсонов; что же до материалов об Орнах, то тут мне очень помог дядя Уолтер, который передал в мое распоряжение все свои папки, включая заметки, письма, газетные вырезки, семейные реликвии, фотографии и живописные миниатюры.

Изучая письма и фотографии членов семейства Орн, я вдруг испытал ужас перед своими предками. Как я уже сказал, бабушка и дядя Дуглас всегда вызывали во мне некую тревогу. А теперь, спустя годы после их смерти, когда я разглядывал их лица на фотографиях, меня охватывало неодолимое чувство гадливости. Поначалу я не мог понять, в чем причина, но постепенно в моем подсознании невольно возникло навязчивое сравнение, несмотря на отчаянный отказ разума допустить даже малейшее подозрение на сей счет. Мне вдруг стало ясно, что характерное выражение их лиц, которого я раньше не замечал, напоминало нечто такое, что приводило меня в панический ужас.

Но худшее оказалось впереди, когда дядя показал мне фамильные украшения Орнов, хранившиеся в банковском сейфе. Некоторые из этих украшений представляли собой изящные ювелирные изделия тонкой работы, но была там еще и коробка с диковинными старинными изделиями, оставшимися от моей таинственной прапрабабки; их дядя долго не хотел мне показывать. Они были украшены, по его словам, орнаментами весьма причудливого и даже отталкивающего вида; насколько ему было известно, их никто никогда не надевал, хотя моя бабушка обожала их разглядывать. В семье ходили мрачные легенды, будто бы они приносят несчастье, а французская гувернантка моей прабабки уверяла, что их не следует носить в Новой Англии, а вот в Европе, мол, это было бы совершенно безопасно.

Когда дядя начал медленно и неохотно разворачивать обертку, он предупредил, чтобы я не пугался причудливых, а то и жутких орнаментов, покрывавших эти изделия. Художники и археологи, которым доводилось их видеть, восторгались неподражаемым совершенством линий и тончайшим мастерством неведомых умельцев, хотя затруднялись назвать материал, из которого украшения были сделаны, и определить, в какой художественной традиции они изготовлены. В коробке, по его словам, хранились два браслета, тиара и нечто вроде нагрудного украшения – последнее было покрыто горельефными изображениями неких фигур довольного мерзкого вида.

Пока он описывал эти украшения, я старался сдерживать эмоции, но, должно быть, лицо все же выдало обуявший меня страх. Дядя бросил на меня озабоченный взгляд и даже перестал разворачивать украшения. Я жестом попросил его продолжать, что он и сделал с видимой неохотой. Он, наверное, предполагал мою бурную реакцию, когда продемонстрировал мне первое изделие – тиару, но вряд ли ожидал того, что произошло. Я и сам этого не ожидал, ибо считал себя достаточно подготовленным… Я просто упал в обморок, как это случилось годом раньше на поросшей дикой малиной железнодорожной насыпи близ Иннсмута.

С того самого дня моя жизнь превратилась в сплошной кошмар мрачных раздумий и подозрений, ибо я не мог понять, сколько тут страшной правды, а сколько пугающего безумия. Моя прабабка была из Маршей, и ее муж родился в Аркхеме. Но, как сообщил мне старый Зидок, дочь Овидия Марша от матери-чудовища хитростью вышла замуж за мужчину из Аркхема… И что там еще этот старый забулдыга болтал про сходство моих глаз с глазами капитана Овидия? Да и в Аркхеме куратор исторического общества тоже подметил, что глаза у меня совсем как у Маршей.

Неужели я являюсь прямым потомком Овидия Марша? Вполне возможно, что все это чистой воды безумие. Эти фамильные бело-золотистые изделия с орнаментами вполне могли быть куплены у какого-то иннсмутского морячка отцом моей прабабки, кто бы он ни был. А подмеченное мной на фотографиях странное выражение выпученных глаз бабушки и дяди-самоубийцы, может быть, было всего лишь плодом моей фантазии – фантазии, возникшей из мглы над Иннсмутом, которая столь причудливым образом поразила мое воображение. Но отчего же мой дядя покончил с собой после поездки по Новой Англии?

Более двух лет я гнал от себя эти раздумья с переменным успехом. Отец выхлопотал для меня должность в страховой конторе, и я заставил себя погрузиться в рутину конторских забот. Зимой 1930–31 года, однако, меня начали посещать эти сны. Поначалу они были отрывочными и редкими, но постепенно, от недели к неделе, преследовали меня все чаще и настойчивее, становясь все более яркими и незабываемыми. Передо мной открывались необъятные водные глуби, и я блуждал меж исполинских затонувших портиков и в лабиринтах поросших водорослями громадных стен в сопровождении необычайных рыб. А потом мне начали являться другие существа, и я пробуждался, объятый неведомым ужасом. Но во сне они меня вовсе не страшили – ибо я был одним из них, и был облачен в их жуткий наряд, и следовал за ними глубоководными маршрутами, и возносил чудовищные молитвы в их зловещих храмах на морском дне.

Всего, что грезилось мне в этих снах, я не мог упомнить, но и того, что помнил, просыпаясь каждое утро, было довольно, чтобы объявить меня сумасшедшим или гением, если бы я осмелился записать эти сны. Я чувствовал, как некая пугающая сила все время стремилась утянуть меня из нормального мира здравого смысла в безымянные бездны мрака и неземного существования. Это сильно сказалось на мне: здоровье ухудшалось, и внешность стала меняться в худшую сторону, пока я наконец не был вынужден отказаться от должности и начать вести уединенную жизнь инвалида. Меня поразил некий нервный недуг, и временами я обнаруживал, что не могу зажмурить глаза. Вот когда я с растущей тревогой стал изучать себя в зеркале. Всегда неприятно наблюдать признаки прогрессирующей болезни, но в моем случае болезнь развивалась на фоне непонятных и загадочных симптомов. Отец вроде бы это тоже подметил, и я все чаще ловил на себе его удивленные и даже испуганные взгляды. Что же со мной происходило? Неужели я внешне начал напоминать свою бабушку и дядю Дугласа?

Как-то ночью мне приснился страшный сон, в котором я встретил бабушку в морской пучине. Она жила в фосфоресцирующем дворце со множеством террас, среди садов диковинных чешуйчатых кораллов и причудливых ветвистых кристаллов. Бабушка приветствовала меня с таким преувеличенным радушием, что его можно было счесть сардоническим. Она заметно изменилась – подобно тем, кто изменился для продолжения жизни в водной стихии – и сообщила, что никогда и не умирала. Наоборот: она нашла особое место, о котором некогда узнал ее покойный сын, и оттуда отправилась в страну, чьи чудеса – предназначенные и ему тоже – он малодушно отверг выстрелом из пистолета. Эта страна предназначена также и мне, и я не смогу ее избежать. Я никогда не умру, но буду жить среди тех, кто родился еще до тех времен, когда человек впервые ступил на нашу землю.

Я также встретил там существо, которое когда-то было ее бабушкой. На протяжении восьмидесяти тысяч лет Пта-Фтъяиль жила в городе Йа-Ханетли и вернулась туда после смерти Овидия Марша. Йа-Ханетли не был уничтожен, когда люди верхней земли принесли с собой в море смерть. Ему причинили урон, но не уничтожили. Глубоководных нельзя уничтожить, хотя с помощью палеогеновой магии давно забытых Древних их удалось сдержать. Сейчас они затаились, но настанет день – и они вновь восстанут ради славы, о коей мечтал Великий Ктулху. И в следующий раз они захватят город побольше, чем Иннсмут. Они планируют расселиться по всей земле и уже имеют то, что им в этом поможет, но пока им надобно немного подождать. За то, что я навлек смерть на людей верхней земли, придется понести наказание, но оно не будет тяжким. Такой вот мне приснился сон, в котором я впервые увидел шоггота – и при виде него пробудился, крича от ужаса. И в то утро зеркало прямо сообщило: «иннсмутский экстерьер» проступил на моем лице.

Я до сих пор не последовал примеру моего дяди Дугласа и не застрелился. Я купил пистолет и почти уже собрался это сделать, но меня остановили некие сны. Жуткие приступы ужаса слабеют, и я ощущаю не отвращение, но странное влечение к темным морским глубинам. Я слышу и делаю странные вещи во сне – и пробуждаюсь с неким восторгом, а не с ужасом. Не думаю, что мне следует дожидаться полного превращения, подобно другим. Если бы я сидел и ждал, то отец, скорее всего, запер бы меня в психиатрической лечебнице, как это сделали с моим бедным маленьким кузеном. Головокружительные и невиданные чудеса ожидают меня в морской пучине, и очень скоро я отправлюсь на их поиски. Йа Р’льех! Ктулху фхтагн! Нет-нет, не стану я кончать с собой – никто меня не вынудит застрелиться!

Я помогу кузену сбежать из психушки в Кантоне, и мы вместе с ним отправимся в наш дивный, объятый мглой чудес Иннсмут. Мы поплывем на тот риф в открытом море и с него нырнем в манящую черную бездну, навстречу многоколонному циклопическому Йа-Ханетли, – и в той исконной обители Глубоководных обретем славную и чудесную жизнь вечную.

Перевод Олега Алякринского

Примечание

Эта повесть, написанная в 1931 году и впервые изданная в апреле 1936-го, является единственным произведением Лавкрафта, которое было опубликовано как самостоятельная книга при его жизни. В конце 1935 года издательство «Виженери Паблишинг Кампэни», основанное в том же году Уильямом Л. Кроуфордом, издателем журнала “Marvel Tales”, одобрило проект выпуска «Мглы над Иннсмутом» в качестве самостоятельной книги. Задумка была реализована в ноябре 1936 года, но в издании было так много ошибок набора, что Лавкрафт настоял на продаже книги вместе с эрратой (которая также оказалась составленной с опечатками). Лавкрафт был крайне недоволен подходом «Марвел»; в письме к своему другу Ли Макбрайду Уайту, 30 ноября 1936 года, он написал: «Моя “Мгла над Иннсмутом” наконец-то издана, но, даже будучи первой моей авторской книгой в твердом переплете, она не радует меня, как могла бы. Издание прескверного качества: тридцать опечаток, кривая верстка, слабый переплет. Хорош только набор иллюстраций – та, что вынесена на обложку, отлично передает иннсмутский дух». Всего Кроуфорд напечатал 400 экземпляров, но переплетено было только 200; другие были позже уничтожены. Об этом издании Роберт Вайнберг написал: «Было напечатано всего несколько сотен экземпляров книги, и даже такой микротираж не удалось продать, хотя издание было доступно по выгодной цене – доллар за экземпляр – и отличалось хорошей бумагой, черным льняным переплетом, иллюстрациями». Как единственное прижизненное издание Лавкрафта в твердой обложке, книга стала одним из дорогостоящих раритетов. Плохие продажи книги убедили Уильяма Кроуфорда в тщетности усилий по ее переизданию. После смерти Лавкрафта в 1937 году его фанат Август Дерлет попытался снова опубликовать повесть; он получил отказы от “Weird Tales” и журнала “Famous Fantastic Mysteries”. Только в 1941 году новый редактор “Weird Tаles”, Дороти Макилрайт, согласилась напечатать «Мглу…» при условии, что будут произведены некоторые сокращения авторского текста.