Отношения с первым замом редактора у Аркашки не сложились с первых же дней работы в «Андижанке». Андрей Михайлович Кондратенко, или как его все за глаза называли — Кондрат, — отчего-то сразу невзлюбил новичка. Кондрат был человеком, как говорится, от сохи. Когда-то работал в сельском райкоме комсомола, потом был освобожденным парторгом на строительстве Большого Ферганского канала, заведовал областной библиотекой, хотя, кроме букваря и устава КПСС, вряд ли в своей жизни что-то прочел. Каким ветром занесло его в редакцию, никто уже и не помнил. Сафаров несколько раз пытался избавиться от заместителя, но в обкоме ему четко дали понять: терпи, Кондратенко уже до пенсии чуток осталось, пусть старик дотянет. Но старик, похоже, о том, что ему надлежит «дотягивать», даже не подозревал. Был крепок, энергичен, вел здоровый образ жизни — не курил, а водку пил не больше одного стакана в день. Правда, крови редакционных пахарей высасывал куда больше. Не написав в своей жизни ни единой строки, Кондрат занимался тем, что только правил чужие материалы. Причем правка его ограничивалась исключительно сокращениями. Вымарывая из текста целые абзацы, а то и страницы, Кондрат даже не давал себе труда восстановить утраченные при этой мясницкой работе логические связки. Когда по поводу его неадекватных сокращений кто-то являлся к нему в кабинет «выяснять отношения», Кондрат в упор смотрел на бузотера своими черными, глубоко посаженными глазами-буравчиками — ну чистая двустволка — и насмешливо осведомлялся: «А ты всерьез полагаешь, что написал шедевр? Ну тогда наши мнения расходятся».

Аркашкины материалы он кромсал с каким-то особым садистским наслаждением и остервенением. Именно Кондрат и спровадил Маркова в командировку, которая едва не завершилась для него трагедией.

***

— Чабану Чуджи Каримову присвоено звание Героя Социалистического Труда, — сказал Кондрат, вызвав Маркова к себе в кабинет. — Послезавтра на Памир, в район высокогорных пастбищ, вылетает вертолет «Санавиации». Можешь полететь с ними. Сейчас отправляйся в милицию и оформляй пропуск в погранзону, — приказным тоном объявил Кондратенко, буравя журналиста своими глазами-двустволкой. — Соберешь материал для очерка и вернешься. Вообще-то, это тема для сельхозотдела, но в разгар сбора хлопка ни о каких длительных командировках и речи быть не может.

Из слов заместителя редактора выходило, что ребята из отдела сельского хозяйства — люди до крайности занятые, а в прогулочную командировку на Памир только такого бездельника, как Марков, не жалко отправить.

Сафаров был в отъезде, поэтому Кондратенко сам подписал Маркову командировочное удостоверение. Марат, узнав, куда отправляется Аркаша, только головой покачал: «Мудрит что-то Кондрат. У нас полно фотографий этого чабана, ему только и знают, что каждый сезон новые ордена вешают, а теперь вот и Гертруда — тоже к нему (Гертрудой, сокращенно от первых двух слогов, называли золотую звезду Героя Труда. — прим. автора). Сезон у чабанов заканчивается, какая необходимость сейчас мчаться на Памир, вообще не понимаю.

— Да ладно тебе, — беспечно отмахнулся Аркадий. — Слетаю на Памир, это тоже дорогого стоит…

***

Старенький и дряхлый вертолет «Санавиации», с какими-нибудь пятью посадками, чихая и кашляя, как туберкулезный, все-таки долетел до Памиро-Алая. На плато, куда они приземлились в конце своего тошнотворно многочасового полета, размещался так называемый штаб. Здесь, на каменистых склонах, поросших жесткой желтоватой травкой, находились маленькая больничка на три палаты, радио- и метеостанции, магазин, куда чабаны приезжали за солью, хлебом и водкой. Штаб расположился на высоте около трех тысяч метров, выше, там, где уже белели снежные шапки Памира, находились непосредственно пастбища.

Вертолет забрал, собственно, за этим и прилетал, сломавшего ногу и ключицу чабана — неудачно упал с лошади, теперь требовалась операция, — и улетел в долину.

— А вы когда обратно прилетите? — спросил Марков пилота.

— Когда вызовут, — неопределенно ответил тот.

— А если через год вызовут?

— Значит, через год прилетим, — флегматично, без тени юмора, ответил вертолетчик.

— Если я через три дня свои дела закончу, а вас не будет, мне что — ногу себе ломать, чтобы вас вызвали?

— Ты лучше себе язык откуси, чем такие глупости говорить, — осерчал летчик и, сердито сопя, забрался в кабину вертолета.

Аркашка прошел немного вверх, запыхался, стал спускаться, запыхался еще больше. Присел отдохнуть. Голова кружилась от разряженного горного воздуха с повышенным содержанием кислорода. Появился начальник штаба — пожилой толстый человек, у которого к засаленному узбекскому халату — чапану — был привинчен орден Ленина.

— Давайте я вас сфотографирую, — предложил ему Аркадий, чтобы установить хоть какой-то контакт с местным начальством. Расчет оказался верным. Не чуждый тщеславия Фархад Джураев проверил, ровно ли расположен на чапане орден, уселся, не мигая уставившись в объектив фотоаппарата. Прибежала девчонка с множеством тонких тугих косичек, заговорила с Фархадом.

— Это мой дочка, — пояснил начальник штаба. — Тоже картошка хочет.

Аркадий не понял, зачем начальник штаба рассказывает, что его дочка хочет картошку. Пришлось несколько раз переспросить, пока до него дошло, что девчонка хочет не картошку, а карточку. Фотокарточку. Она стала усаживаться на место отца, но он ей что-то строго сказал, и девчонка убежала в дом.

— Сказал, чтоб новый галош одел, а то в старый ходит.

Вернулась, снова села, долго вертелась, потом ойкнула и опять убежала.

— Куда это она? — спросил Аркадий.

— Лядно, пускай, — проговорил Фархад снисходительным тоном. — Он же девшонка, пошел одеколон на себя ставить.

Наконец «фотосессия» была закончена. Фотографа позвали к столу.

— Водка кушать будешь? — спросил гостеприимный хозяин.

Аркадий отказался. Во время обеда он поинтересовался, как же ему все-таки попасть на пастбище к чабану Чуджи Каримову. Выяснилось, что надо ждать, когда чабан сам приедет в штаб. По расчетам Джураева это может произойти завтра, а может, через три дня.

— А мне что делать, где жить?

Начальник штаба повел его в больничку, где все палаты были свободны. «Выбирай любую», — предложили заезжему корреспонденту.

На следующий день знаменитый чабан все же приехал, на собственном мотоцикле. Запасся мешком соли, парой ящиков водки, купил с десяток буханок хлеба, и через два часа они уже были на пастбище.

Остановив мотоцикл возле большой юрты, чабан вошел внутрь и жестом пригласил Аркадия. Запах в юрте был ужасно тошнотворным, он сначала чуть не задохнулся. В дальнем углу на кошме сидела женщина, кормила младенца грудью. Хозяин что-то неразборчивое буркнул, она поднялась, на ту же кошму положила младенца и принесла поднос с овощами и хлебом, поставила на какую-то полосатую засаленную тряпку, тоже лежащую на полу. Чуджа уселся, поджав под себя ноги, гость — а что ему делать оставалось? — последовал его примеру. Аркадий не был уверен, что в этом свинарнике ему удастся проглотить хоть кусок, но похоже, что и выбора у него не было вовсе. Женщина принесла две миски с дымящейся бараниной, бутылку водки и снова вернулась к ребенку. Пить Аркаше не хотелось вовсе, но он решил, что без алкогольной дезинфекции тут можно подцепить любую заразу.

***

…С алкоголем он определился в Андижане уже на второй месяц работы в редакции. Как-то его отправили в недалекий пригородный колхоз, где построили новый клуб. В правлении корреспондента уже ждали, стол был накрыт. Появилась и водка. Аркаша стал отнекиваться, убеждать, что хорошо бы сначала дело сделать, а потом уже пообедать можно, но его никто и слушать не стал. У местных были четкие понятия — если журналист отказывается от еды и от выпивки, значит, приехал с недобрыми целями, жди разгромную статью. Поел и выпил — тогда порядок, опасаться нечего. Пришлось ему приложиться к рюмке.

Задание было срочным. Вернувшись в редакцию, он сел за машинку и лихо настучал довольно изящный репортажик. Вот эта лихость его не на шутку и напугала. Работая в «Геологе», он насмотрелся на спившихся журналистов, которые без спиртного не могли из себя не то что строчки — слова выдавить. В тот день, когда его «хмельной» репортаж был опубликован, молодой журналист Аркадий Марков дал сам себе твердое слово, скорее даже — зарок: если пишешь, не пьешь ни капли, если выпил — не пишешь ни строчки. К чести его сказать, зарок он этот не нарушал никогда.

***

Однако здесь, на Памире, писать ему явно не придется, а без водки вынести эти запахи, царившую повсюду грязь и непонятно какую еду было и впрямь невозможно.

Чуджи Каримов оказался человеком на редкость молчаливым. Но даже те немногие слова, которые он произносил, шамкая беззубым ртом, разобрать можно было не сразу.

С большим трудом Аркадию удалось узнать, что на этих труднодоступных высокогорных пастбищах, что расположены в отрогах Памиро-Алайского хребта, вблизи границы СССР и Китая, совершенно волшебная по своей питательности трава. Вот эта самая трава и необыкновенный горный воздух обеспечивают овцам такой приплод, что поголовье увеличивается просто фантастически.

— Баран этот воздух кушает, трава кушает, потом много-много маленкий баран получаю, — чабан ткнул пальцем себя в грудь и самодовольно высказался: — Чуджи трава не кушает. Чуджи баран кушает и этот воздух кушает, поэтому тоже много маленкий Чуджи получает.

Аркашка уже знал, что у чабана в семье одни мальчики — мал мала меньше. Четверо, с родителями чабана, жили в долине, в школе учились, двое самых маленьких находились здесь, в горах. Тот, кого мать еще грудью кормила, и трехлетний пацаненок, которого утром отец сажал на лошадь и только к вечеру снимал. Оказавшись на земле, малыш бойко полз к юрте — ходить он к трем годам так и не научился.

Секрет производственных успехов Героя Социалистического Труда Чуджи Каримова был чрезвычайно прост. Он воровал ягнят для своей личной отары намного меньше, чем это делали другие чабаны. Личная отара Чуджи насчитывала не более трехсот голов. И чабаны над ним посмеивались. Здесь личные стада некоторых чабанов превосходили по количеству голов колхозные отары. Зато государство Чуджи Каримова ценило. За скотский труд и скотскую жизнь, за выпавшие зубы, за то, что месяцами жил в горах и толком не помнил, как зовут его детей, за все за это щедро награждали орденами, медалями, ценными подарками. Аркашке удалось узнать, что у чабана в долине большой дом, два мотоцикла, две машины — «Победа» и «Волга». Вопрос, зачем ему такое количество мотоциклов и машин, поставил чабана явно в тупик. Он долго в замешательстве молчал, так и не ответив, ушел в юрту.

Чуджи рассказал, что весь высокогорный массив Памиро-Алая разделен на строгие участки-пастбища, где пасутся стада колхозов Узбекистана, Киргизии, Таджикистана и Туркмении. «Границы» нарушать нельзя — чужой баран становится законной добычей. Иногда, когда на чужую территорию забредает не один барашек, а с десяток или больше, чабан отправляется на переговоры к сопредельному соседу. Заканчиваются переговоры либо грандиозной пьянкой-примирением, либо поножовщиной, а то и стрельбой.

Пища у чабанов была предельно простой. Ранним утром жены разводили очаг, в огромных казанах варили баранину. Если была соль — солили, ну а нет — так нет. Отварную баранину ели на завтрак, в обед и на ужин. Когда заканчивались соль и хлеб, чабан в штабной магазин ехать не торопился, без хлеба и без соли обойтись можно. Поездка в штаб становилась необходимой лишь тогда, когда заканчивалась водка.

Аркадий прожил на пастбище десять дней. Но ехать в штаб чабан не собирался — у него сломался мотоцикл, да и водка еще не кончилась.

— Что же мне делать?

— Я тебе коня дам. Только уезжай сегодня, прямо сейчас, — сказал чабан.

— Это почему? — удивился Аркадий.

— Завтра снег будет. Сильный, не выберешься. Сегодня уезжай.

— Я же дороги не знаю. Может, ты тоже поедешь, покажешь мне дорогу до штаба.

— Я не могу, мне ограды надо срочно укреплять, чтобы стадо не погибло, — возразил чабан. — Я тебя на тропу выведу, до штаба другой тропы нет, только прямо будешь ехать, конь дорогу знает, сам тебя привезет.

Он вывел худющего коня. Похоже, что этот доходяга питался одним только горным воздухом. Седла на нем не было, через круп был перекинут кусок тонкой кошмы.

— Как зовут этого коня? — спросил Аркадий.

— От, — удивленно пожал плечами Чуджи («от» в переводе с узбекского «лошадь». — прим. автора).

Кряхтя, репортер взобрался на коня. Первый раз в жизни. Хозяин взял животину под уздцы, повел вниз по горному склону, потом вывел на хорошо утоптанную и довольно широкую тропу. Махнул рукой, показывая направление движения, и, не прощаясь, отправился восвояси.

***

Чуджи Каримов, награжденный званием Героя Соцтруда, был хорошим чабаном. Но синоптиком он оказался скверным. Снег пошел не на следующий день, он начался через полчаса после того, как Аркадий отъехал от пастбища. Сначала сыпала с неба мелкая крупа, и ничего не предвещало той белой лавины, что обрушилась через несколько минут. Словно кто-то небо разорвал. В горах разом стемнело, в наступившей непроглядно черной мгле конь упрямо плелся вперед. Или назад, а, может, вбок? Аркадий уже ничего не понимал. Его куртка давно заледенела, волосы на не покрытой ничем голове превратились в сосульки. Сколько все это продолжалось, он не представлял. Страха не было, только очень хотелось спать. Глаза просто слипались. Какой-то отдаленный участок мозга тревожно нашептывал: «Не спи, нельзя спать». Но отяжелевшие, словно свинцом налившиеся веки упрямо смыкались. Он встряхивал головой, просыпался, снова наползала дрема. Развести руками, размяться он не решался, судорожно вцепившись в обледеневшую веревку, заменявшую уздечку, и боясь упасть.

— Стой! Кто идет? — раздался грозный окрик, но Аркадий сначала подумал, что ему это снится. Окрик раздался снова, еще более строгий, — Стой! Стрелять буду!

— Не стреляйте, я коня остановить не могу! — что было сил в отчаянии закричал Аркадий.

В это время кромешную тьму прорезали яркие лучи фонарей, его кто-то бесцеремонно стащил с коня, и он, не в силах устоять на отмороженных ногах, упал, потеряв сознание.

***

— Ты, брат, в рубашке родился, — говорил ему начальник заставы капитан Николай Куликов. — Ты же к нам прибрел с китайской стороны. Как тебя туда занесло, ума не приложу.

— От знает, как меня туда занесло, — устало проговорил Марков.

— Какой еще «от», — не понял пограничник.

— Ну, от, моя лошадь, вернее конь.

— А, шутишь! — понял Коля. — А мне вот не до шуток. И то, что тебя китайские погранцы не пристрелили, это просто чудо какое-то. Я так понимаю, что твой от шел зигзагами, от китайцев к нам, от нас — к китайцам, или наоборот, кто теперь поймет. Это хорошо, что из-за снежной лавины тебя не заметили, а то бы шлепнули, ей-ей шлепнули. И разразился бы очередной советско-китайский конфликт. Представляешь, сколько было бы шума. Китайцы бы орали на весь мир, что уничтожили нарушителя границы. А нам и ответить бы нечего было…

На заставе ему пришлось пробыть три дня. Пропуск пропуском, а личность попавшего на границу столь экстравагантным способом репортера следовало уточнить. С Николаем за три дня они успели подружиться, и капитан с сожалением провожал своего незваного гостя.

***

Как же хорошо ему было в городе. Полчаса, никак не меньше, стоял он под тугими обжигающими струями душа, долго и тщательно сбривал двухнедельную бороду. Потом надел свой лучший костюм, белую сорочку, выбрал любимый галстук и тщательно вывязал модный узел. Никуда не спеша, пошел на работу пешком. На шумном базаре плотно позавтракал. Ему уже давно пришелся по душе «завтрак Тимура» — один маленький шампур шашлыка из баранины, стакан густой сметаны каймак, горячая лепешка и увесистая гроздь белого винограда кишмиш. Знатоки утверждали, что именно так завтракал Великий Хромой. Купив по дороге целую кипу газет, он еще выпил на привокзальной площади стакан газировки с двойным сиропом, и только после этого отправился в редакцию.

Первым, кого он встретил — ну надо же! — был замредактора.

— Марков, ты почему на планерку опоздал? Очерк о чабане написал? — спросил Кондрат, даже не поздоровавшись. — И вообще, где ты шлялся столько времени?

«Шлялся?!» Аркашка чуть не задохнулся от возмущения. Он-то думал, что в редакции его будут встречать как героя, чуть ли не с фанфарами, а тут надо же — оказывается, шлялся. То, что он по воле Кондрата оказался на Памире, отрезанный от всего белого света, то, что чуть не погиб в снежном буране, то, что чудом избежал пули китайских пограничников, — все это ерунда, выеденного яйца не стоит. Опоздание на планерку — вот чего нельзя простить.

Но заместителю редактора было в высшей степени наплевать на переживания репортера. Мавр сделал свое дело, мавр может удалиться. В уборную. После планерки Кондрат всегда шел первым делом не в свой кабинет, а в уборную, и по этому поводу в редакции строились всякие догадки.

Ну да ладно. Кондрат Кондратом, а ребята встретили героя бурной, явно неподдельной радостью и потребовали рассказа во всех подробностях. Но тут его вызвал редактор.

— Появился и носу не кажешь, — шутливо погрозил ему пальцем Сафаров. — Мне тут уже местные чекисты о твоих подвигах на китайской границе с три короба понарассказали. Но я, как говорится, из первоисточника хочу подробности услышать. Как ты в Китае оказался? И вообще, чего вдруг, с бухты-барахты, тебя понесло на Памиро-Алай? Кондратенко жаловался, что ты у него эту командировку из горла выгрызал, целые истерики ему закатывал, пока он тебя не отпустил.

Сдерживая эмоции, Аркадий рассказал редактору, как было дело. — Нечто подобное я и предполагал, — признался Сафаров, и добавил с невеселой усмешкой: — Любит тебя Андрей Михайлович, ох, любит. Ну с этим, брат, уже ничего не поделаешь, терпи.

Шеф впервые позволил себе такую откровенность с молодым сотрудником, и Аркадий воспринял этот как добрый знак. Настолько добрый, что по сравнению с ним придирки Кондрата представлялись никчемной возней, на которую ни нервов, ни времени тратить не следовало.

***

Аркадий географию поиска для своих информаций и репортажей постоянно расширял. Город ему был уже тесен. Он стал много ездить по области, побывал во всех районах, в колхозах, совхозах, крупных агропромышленных объединениях. Приехав в какой-нибудь райцентр, первым делом отправлялся на книжную базу — редакционное удостоверение открывало ему любые двери без проблем. Книги на русском языке сюда поступали, как на любую районную базу Советского Союза, без учета национальных особенностей. Тупая и равнодушная система планирования — ах, какое же ей спасибо! — способствовала тому, что у Аркадия вскоре собралась не просто хорошая, а великолепная библиотека.

Книги на русском языке в узбекской глубинке спросом почти не пользовались. Заведующие базами журналисту областной газеты рады были отдать книги даже в подарок, без всяких денег. Но он этого не позволял. Единственную мог дать слабинку, когда не хватало при себе наличных денег. Скрупулезно записывая сумму долга, Аркадий непременно снова приезжал в этот район и долг возвращал. Заведующие базами теперь уже хорошо знали этого парнишку, у которого глаза начинали лихорадочно блестеть, когда он брал в руки книги. Они звонили ему по телефону, как только получали очередные новинки, и он, бросив все, мчался, чтобы не упустить новые сборники стихов Цветаевой, Евтушенко, Рождественского, Вознесенского, собрание сочинений Паустовского, только что вышедший роман Катаева, повесть Аксенова, сборники рассказов Зощенко, Бабеля, Бухова… Одна из комнат его «трешки» была теперь полностью забита книгами, заботливо укрытыми простынями. Он с тоской размышлял, как бы сэкономить денег, чтобы соорудить стеллажи.

Если раньше зарплаты и гонораров за статьи ему хватало с избытком, то теперь, почти все тратя на книги, едва сводил концы с концами. Одежду себе не покупал; вспомнив уроки Марка Кошеватого, строго планировал свой рацион, питался скудно и скверно, но отказаться от приобретения таких замечательных книг, которые были на районных базах, был не в состоянии. Свою страсть к книгам он не афишировал, и редакционные, видя постоянную безденежность коллеги, недоумевали и строили всяческие догадки по поводу того, на что он тратит свои «чемпионские гонорары», которые у него и впрямь теперь бывали рекордными — так много он публиковался.

Разумеется, не только за книгами ездил он по районам. Каждая поездка непременно и непреложно воплощалась в репортаж, а то и несколько публикаций. Но даже не это стало для него главным.

Частенько оставаясь в райцентре на ночлег, он по вечерам вел долгие беседы с кем-то из секретарей райкомов, чаще всего с секретарями по идеологии, которые считали своим долгом сопровождать приезжего журналиста.

Вопреки расхожему мнению, что в глубинке работают одни только «чурки», среди этих партийных секретарей было достаточно людей образованных, думающих. Безусловно, и они уже были, в той или иной степени, испорчены системой, но иметь-то свое мнение им никто запретить не мог. Вечерние эти беседы, иногда затягивающиеся далеко за полночь, открывали Аркаше ту сторону жизни области, в которой он работал, о которой он и понятия не имел.

Очень самобытная, с плодородными землями и самая густонаселенная в Узбекистане, Андижанская область могла бы процветать, если бы не сгибалась под невыносимым хлопковым бременем. Земли, которые способны были давать невиданные урожаи овощей, фруктов, безжалостно засеивались хлопчатником. Овощеводство и животноводство приходили в упадок, народ чуть ли не голодал, но Москва требовала только одного — ей нужен был хлопок, «белое золото», как пышно именовали эту ставшую роком народа капризную сельхозкультуру. И хлопок давали. Давали реальный, давали «нарисованный» на бумаге.

Ржавчина всеобщего, всесоюзного обмана, разъедала всю жизнь этого народа. Приписывали всё и приписывали все. Хлопкоробы приписывали хлопок, животноводы — количество голов скота, строители — дома, спортивные функционеры — липовых мастеров спорта… Кремлевские башни из красного кирпича, с рубиновыми звездами на куполах, были прожорливее сказочных чудовищ. Вот только сводками о небывалых темпах производства мяса, молока и прочих продуктов накормить этот доверчивый, веками одураченный народ досыта ну никак не удавалось.

В силу своего возраста, недостатка элементарного житейского, да и профессионального опыта молодой журналист не мог охватить всего масштаба бедствия, но многое из того, что ему доводилось увидеть и услышать, помноженное на интуицию, уже подсказывало ему, что вокруг творится что-то неладное. И редакция была лучшим тому подтверждением.

***

«Трубадуры режима» лучше других ощущали, что отражают не подлинную жизнь, а такую, как им велят отображать. Они даже сочинили немудрящую, но достаточно зловещую шутку: «В газете есть одна правда, одна полуправда, а все остальное — вранье. Правда — это число, за которое вышла газета, полуправда — прогноз погоды, все остальное, стало быть, — вранье». А для того, чтобы не чувствовать себя продажными, как панельные девки, лучше всего помогали цинизм и водка.

Цинизм газетчиков вовсе не был удобной позой. Ну разве лишь самую малость. Просто, проработав какое-то время в газете, невозможно не стать циником. А уже потом начинаешь понимать, как это удобно. За маской цинизма можно спрятать все что угодно и все что угодно оправдать. И чем больше в этой жизни и в окружающей тебя действительности ты понимаешь, тем большим становишься циником, тем охотнее и легче оправдываешь пьянство, измены, ложь.

Конечно, он не отдавал себя отчета в том, что и сам со временем становится типично циничным газетчиком. Но уже, не сильно страдая, когда нормальные слова не лезли в голову, прибегал к стандартным газетным штампам. Научился, если надо, писать: «выполняя решения партии», «претворяя в жизнь», «советские люди, все как один, в едином трудовом порыве…» и прочую ахинею. Без зазрения совести врал, что позвонит, и если не хотел, то и не звонил, не думая извиняться.