(Из книги «Подлинный Д`Артаньян»)

В то время дорвавшийся до вершин королевского двора Д`Артаньян верховодил мушкетерами. В среду 25 ноября 1671 года около 6 часов вечера карета капитана лейб-гвардии Его Величества г-на де Лозена, скрипя осями, проехала через главный въезд в замок Сен-Жермен. Фаворит короля вернулся из Парижа, куда ездил покупать драгоценности для г-жи де Монтеспан. Под приветствия стоящей на посту охраны он легко взбежал по большой мраморной лестнице и закрылся в своей комнате.

Спустя несколько минут капитан дежурного поста гвардии г-н де Рошфор в сопровождении майора г-на де Форбена и множества солдат с факелами в руках подошел к его апартаментам. В дверь громко постучали. Лозен открыл и увидел своего коллегу Рошфора.

– Его Величество приказал мне забрать твою шпагу, – мрачным тоном сообщил он. – Можешь поверить, мне это неприятно. Однако ты должен подчиниться и следовать за мной.

– Что? Ты пришел меня арестовать? – закричал потрясенный Лозен, отпрянув, как от удара.

В ярости он ломает свою шпагу и бросает ее на землю. Гвардейцы тотчас хватают придворного, врываются в его комнату и пытаются открыть дверь маленького соседнего кабинета. Лозен решительно отказывается дать им ключ.

– Там нет ничего, что было бы важно для королевской службы.

– Сопротивление тебе не поможет, – настаивает Рошфор.

Но тот упорствует:

– Там только мои личные вещи. Я ни за что не позволю вам на них смотреть.

Рошфор жестом приказывает своим людям ломать дверь. Ящики бюро Лозена открывают свои секреты: любовные письма, «бесчисленные портреты, изображения в обнаженном виде, одно – без головы, другое – с выколотыми глазами», – это портреты его кузины Екатерины-Шарлотты Монакской – «длинные и короткие локоны, снабженные этикетками, дабы избежать путаницы» (г-жа де Севинье).

После этого гвардейцы окружают арестованного и ведут его в комнату г-на де Рошфора на другой стороне двора, где его ожидает лейтенант гвардии г-н де Шазерон. Можно себе представить изумление придворных сплетников при виде королевского фаворита в подобном сопровождении. Возможно ли? Люди с удивлением оборачиваются, таращат глаза, перешептываются, посмеиваются…

Спустя два часа в Люксембургском дворце старшая Мадемуазель, которая, как всем было известно, в прошлом году стала законной сожительницей этого удивительного персонажа, ужинала в компании многочисленных друзей. К г-же де Ножан, сестре Лозена, подошел слуга и прошептал ей на ухо несколько слов. Она побледнела, однако дождалась конца ужина, прежде чем тихо сообщила невероятную новость своей соседке за столом г-же де Фиеск. Мадемуазель, ничего не знавшая о разыгрывающейся драме, была в веселом расположении духа. Графиня де Фиеск сопровождала ее в ее комнату.

– Господин Лозен… – начала она.

Принцесса подумала, что тот вошел в ее комнаты через гардеробную.

– Это вполне в его духе! – сказала она с радостным выражением лица. – А я-то думала, что он в Сен-Жермене.

И она с улыбкой заторопилась к своей комнате. Г-жа де Фиеск остановила ее и сказала:

– Дело в том, что он арестован.

– Арестован?!

Мадемуазель покачнулась, «пораженная в самое сердце». В это мгновение прибыл ее интендант Роллинд, сообщивший все подробности ареста фаворита. Но, когда его стали спрашивать о причине королевского решения, слуга был вынужден лишь развести руками. Он не знал причины, и три века спустя все это остается тайной, порождающей различные домыслы. Даже сам Лозен всегда делал вид, что ничего об этом не знает. Конечно, будучи дерзким придворным, Лозен не раз ненадолго попадал в Бастилию за то, что вызывал недовольство своего господина. Однако на этот раз дело было явно намного серьезнее, поскольку д’Артаньяну, человеку, честно исполнявшему исключительные поручения, было велено находиться неподалеку с каретой и сотней мушкетеров с тем, чтобы препроводить арестованного в Пиньероль, туда, где уже семь лет по воле короля томился хозяин великолепного замка Во.

Возможно, никто никогда не узнает скрытых причин этой странной немилости, которая стоила несчастной жертве десяти лет сурового заточения. Точно можно сказать только одно: Лозен, отличавшийся грубым и вспыльчивым характером, сумел восстановить против себя почти весь двор, а более всего г-жу де Монтеспан и Лувуа. Его арест и заключение в Пиньероле стали логическим следствием безалаберного и необузданного поведения.

Впрочем, д’Артаньян невысоко ставил этого маленького белобрысого некрасивого человека с хитрой физиономией и острым красным носом. «Наполовину лысый, с сальными волосами, неопрятный и безобразный», он «напоминал скорее индуса или татарина, нежели француза» (Прими Висконти). Все говорили о Лозене, что он честолюбив, капризен, взбалмошен, дерзок, высокомерен, что при дворе гремит слава его похождений. Ловко двигаясь по лабиринтам интриг, обладая ядовитым языком, постоянно злословя, он в высшей степени воплощал собой тип угодливого и лицемерного придворного, настоящего сеятеля раздора. В конце века Сен-Симон получил возможность познакомиться с ним поближе и описал его как «придворного, в равной степени бесцеремонного, насмешливого и готового унизиться вплоть до лакейства, постоянно изворачивающегося и плетущего интриги, дабы достичь своих целей, а потому опасного и для министров, и для двора; человека, которого все боялись, который имел множество жестоких черт и был всегда готов острить, не щадя никого».

Д’Артаньян впервые увидел его, когда в один прекрасный день тот приехал в дом его двоюродного брата маршала де Грамона. Лозен был в те времена всего лишь младшим сыном из дома Комонов по имени Пюигилем и едва выбрался из своей родной Гаскони. Однако он быстро проложил себе дорогу через извилистые и полные ловушек пути придворной жизни. Став в 22 года капитаном легкой конницы, он унаследовал от своего отца должность капитана дворян-телохранителей, что позволило ему занимать завидное место во время праздников, сопровождавших женитьбу короля. В 1663 году он уже адъютант и ведет себя в бою совершенно бесстрашно. Вскоре он получает командование вновь созданным военным формированием – королевскими драгунами, которых он с таким усердием заставляет хорошо обуваться и одеваться, что они в конце концов затмевают мушкетеров Кольбера и д’Артаньяна и привлекают внимание прекрасных дам. Лихие скачки вкупе с салонными интригами неожиданно приносят ему должность капитана лейб-гвардии. В 1670 году он становится генерал-лейтенантом и получает командование армией, сопровождающей Людовика XIV в его инспекционной поездке по недавно завоеванным фламандским городам. 4 июня того же года эти войска в последний раз собираются в лагере Гесдена перед роспуском по квартирам. Там по неизвестной причине Лозен поссорился с капитаном мушкетеров, который тоже был человеком с характером. После несколько несдержанного обмена словами оба офицера много месяцев вели холодную междоусобную войну.

Злопамятный д’Артаньян относился к Лозену с презрением. Он конечно же не пошел, подобно другим придворным, к предприимчивому гасконцу с поздравлениями, когда спустя несколько месяцев было объявлено о его помолвке со старшей Мадемуазель. Но он также не произнес ни слова, когда король, желая избежать подобного мезальянса, стал настаивать на разрыве.

Эти двое в конце концов помирились в начале ноября 1671 года, то есть за несколько дней до ареста Лозена, «что весьма меня радует, пишет м-ль де Монпансье, ибо мне кажется, г-ну де Лозену было бы неприятно находиться под конвоем человека, которого он оскорбил».

«Правда, – добавляет она, – от д’Артаньяна трудно ожидать подлости даже в отношении его врагов, ибо это очень честный человек и заслуживает еще более высокой оценки и доверия, нежели то, которым дарит его король».

Утром 26 ноября в холодном дворе Сен-Жерменского замка вокруг кареты д’Артаньяна собрались сто мушкетеров в голубых плащах. К капитану подошел слуга и передал ему от Лувуа записку следующего содержания: «Я пишу Вам эти несколько слов только для того, чтобы просить Вас сообщить мне, не нуждаетесь ли Вы в чем-либо и есть ли у Вас все приказы короля, которые Вы считаете необходимым иметь, и все снаряжение, какое Вам нужно. Его Величество желает, чтобы Вы во всех подробностях сообщили ему все, что Вам удастся узнать от Вашего узника».

Нет, ничто не было забыто. Казначей министра только что выдал д’Артаньяну аванс в 11 тысяч ливров на дорожные расходы, все солдаты явились по приказу, лошади были оседланы, карета запряжена, все было готово к отъезду. Лейтенант лейб-гвардии г-н де Шазерон, всю ночь бодрствовавший подле арестованного, подошел к д’Артаньяну и передал узника под его охрану. Д’Артаньян любезно предложил Лозену сесть в карету. Потом он сам сел в нее вместе с Мопертюи и своим юным кузеном Пьером д’Артаньяном, теперь уже младшим лейтенантом гвардии. И – вперед! Окруженная когортой мушкетеров карета быстро покатилась в сторону Альп.

Первые четыре или пять лье Лозен, казавшийся очень подавленным, не разжимая губ, смотрел, как за окном проплывают хмурые ноябрьские пейзажи. Проезжая мимо Пти-Бур, где он едва не занял прекрасный замок старшей Мадемуазель, он вздохнул:

– Увы! Этот дом напоминает мне о том положении, в котором я находился всего год назад.

Видя, как он грустит, три его спутника попытались тогда завязать разговор, думая, что «это доставит ему удовольствие». Будучи, как любой уважающий себя гасконец, прирожденным болтуном, Лозен не заставил себя упрашивать. И вот уже, утратив былое высокомерие, его лицо оживляется, и он рассказывает о своей беспокойной жизни при дворе, о своем невероятном приключении с кузиной короля. С этого момента его аудитория стала проявлять к нему «большое дружелюбие». Еще недавно бывший маленьким человеком, а потом ставший столь едким и столь опасным, теперь неожиданно превратившись в узника, Лозен оказался очаровательным попутчиком, кротким, любезным и бескорыстным. Чтобы не дать ему опять впасть в меланхолию, Мопертюи и д’Артаньян старались поддерживать разговор. Они расспрашивали его о его имении, о семье, вспоминали его военные кампании и «случаи, когда они оказывались вместе».

«Все знали, что он едет в таком великом отчаянии, что его старались ни на мгновение не оставлять одного, – сообщает г-жа де Севинье. – (…) Он говорил, что абсолютно не виновен перед королем и что его преступление состоит в том, что у него слишком могущественные враги. Что король ничего не объяснил, и это молчание вполне ясно показывает, чего стоит его преступление. Он думал, что его оставят в Пьер-Энсизе, и начал прощаться с д’Артаньяном, однако, когда узнал, что его везут в Пиньероль, вздохнул и сказал: „Я пропал“. В городах, которые он проезжал, люди очень сочувствовали ему в его опале».

16 декабря они прибыли в Бриансон. В архивах этого города сохранился любопытный документ, описывающий прием, оказанный им консулами: «16 сего месяца прибыл отряд в 100 королевских мушкетеров под командованием Монсеньора дартэньяна, капитана гвардии, препровождающий заключенного г-на барона де Луазона (sic) в Пиньероль и будучи предупреждены гвардейцем Монсеньора герцога, что надлежит городским властям нанести ему визит по прибытии, так и сделали и сочли уместным послать ему люильерского вина в количестве 4 бутылок, что стоило 24 су».

В другом документе того же времени москательщик Жан Мартен испрашивал у «мессиров консулов и аудиторов графа Бриансона» соблаговолить возместить ему 9 ливров 12 унций за факелы, которые у него были взяты во время визита. Была ли просьба удовлетворена, неизвестно.

И вот опять видны башни Пиньероля. Перед приехавшими появляется раскрасневшаяся физиономия г-на де Сен-Мара, который уже семь лет несет неустанную службу подле опального суперинтенданта. Утомительное путешествие завершилось в 5 часов вечера 19 декабря 1671 года. Оно продлилось 23 долгих дня.

Едва ступив на землю, д’Артаньян послал своего юного кузена срочным курьером к Лувуа и Летеллье сообщить, что его миссия завершена. Сам он остался на несколько дней в крепости, чтобы дать передохнуть людям и лошадям и переждать снежные бури, затруднявшие движение по альпийским дорогам. Он посетил находившиеся в ведении Сен-Мара тюрьмы. Он объявил военному комиссару крепости г-ну де Луаотэ, что «весьма удовлетворен» приготовленным для Лозена помещением: это были две хорошие комнаты, расположенные под комнатами Фуке. Тайный агент Лувуа г-н де Налло, прибывший в Пиньероль пятнадцатью днями ранее с инструкциями от короля, не преминул сообщить своему господину: «Поскольку г-н д’Артаньян уже послал к Вам своего племянника с сообщением о прибытии г-на де Лозена, я только имею честь довести до Вашего сведения, что он счел, что все необходимые меры безопасности и удобства размещения добросовестно приняты и что остается единственно произвести некоторые усовершенствования вне (тюрьмы), что будет сделано за три дня».

Капитан мушкетеров проследил, чтобы на окнах комнат Лозена были установлены внешние решетки, и отправился со своими людьми в обратный путь. Он возвращался короткими переездами, поскольку суровый климат сильно затруднял переход через горы.

Когда Мадемуазель увидела, как он, строгий и суровый, въезжает в Версаль в своей военной форме, она не посмела обратиться к нему и лишь присела в реверансе со слезами на глазах.

«Во второй раз, – рассказывает она, – я более осмелела и позвала его к себе. Он вошел в салон. Я спросила его о г-не де Лозене. Он сказал, что оставил его в добром здравии, насколько он мог быть в добром здравии вдали от короля; что он столь трогательно говорит о короле и о своем расположении к нему, что с этим ничто нельзя сравнить. Я сказала ему:

– А сказали ли Вы это королю?

– Конечно; в конце концов все, что я мог сказать, так это то, что он любит все, что должен любить, и что ничего дурного нет у него на сердце и что он весьма чувствительно переживает свое несчастье. Он не уполномочил меня говорить что-либо от его имени, да мне и не подобает браться за подобные поручения. Однако он ведет себя должным образом, так, как желали бы те, кто его любит.

На этом мы расстались».

Итак, д’Артаньян вновь со всей лояльностью выполнил возложенное на него поручение, как всегда, не забыв придать своим действиям свойственный ему деликатный оттенок гуманности.

15 апреля 1672 года накануне объявления войны с Соединенными провинциями д’Артаньян получил звание генерал-майора (бригадного генерала). Вопреки возвышенной версии Дюма, который в последней главе «Виконта де Бражелона» изображает, как д’Артаньян за несколько секунд до того, как погибнуть от вражеского ядра, получает жезл с королевскими лилиями, на самом деле назначение генерал-майором было его последним продвижением по службе.

Вместе с тем получение жезла генерал-майора не сопровождалось приказом капитану мушкетеров отправиться в армию, готовившуюся к военным действиям. Людовик XIV готовил ему другую миссию – миссию губернатора Лилля и Лилльской области в отсутствие маркиза д’Юмьера. Следует сказать, что это была серьезная задача. По словам посланника Савойи г-на де Сен-Мориса, управление Лиллем было «одной из лучших губернаторских должностей, какую только мог пожаловать король: это важная провинция и важная должность». После знаменитой осады города его губернатором был сначала назначен г-н де Бельфон. Его сменил маршал Франции Луи де Креван, маркиз д’Юмьер. В начале 1672 года этот последний получил приказ присоединиться к армии Тюренна и встать под его начало. Лилль должен был оставаться без губернатора до конца октября, потому что срок военной службы маршала истекал приблизительно в это время. Нужно было найти опытного человека, способного его заменить. Тут Людовик XIV вспомнил о д’Артаньяне.

Мушкетер был крайне польщен такой честью. Дело в том, что на должности губернаторов больших городов было принято назначать не младших сыновей гасконских фамилий, а носителей самых блестящих имен французского дворянства. Так что его временное губернаторство весьма льстило его гордости и позволяло в полной мере вкусить счастье.

«Людовик, милостью Божией король Франции и Наварры, нашему дорогому и любезному г-ну д’Артаньяну, капитан-лейтенанту мушкетеров нашей ординарной гвардии, шлет пожелания здравия (…) Мы остановили наш взгляд на Вас, зная, что не сможем найти более достойного подданного, который мог бы послужить нам с большей пользой, нежели Вы, учитывая все свидетельства Вашей доблести, храбрости и опытности, каковые Вы являли, исполняя различные поручения как в военных делах, так и при добром управлении людьми, а также Ваше осмотрительное и мудрое поведение, и потому мы полностью доверяем Вашей исключительной преданности и приверженности нашей службе. А посему (…) мы назначаем Вас, приказываем Вам и подтверждаем нашей собственноручной подписью, что на время отсутствия нашего кузена маршала д’Юмьера и вплоть до последнего дня октября сего года Вы становитесь командующим в нашем городе и крепости, а также земле и замковых владениях Лилля, Орши и в землях Лалле…»

Должно быть, д’Артаньян с удовольствием читал эти лестные слова, не особо вдумываясь в то, что писцы военного ведомства, ведавшие составлением назначений и приказов, щедро расточали их по любому адресу.

Так или иначе, он немедленно выехал в Лилль, тем более что в организации армии в последний момент возникли осложнения. Маршал д’Юмьер и его коллеги Грамон, Креки и Бельфон отказались исполнять обязанности генерал-лейтенантов под командованием Тюренна и Конце, которым считали себя равными. Этот бунт генералов взбесил короля, и он, по словам г-жи де Севинье, послал их «сажать капусту в деревне». Г-ну д’Юмьеру предстояло сажать капусту в своем поместье Муши близ Компьеня, где он мог на досуге размышлять о своем величии и низости тех, кто находится при дворе. Как только этот вопрос был улажен, д’Артаньян смог отбыть в Лилль. 5 мая мастер-ткач Пьер-Игнас Шаватт записал в своем дневнике: «С сегодняшнего дня в Лилле новый губернатор».

Этот большой северный город был в то время одной из наиболее мощных крепостей, которые когда-либо были построены. Вобан заканчивал там работы по укреплению оборонительных сооружений, желая, по его собственному выражению, сделать из крепости «старшую дочь фортификации». Первый камень был заложен в июне 1668 года. Спустя четыре года Лилль уже являл собой равносторонний пятиугольник, укрытый тройной оборонительной линией с вновь отстроенными бастионами, равелинами и казематами. В цитадели, бывшей шедевром сооружений подобного рода, могли в обычное время разместиться 1200–1300 человек гарнизона, но она была задумана так, что в случае войны вместила бы и больше. Сам же город, деловой и торговый, насчитывал около 50 тысяч жителей. Это был горделивый фламандский город, крепко державшийся за свои корпоративные привилегии и местные свободы; в нем жили недоверчивые буржуа, мало привязанные к королю и все еще цеплявшиеся за робкую надежду на возвращение испанского владычества.

Согласно подробно изложенным условиям своего назначения, д’Артаньян получал высшую власть над всеми жителями и служащими как в городе, так и в крепости. Кроме того, его власть распространялась на соседние земли и укрепленные пункты: Орши, находившийся под командованием г-на де Батина, сеньориальный округ Лилля и местность Лалле-ан-Артуа на левом берегу Лиса с деревнями Лаванти, Флёрбе, Сэйи, Ла Горг и др.

Сам д’Артаньян только олицетворял собой власть короля или, в его отсутствие, королевы, поскольку пока еще не существовало генерал-губернатора Фландрии. Однако в военных и административных вопросах он был связан с интендантом юстиции, полиции и финансов во Фландрии Лепеллетье де Сузи. Наконец – и этой детали наш капитан, вечно живший без гроша в кармане, конечно же не мог не придавать значения – должность генерал-губернатора, помимо веса в обществе, давала ему 1000 ливров дохода в месяц.

Переписка д’Артаньяна и Лувуа, сохранившаяся в архиве Военно-исторической службы, свидетельствует об активной и разнообразной деятельности мушкетера в Лилле. Существует около 20 писем, относящихся к этому периоду.

Естественно, первое место в них занимают военные вопросы. Постоянно получая информацию о передвижении войск, их введении и выведении из крепости, губернатор должен был подписывать приказы, контролировать выдачу пропусков, избегать инцидентов с жителями, улаживать споры о старшинстве между отрядами и сажать под арест дерзких офицеров. Эта задача была тем более сложной, что в это время близ Лилля происходило формирование нового армейского корпуса под командованием генерал-лейтенанта графа де Нанкре, и передвижения войск стали постоянными. Чтобы помочь губернатору в исполнении его функций, один из комиссаров полка французской гвардии г-н Лекамю получил специальную должность «начальника полиции войск лилльского гарнизона».

Еще одна задача губернатора состояла в том, чтобы обеспечить минимальную безопасность на королевских землях.

Помимо охоты на многочисленных в то время дезертиров, он должен был также препятствовать иностранным вторжениям на французскую территорию. Казалось, во Фландрии все еще шла настоящая партизанская война. Так, вскоре после приезда д’Артаньяна вооруженный отряд из трех десятков человек совершил ночью дерзкое нападение на королевскую канцелярию в Дельмоне в двух лье от Лилля. Во время нападения контролер канцелярии был ранен, а один из охранников захвачен в плен. Свидетели уверяли, что якобы видели нападавших накануне вечером в кабачке на Ипрской дороге в Варнетоне. Предполагалось, что это могли быть голландские солдаты, которых привел некий житель Армантьера. Д’Артаньян сразу же послал в сторону Ипра полковника с 50 конными солдатами в погоню за злоумышленниками.

В военном секретариате не очень-то верили, что голландские войска стали бы «вторгаться в земли, подвластные королю для того, чтобы совершить эту экспедицию». Лувуа скорее предполагал, что этот налет – дело рук солдат из Испанской Фландрии. В таком случае это дело могло испортить отношения с подданными испанского короля. Все стали задавать себе вопрос: «А не поддерживают ли втайне наши неугомонные соседи врагов, столь нагло нарушая установления Пиренейского мира?» Министр, предполагая заявить протест послу Испании, запросил у губернатора Лилля подробности о тех, кто совершил этот наглый налет.

После того как кавалерийский отряд, к сожалению, никого не обнаружил, д’Артаньян приказал усилить военные посты при переправах на Лисе и велел крестьянам внимательно наблюдать за окрестностями. Тщетно! Разбойников так и не нашли, а пограничные инциденты, к великому отчаянию губернатора, продолжались. В июне в земли испанского короля были угнаны голландцами городские торговцы лошадьми. Крайне раздраженный интендант Лепеллетье потребовал от министра, чтобы Франция заявила официальный протест губернатору Испанских Нидерландов: «Г-н д’Артаньян или г-н граф де Нанкре могли бы, монсеньор, если Вы сочтете это уместным, запросить о причине этого происшествия г-на графа де Монтерея и даже пригрозить ему репрессиями против подданных испанского короля, если он не ответит».

Стараясь утихомирить возмущение французов, губернатор Нидерландов г-н де Монтерей принял свои меры и специальным приказом запретил проникновение в испанские земли как голландским, так и французским войскам.

Спокойствие длилось недолго. 17 октября произошел новый инцидент. «Голландским отрядом», явившимся из испанской крепости Слейса, было совершено нападение на редут Стеенстраате на канале между Ипром и Ньивпортом. Это нападение повлекло за собой гибель троих и пленение еще 12–13 французских солдат. В это же время крепость Комин оказалась ослаблена в результате дезертирства большой части гарнизона, что заставило губернатора Лилля послать туда новый отряд.

Д’Артаньяна занимали и другие обязанности. Существовал обычай в каждом городе королевства отмечать все победы короля и дни рождения членов королевской семьи устроением народных празднеств: следовало петь Те Deum, стрелять из пушки, зажигать потешные огни; на севере также организовывали большие ристалища и состязания лодочников. За время пребывания д’Артаньяна в Лилле не было ни одного месяца, чтобы церковные колокола не возвещали радостно о подобных праздниках. Так, были отпразднованы день рождения герцога Анжуйского и многочисленные победы молниеносной голландской кампании: взятие Рейнберга, Орсоя, Бюдериха, переход через Рейн…

Михаил Боярский в роли д’Артаньяна

Еще одной заботой мушкетера было ускоренное возведение новых укреплений, строившихся согласно плану губернатора крепости Вобана. Д’Артаньян посещал строительные площадки, строго упорядочил надзор над рабочими, всегда готовыми к бунту против нанимателей, подгонял небрежных или слишком медлительных инженеров.

Он также интересовался пиротехническими разработками никому не известного швейцарского капитана по имени Грожан, изобретшего гранату, способную взрываться без поджигания фитиля, а просто при контакте с землей. Это было революцией в военном искусстве XVII века. Губернатор сразу же понял, сколь огромный интерес представляет подобное взрывное устройство при стремительном штурме. «Г-н граф д’Артаньян, – писал интендант Лепеллетье в письме к Лувуа, – счел это изобретение оригинальным и столь полезным, что хотел бы, чтобы Вы заказали его для мушкетерского полка».

Вобан, присутствовавший при испытаниях, проявил не меньший энтузиазм и счел эти гранаты «весьма изрядными» и подходящими для королевской армии. Лувуа заинтересовался и просил составить меморандум по этому вопросу для сообщения Людовику XIV. Что из этого вышло в дальнейшем, неизвестно.

Как настоящий гасконец, д’Артаньян далеко не всегда отличался уживчивостью. Не терпя ни малейшего ущемления своего авторитета, ни малейшего нарушения дисциплины, он свирепствовал каждый раз, когда чувствовал в этом необходимость. Опыт длительного командования в элитных войсках привил ему вкус к личному вмешательству во все дела, вплоть до мелочей. Более того, следует сказать, что он «состарился на службе бранной» и с годами его недостатки становились все более явными. Именно в Лилле полностью проявился его авторитарный и несносный характер.

В июле произошла первая ссора с одним из работавших в крепости инженеров, Огюстеном Леаке, шевалье де Монживро, по словам Сен-Симона, «человеком исключительным», сколотившим большое состояние, несмотря на «малоприглядную репутацию». Как генерал-губернатор, д’Артаньян настаивал на том, чтобы ему докладывали обо всех фортификационных работах, в то время как Монживро, проработавший в Лилле уже пять лет, не желал подчиняться никому, кроме Вобана, на тот момент отсутствовавшего. Ссора разразилась после того, как инженер приказал в двух местах перерыть старые городские укрепления, помешав г-ну губернатору совершить ежедневный объезд города верхом. Недовольный тем, что его вовремя не поставили в известность, д’Артаньян примчался к г-ну Монживро с требованием немедленных объяснений подобного неисполнения долга. По счастью для инженера, его в этот момент не было дома. Губернатор попросил сопровождавшего его майора оставить ему письмо с повелением как можно быстрее восстановить объездную дорогу, чтобы он мог снова нормально совершать свои инспекционные объезды. В течение восьми дней письмо оставалось без ответа.

В начале августа Монживро явился к д’Артаньяну в его частный дом на улице Аббьетт. В этот момент д’Артаньян с тростью в руке и в огромной шляпе с галунами прогуливался в саду, окруженный двумя десятками офицеров гарнизона. Увидев вошедшего инженера, он приложил руку к шляпе.

– Сударь, нужна ли вам от меня какая-либо помощь? – вопросил он с явной злобой, но при этом самым вежливым тоном.

– Нет, я зашел просто навестить вас.

– В таком случае я просто не заслуживаю того, чтобы вы столь утруждались. Это уже слишком. Считайте, что я вам за это благодарен.

– Но господин губернатор…

– Сударь, мне кажется, я разговариваю вполне вежливо.

Вам не на что жаловаться. Честь имею.

И д’Артаньян, не говоря больше ни слова, но в высшей мере с вызывающим видом развернулся на 180 градусов и продолжил прогулку. Страшно разозленный Монживро покинул сад губернатора.

Этим дело не окончилось. Три или четыре дня спустя д’Артаньян проезжал неподалеку от рвов, в которых работали пять или шесть человек; среди них был и инженер. Все почтительно приветствовали губернатора, за исключением последнего, который притворился, что не видит его. Этого гасконец уже не мог стерпеть. Еще один неучтивый поступок вдобавок ко всему предыдущему окончательно взбесил его. Он явился к интенданту, жалуясь, что его отказываются приветствовать.

– В следующий раз, когда этот инженеришка откажется приветствовать меня на находящейся под моим командованием территории, – добавил он, – я размозжу ему голову, чтобы научить уважению к старшим по чину. Я предупреждаю вас об этом заранее с тем, чтобы г-н Лувуа знал, что я ничего не делаю в запальчивости.

Последнее замечание просто великолепно: д’Артаньян был весь красен от гнева! Его еще никогда не видели столь подозрительным и столь разозленным. Г-н де Монживро, со своей стороны, поспешил написать Лувуа, жалуясь на неучтивое обращение с ним нового губернатора. Естественно, он представил дело в свете, выгодном ему самому. Лувуа подождал некоторое время вестей от д’Артаньяна. Поскольку их не последовало, он послал ему письмо с упреком:

«Не получая от Вас известий по поводу всего того, что произошло в Лилле после возвращения Его Величества, я не мог не прочесть Его Величеству письмо упомянутого шевалье. Его Величество не одобрил того, как Вы с ним обошлись, и желает, чтобы Вы нашли способ исправить содеянное Вами, и причем таким образом, чтобы он не подумал, будто может вести себя плохо по отношению к Вам, а понял, что, ежели он совершит нечто неподобающее, Вы сообщите Его Величеству, который пошлет ему приказ вести себя с Вами так, как следует».

После такого письма любой другой безоговорочно последовал бы королевскому приказу и сделал бы все возможное, чтобы помириться с инженером Вобана. Однако задетый в своей гордости граф д’Артаньян не мог легко примириться с упреком. Уступая диктату своей порывистой натуры, он написал в ответ длинное письмо, представив все возможные объяснения своего поведения и твердо стоя на своем. Глубоко уязвленный словами короля, он даже просил отозвать его с поста губернатора.

«17 августа 1672 года

Монсеньор,

Если я не написал в Сен-Жермен после Вашего туда прибытия, то покорнейше прошу Вас верить, что это произошло скорее из почтения, нежели по какой-либо другой причине, ибо в отношении того, чтобы отчитаться Вам о том, что происходило в Лилле после того, как Его Величество вернулся в Сен-Жермен, заверяю Вас, Монсеньор, что, за исключением наблюдения за отправкой гвардии, отдачи приказов и совершения инспекционных объездов, я ничем другим здесь не занимался, подобно самому последнему подданному королевства (…) С тех пор, как я нахожусь в Лилле, я вполне по чести обращался с шевалье де Монживро и, более того, думаю, что сделал для этого даже слишком много. Ни разу с тех пор, как я здесь, он не сказал мне ни слова о том, чем он здесь занимается, и лишь говорил, что имеет от Вас приказ не отчитываться ни перед губернатором, ни перед интендантом. Я ответил ему, что он поступает хорошо и я со своей стороны ничего от него не требую и что я удивлен, почему он говорит мне это, но после того (…) он перерыл объездную дорогу, сорвал несение караула, спустил воду в протекающей через город реке, – то есть совершил вещи, которые явно не должно (совершать), не предупредив человека, руководящего таким городом, как этот, ибо в противном случае население увидит, что руководителя ни во что не ставят (…) Я убежден, Монсеньор, что король разгневался бы на меня, если бы я позволил какому-то выскочке-инженеру презрительно относиться к должности, которую Его Величество сделал мне честь доверить здесь. Я осмеливаюсь, Монсеньор, просить Вас узнать у Его Величества, не желает ли он освободить меня от должности и позволить вернуться к нему, я был бы Вам за это весьма обязан».

Интендант Лепеллетье сам весьма обеспокоился тем, какой оборот принимают события, и абсолютно безрезультатно попытался использовать свою дипломатию, чтобы успокоить буйного губернатора.

«Я пытался умерить его пыл, – написал он Лувуа, – однако вплоть до сегодняшнего дня он явно к этому не расположен. Он считает, что не оскорбил шевалье тем, что ему сказал, и настаивает, что не указывал ему на дверь ни рукой, ни шляпой. Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы погасить вражду между ними, однако Вы знаете, сколь д’Артань-ян упрям и тверд в своих решениях».

В конце кондов, утомив всех своим упорством, д’Артань-ян выиграл дело: Лувуа приказал шевалье де Монживро уступить.

«Поскольку Вам не удалось добиться каким-либо образом, чтобы г-н д’Артаньян умерил свой пыл и примирился с шевалье де Монживро, – написал он Лепеллетье, – считаю уместным, чтобы Вы велели этому последнему при встрече с ним приветствовать его, сняв шляпу, что он обязан непременно сделать, а далее пусть спокойно занимается всем тем, что должен делать на фортификационных работах в Лилле».

Отпраздновав триумф, д’Артаньян с этих пор находил удовольствие в том, чтобы вставлять инженеру палки в колеса под любым предлогом. Лувуа утвердил план фортификационных работ шевалье – ерунда! Господин губернатор настоял на том, чтобы распорядиться всем самому, хотя, как он некогда сам писал, в строительстве ничего не смыслил.

7 ноября Монживро опять пожаловался министру: «Мы до сих пор не снесли стену, идущую от ворот Магдалины до ворот Барр, потому что г-н д’Артаньян не соизволил дать разрешение, хотя ему потребовалась бы для этого лишь пара минут; я не знаю причин этого отказа, ибо вот уже три месяца новая стена служит в четыре раза лучше старой, имеющей с прошлой зимы бреши в 60 туазов, через которые можно проехать верхом на коне. Г-н маршал д’Юмьер, уезжая отсюда, приказал снести ее, и работы были начаты, но мы были вынуждены их приостановить».

8 ответ Лувуа сразу же отдал приказ, который должен был удовлетворить инженера, что отнюдь не привело к успокоению д’Артаньяна, всегда готового ломать копья. В начале октября, вернувшись в Лилль, Вобан явился к губернатору в достаточно тщетной надежде примирить двух противников. Дьявольски хитрый гасконец изобразил полную предупредительность по отношению к пришедшему и извинился «по-своему весьма по чести», заявив, что по существу все произошедшее всего лишь мелкая неурядица.

– Я столь уважаю вас, – добавил он, – что все сделал бы, чтобы удовлетворить вашу просьбу, если бы я еще раньше не обязался перед Его Величеством и господином Лувуа этого не делать!

«Одним словом, – написал министру Вобан, – после часовой беседы по этому вопросу я расстался с ним весьма мало удовлетворенный, при том, что Монживро остался в том же положении, в котором был до этого».

Инженер упорно отрицал, что проявил недостаточно уважения к губернатору, отказавшись приветствовать его при объезде укреплений.

«Г-н д’Артаньян, – добавляет Вобан, – который, как мне показалось, вовсе не заблуждается насчет всего этого, как и насчет мнимого спуска воды, впал затем в состояние бешеного гнева по его адресу вплоть до того, что стал говорить, что прикажет сбросить его со стены, и сопровождал все это множеством оскорбительных слов, несправедливых, двусмысленных, бесполезных и малопристойных для человека с высоким положением. Что его особенно задевает в настоящее время, так это письмо, которое Вы ему написали по этому поводу. Говоря по правде, Монживро пожаловался на него слишком поспешно, и г-н интендант, которому он передал письмо, не должен был давать ему ход, как он это сделал, поскольку тогда все это было лишь мелочью, которую было легко уладить. Как бы то ни было, ясно, что г-н д’Артаньян абсолютно неправ и что подобное отношение к дворянину, который служит королю по меньшей мере не хуже, чем он сам, способно вызвать досаду даже у самого снисходительного человека».

На этом проблемы д’Артаньяна отнюдь не закончились. Спустя несколько дней после «дела» Монживро в лилльском гарнизоне разразилась новая свара, на этот раз произошло столкновение нашего мушкетера с исполнявшим обязанности коменданта крепости, в отсутствие Вобана, г-ном де Лаверкантьером. Вот факты. За день до конца августа д’Артаньян после инспекционной поездки на три лье от города вернулся домой только к 6 часам – времени ужина. По причине этого опоздания г-н де Лаверкантьер не прислал никого к губернатору за приказами. На следующий день он поступил так же. Д’Артаньян из-за своего авторитарного характера, а также из боязни, что подчиненные не будут уважать его, взбесился в ответ на подобное нарушение дисциплины. Более того, он обнаружил, что ворота города заперли без его приказа. Было из-за чего разбушеваться! Как, ворота закрывают, а его, губернатора, не предупреждают об этом, как будто он простое частное лицо! В каком свете они все его выставляют! Он сразу же послал одного из своих офицеров с приказом вновь открыть ворота, а затем послал к г-ну де Лаверкантьеру узнать, не пришел ли от двора некий новый приказ. Посланный привез губернатору отрицательный ответ, и тот, не соизволив даже самолично сдвинуться с места, вновь послал его к де Лаверкантьеру, чтобы выяснить, по какой причине в таком случае тот приказал закрыть ворота без его согласия и уже два дня никого не присылает за приказами. Лаверкантьер высокомерно заявил протест:

– Это не моя вина! Все это касается майора крепости.

Пусть господин губернатор разбирается с ним.

Разумеется, такой ответ не удовлетворил д’Артаньяна. Для него было невыносимо видеть, как старший офицер уклоняется от ответственности, обвиняя своего подчиненного. В нем заклокотала ярость. Он прикусил ус и затем, задумавшись на несколько секунд, сухо потребовал плащ, шляпу и трость.

– Приготовьте мою карету, – добавил он. – Я сейчас же еду.

Едва карета губернатора была подана, тот сел в нее вместе с лейтенантом короля г-ном д’Эгремоном и майором города г-ном де Бёссом, которых срочно вызвал для этого. Экипаж величественно проехал через большой город, миновав по дороге церковь С в. Маврикия, ратушу, собор С в. Петра, и наконец прибыл к главному въезду в крепость.

– Вызовите ко мне господина де Лабержантьера (так на гасконский лад он произносил имя Лаверкантьера), – велел д’Артаньян майору. – Скажите ему, что я желаю немедленно с ним поговорить. Скажите также, что, если он откажется прийти, я пошлю жалобу господину де Лувуа и прикажу находящимся в городе войскам быть наготове.

Судя по тону, объяснение обещало быть яростным.

Майор вышел из кареты и направился к первому посту охраны. Солдаты тотчас взяли на караул. Подвесной мост опустился, и он вошел в крепость. Через некоторое время д’Артаньян, вместе с лейтенантом короля оставшийся ждать у двери своей кареты, увидел, что его посланный возвращается в сопровождении майора крепости г-на де Клаво и помощника майора г-на де Сен-Винсента. Это было уже слишком! У г-на де Лаверкантьера хватило наглости не подчиниться его приказу и не явиться! Д’Артаньян выскочил из кареты, остановился перед двумя посланцами из крепости и сухо бросил им:

– Я желал говорить не с вами!

Затем нервным шагом он подошел к офицеру охраны ворот Полю Лепрестру, кузену Вобана:

– Капитан! Пойдите к господину де Лабержантьеру и скажите ему, чтобы он немедленно явился. Если он этого не сделает, я исполню то, что обещал ему через моего майора. И пусть не сомневается, что я это делаю без колебаний!

Угроза была слишком опасной, чтобы де Лаверкантьер мог ее проигнорировать. Ему пришлось выйти.

– Господин губернатор, – начал он, – я не понимаю, почему вы ищете со мной ссоры. Не моя вина, если к вам не явились за приказами. Вы прекрасно знаете, что по этому вопросу сюда следовало прийти майору или помощнику майора. Уверяю вас, что не имею к этому делу никакого отношения…

– Однако, сударь, разве не вы отдаете приказы офицерам в этой крепости? – резким тоном спросил д’Артаньян.

– Конечно…

– В таком случае именно вы как человек, старший майора по иерархии, несете ответственность за неисполнение службы. Я удивлен, что такой старый офицер, как вы, допускает подобную небрежность. По правде говоря, вы очень странно себя ведете.

– Но, господин губернатор, – запротестовал несчастный, – я не виноват во всем этом…

– Прекрасно, сударь, – сказал д’Артаньян, которого этот ответ окончательно вывел из себя, – раз вы настаиваете на своем мнении, пусть нас рассудит господин маркиз де Лувуа. Я немедленно пошлю к нему одного из моих слуг, чтобы он сообщил ему о вашем упорном неповиновении.

Можете идти.

После этого пышущий гневом д’Артаньян вернулся в город и сел составлять письмо. Он как раз перебирал в уме наиболее зажигательные слова, когда к нему явился вестовой от г-на де Лаверкантьера с просьбой отказаться от задуманного.

– Господин де Лаверкантьер сожалеет о своих словах. Он просил вас не сообщать об этом деле господину де Лувуа, поскольку это может сильно ему повредить. Он готов подчиняться вам и в будущем полностью удовлетворять все ваши требования.

Добрая душа д’Артанъян успокоился. Раз все согласились признать превосходство осуществляемой им власти, то он не будет изображать из себя кляузника и ломать карьеру сотоварища по военной службе. И вестовой сразу же вернулся к коменданту крепости с успокоительным ответом, что г-н губернатор «готов забыть все это».

Спустя несколько дней был пойман дезертир из гарнизона. Капитан, как положено по уставу, послал заявление об этом д’Артаньяну, который подписал его и приказал созвать на следующий день военный совет. Совет собрался, вынес солдату приговор, и того без проволочек повесили, не сообщив об этом губернатору и не внеся в приговор слов «чьей властью созван военный совет», и, наконец, г-н де Лаверкантьер не попросил у д’Артаньяна разрешения «применить оружие». Д’Артаньян, превыше всего любивший все эти предоставляемые должностью мелкие возможности удовлетворить свое тщеславие, опять взбесился. Он уже присутствовал на военных советах в Голландии и в Виварэ и ни разу не видел, чтобы поступали подобным образом. Чуть позже де Лаверкантьер еще более усугубил положение тем, что не предупредил губернатора о своем приказе вывести солдат из тюрьмы. Это уже чересчур! Д’Артаньян хватается за перо и составляет на имя министра длинную реляцию, во всех подробностях сообщающую о его столкновениях с дерзким комендантом. Он заканчивает свое послание следующими словами, написанными в весьма курьезной орфографии – примерно в такой: «Я верю и надеюс Монсеньор что Вы не одобрите повидения г-на де Ла Бержантьера, и дело состоит в том Монсеньор что я прошу справидливости и как будучи как всегда Вашим слугой то вы не пожилаете чтоп я был сдесь комендантом без власти и афторитета, которые моя должнось мне обеспечевает и которую мне Король сделал чесь сказать, что он жилает, чтоп я ей пользовался».

Г-н де Лаверкантьер тоже написал Лувуа, горько жалуясь на то, сколь неучтиво ведет себя с ним мушкетер. Он просит только об одном: чтобы ему сообщили о намерениях короля и о том, какие приказы он должен выполнять.

Людовик XIV долго читал эти письма с жалобами. Он нашел, что его «дорогой Д’Артаньян» перегнул палку в дисциплинарных требованиях и осудил его слишком импульсивный характер. Действительно, чуть больше гибкости – и этого было бы достаточно, чтобы избежать всех этих дрязг и ссор по пустякам, которые уже дошли до абсурда.

5 сентября Лувуа успокоил Лаверкантьера. «Король, – написал он, – велел мне передать Вам, что он понимает, что Вы не делаете в крепости ничего без того, чтобы доложить самолично или послать с докладом к г-ну д’Артаньяну. Вместе с тем я хотел бы сказать Вам, что, поскольку по сути Вы не виноваты в том, что произошло между вами и при этом он написал о Вас все достойным образом, Вы не должны понимать это как его предубеждение против Вас. Хорошо было бы, чтобы Вы смогли с ним ужиться».

Губернатору Лилля он сурово написал: «Вам следовало удовлетвориться тем, что Вам явился сказать г-н де Клаво от имени г-на де Лаверкантьера и не прибегать в подобное время к угрозам офицеру, командующему крепостью, требуя, чтобы он вышел к Вам в неурочное время только для того, чтобы сказать Вам то же самое, что он уже передал Вам через двух других человек. Более того, в приговорах военного совета не обязан быть упомянут никто, кроме короля, являющегося его председателем, и тех, кто выносил приговор, – таков порядок, принятый повсеместно».

Упрек д’Артаньяну был суров. Лувуа, начинавший лучше понимать его характер, все же не хотел его обидеть. Во второй части письма он пишет более любезно, убеждая д’Артань-яна забыть об уязвленном самолюбии. По его словам, г-н де Лаверкантьер «вовсе не имел намерения поставить Вас в неловкое положение или присвоить себе права, относящиеся к Вашей компетенции, чего, Вы можете быть уверены, Его Величество не потерпел бы, ибо в его намерения входило, чтобы Вы имели в Лилле всю власть, подобающую Вашей должности».

Это последнее уверение в доверии не произвело на гасконца никакого впечатления. Он читал и перечитывал письмо Лувуа и пришел к выводу, что о поведении г-на де Лаверкантьера сложилось слишком хорошее мнение. Устроенный ему нагоняй показался ему невыносимым.

И д’Артаньян, пренебрегая опасностью вызвать королевский гнев, посылает еще одно письмо – одно из ценнейших для нас, – в котором удивительно проявился его брюзгливый характер вечного спорщика. Ему нечего ответить на замечания Лувуа, которые по сути являются замечаниями короля, «однако»… Однако он опровергает один за другим все его аргументы. Вот текст оригинала.

«Лилль 10 сентября 1672 года

Монсеньор,

Я получил письмо которое вы сделали мне чесь написать 6 числа сего месяца и на которое мне нечего ответить, кроме того что я вовсе не угрожал г-ну де Лабержантьеру. Это верно что я сказал ему что пошлю к Вам курьера чтоп извистить вас об этом деле, и я не думаю что сие было угрозой, паскольку именно Вы улажеваете дела подобнаго рода. Паз-вольте напомнить Вам, Монсеньор, что пригавор который я хотел вынести в военном совете всегда выносится по приказу того кто командует и кто имеет влась и что сдесь они делались от имени губернатора г-на маршала д’Юмьера; что никогда в крепости не дапускалось брать оружие без того что бы известить того кто командует; никогда не приказывали вывадить солдат из тюрмы без того что бы командующий был об этом извещен; никогда в крепости не проходило ни дня что бы к командующему не посылали за преказами.

Все эти четыри случая праизошли со мной сдесь, и я единственый с кем праизошли падобные вещи и от того я тем более рассержен что это вызывает небрежное отношение ко мне гарнизона…»

В завершение он добавил, что мог бы еще кое-что сказать по поводу письма г-на де Лабержантьера, который во многих вопросах исказил правду, но что удовлетворится тем, что постарается дослужить в Лилле свой срок, по возможности не привлекая внимания, однако считает себя несчастным из-за того, что не получил никакого ответа на свою недавнюю просьбу об отставке.

Это письмо чрезвычайно интересно для историков. «Оно изобличает, – как тонко заметил Арман Правьель, – неукротимого в своей гордости, проникнутого чувством собственной важности гасконца, легко обижающегося, но в то же время дьявольски сутяжного, крючкотвора, способного препираться до бесконечности. Он вполне соответствует удивительному проявлению традиционного духа этой страны индивидуалистов, где каждый ожесточенно защищает свой клочок земли, не приносящий ему никаких доходов, осаждает приемные мировых судей, жалуется сам и заставляет плодить жалобы на пустом месте, ради чести, ради удовольствия».

Послав просьбу об отставке, д’Артаньян рассчитывал на то, что его попросят остаться на посту, и с нетерпением ждал одобрения своих действий. Наконец пришло успокоительное письмо.

«Если я не написал Вам ничего в отношении того, что Вы поручали мне в письме просить Его Величество сократить срок Ваших полномочий, – написал ему Лувуа 15 сентября 1672 года, – то дело в том, что Его Величество не счел это уместным, имея в виду, что в настоящее время он не может доверить управляемый Вами город никому, в чьих руках он был бы в большей безопасности».

Губернатор крепости Вобан, который по части прямолинейности и упрямства ни в чем не уступал д’Артаньяну, крайне не одобрял «эти склоки». Ему казалось, что бесконечные посягательства губернатора Лилля на его прерогативы выставляют его самого в смешном свете. В письме к Лувуа он с горечью жаловался на то, как поступает мушкетер, и в пику ему предложил уже свою отставку: «Поскольку, как мне кажется, этот последний обладает правом отдавать приказы по всем вопросам, касающимся крепости, я счел необходимым покорно просить Вас, монсеньор, соблаговолить сообщить мне, каково было намерение Его Величества, когда он передал мне управление, и в чем состоят мои обязанности, ибо не могу представить, чтобы король, который при каждом случае демонстрировал свое милостивое ко мне отношение, желал бы, чтобы я играл здесь роль „принца Тривеллина“… Мне достаточно тяжело оказаться отстраненным от управления после четырех лет, в которые я считал, что являюсь губернатором [крепости], благодаря безупречному обращению со мной г-на маршала д’Юмьера и благоприятному пониманию им слова Власть, которую королю было угодно мне доверить».

Со своей стороны, супруга маршала д’Юмьера настойчиво просила Лувуа вернуть ее мужа «к управлению Лиллем, где, – писала она, – я думаю, его присутствие было бы небесполезно при сложившихся обстоятельствах и пригодилось бы его пусть малое разумение в делах».

По правде говоря, сложности, возникшие при управлении Лиллем, вполне объяснимы. Уже в течение долгого времени власть губернаторов провинций и городов неуклонно приходила в упадок. Обычно оставаясь при дворе и лишь изредка и ненадолго появляясь на подвластных им территориях, губернаторы не имели обыкновения держать в узде подчиненных им лейтенанта короля и губернатора крепости. Д’Артаньян не принадлежал к этой породе больших сеньоров и придворных, привыкших просто носить почетные титулы. Как деятельный военный, привыкший командовать людьми, он не считал возможным передавать в другие руки возложенные на него полномочия генерал-губернатора. Что мог сделать Лувуа при виде такого усердия, как не призвать остальных к терпению? Он отказал Вобану в отставке и удовлетворился тем, что посоветовал ему дождаться конца срока губернаторства капитана мушкетеров. «После этого, – написал он ему, – все Ваши требования будут удовлетворены и все дела будут улажены таким образом, что Вы останетесь довольны».

Так что права д’Артаньяна были продлены еще на целый месяц в ожидании времени, когда окончится опала маршала д’Юмьера.

В День Всех Святых д’Артаньян получил приказ присвоить всем эшевенам города звание «комиссаров по обновлению Закона». По словам Лепеллетье, он весьма ответственно отнесся к этой задаче: «Публика оказалась весьма довольна, и г-н д’Артаньян со всей ответственностью отдал свой голос в поддержку тех лиц, которых счел наиболее способными и лучше всего расположенными к этой деятельности, судя по докладам, которые ему были сделаны».

Наш губернатор был особенно тесно связан с неким фламандским дворянином Михелем-Анхелем де Верденом, большим другом Франции и одним из четырех бальи Лилль-ского округа. Весьма достойно сожаления, что в своих Мемуарах этот человек не оставил нам никаких подробностей о «графе д’Артаньяне, капитане мушкетеров, человеке исключительных достоинств и невероятной храбрости, имевшем честь удостоиться благорасположения Его Величества».

«Это был, – просто написал он, – один из моих самых могущественных покровителей и один из моих лучших друзей».

Наконец, 6 декабря д’Артаньян вернул должность губернатора маркизу д’Юмьеру, приехавшему для того, чтобы председательствовать на ассамблее Лилльских Провинциальных штатов. Можно догадаться, с каким облегчением после всех пережитых неприятностей д’Артаньян покинул туманную Фландрию и вернулся в Париж, в свой дом на Паромной улице, к своим мушкетерам и к своему королю.

1 мая 1673 года Людовик XIV в сопровождении всего двора и многих тысяч солдат вновь отправился на войну. На этот раз речь шла о подавлении упорного сопротивления голландцев, которые за год до этого предпочли открыть шлюзы и затопить часть своей земли, нежели уступить французам. Задачей экспедиции был захват крепости Маастрихт, но сначала следовало усыпить естественную настороженность испанцев и заставить их ограничиться тем, чтобы только усилить гарнизоны Ипра, Сент-Омера, Ньивпорта и Остенде, Брюгге и Гента. Право, их войска оказались бы уже не в состоянии прийти на помощь голландцам. Именно поэтому 13 мая королевская армия разбила лагерь подле Лилля, а затем 15 мая остановилась у Куртре, ставшего резиденцией двора. 23 мая армия, уже без короля, двинулась в направлении границы Испанских Нидерландов. На следующий день она перешла через Лис и встала лагерем в Ландегхеме, неподалеку от Гента. «Так прошло несколько дней, – пишет Людовик XIV в своих Мемуарах, – и это создало впечатление, что я хочу двинуться на Гент или на какой-нибудь голландский город, или на те, что остались позади меня». 27 мая генерал-лейтенант Рошфор получил приказ перейти через канал Бругге вместе с шестью тысячами человек, в составе которых были также мушкетеры и драгуны, и разбить лагерь у Дендермонда. Чтобы еще более усилить беспокойство, король в начале июня остановился под стенами Брюсселя. 4 июня он послал г-на де Лоржа с мушкетерами на осаду Маастрихта.

Это должна была быть первая крупная осада с начала правления Людовика XIV. Король настолько ясно осознавал это, что приказал Кольберу прислать к нему художника, «ибо, – отметил он, – я думаю, он увидит здесь много великолепного».

Старый укрепленный город на Маасе, который д’Артаньян хорошо знал, потому что был там во время экспедиции несколько лет назад, располагался на стратегически исключительно важном пересечении дорог на расстоянии пяти лье от Льежа и шести лье от Ахена. Город принадлежал льежскому епископству, которое входило во владения курфюрста Кельнского, однако голландцы обосновались там и сильно укрепили город.

Укрепления – древние стены, снабженные множеством сторожевых башен, – со стороны долины прикрывались тремя рядами бастионов, угловых укреплений и кронверков, каждый из которых представлял собой небольшой, выдвинутый вперед и хорошо обороняемый ансамбль с маленьким гарнизоном. Наконец, как обычно, позади гласиса шла объездная дорога, подле которой пролегала крытая траншея. На некотором расстоянии от города на холме со стороны Льежа возвышалась крепость С в. Петра, мощный бастион с казематами и контрэскарпом, являвшийся частью общей оборонительной системы.

Маастрихт был осажден по левому берегу Мааса королевской армией, а по другому берегу – семитысячным отрядом из корпуса Тюренна. Таким образом, у подножия голландского города была сосредоточена большая часть французских войск, первые победы которых уже заставляли дрожать Европу: 26 тысяч пехотинцев, 19 тысяч кавалеристов и 58 пушек, огромный запас продовольствия и боеприпасов, позволявший продержаться шесть недель без подвоза провианта.

В лагере противника ситуация была прямо противоположная, ибо там ничего заранее не предусмотрели. Город никак не ожидал появления под своими стенами такой массы войск. Гарнизон, если не считать городскую милицию весьма среднего уровня подготовки, насчитывал не более пяти тысяч пеших солдат и одну тысячу кавалеристов. Однако городом управлял заклятый враг Людовика XIV. Речь идет о г-не Фарио, бароне де Манде, офицере французского происхождения, испытанном в многочисленных осадах и особенно в битве при Валансьенне в 1656 году, где он немало способствовал разгрому Тюренна и Лаферте.

Отряды саперов перебросили с обеих сторон реки понтонные мосты для обеспечения соединения французских корпусов. Разъединенные до сих пор отряды мушкетеров оказались таким образом вновь вместе под командованием своего начальника. И сразу же отряды землекопов и солдат, вооруженных лопатами и кирками, принялись за тяжелые работы, которые всегда предшествуют осаде. При Маастрихте была применена новая тактика, так называемые «параллельные траншеи», уже использовавшиеся турками и принятые на вооружение Вобаном. Сначала с нужной стороны рыли траншею подальше от городских укреплений, чтобы первое время быть вне досягаемости для выстрелов противника. Затем строили первую линию траншей, параллельную городским укреплениям, после чего при помощи зигзагообразных ходов сообщения рыли вторую и третью линии, параллельные первой и все более приближающиеся к городу. Таким образом можно было безопасно подойти на расстояние нескольких шагов к укреплениям противника на самом гласисе.

Итак, атака на город производилась с трех сторон. Первая – справа от Мааса в направлении городского района Вик, вторая – слева, со стороны Брюссельских ворот, и, наконец, третья направлялась на Тонгрские ворота.

Эти ворота, основной объект французской атаки, давали прямой доступ в город, однако были хорошо защищены угловыми укреплениями, между которыми располагались равелин и гласис.

Утром 18 июня начался яростный артиллерийский обстрел, одну за другой уничтожавший батареи противника. На город обрушился адский огонь. В течение 36 часов грохот взрывов и залпов, производимых с французской стороны 26 батареями, раздирал воздух. Затем была захвачена крепость С в. Петра, расположенная между Маасом и рекой Яар. Пушки крепости сразу же были повернуты против города. Захват этого стратегического пункта стал решающим для развития сражения, поскольку крепость была расположена выше города. Наблюдая за передвижениями осажденных, французские артиллеристы быстро заставили замолчать огневые точки де Фарио.

Главнокомандующие, поочередно руководившие боевыми действиями, сменялись каждый день. Случилось так, что на День св. Иоанна, то есть день, на который планировался штурм, генерал-лейтенантом стал англичанин Джеймс Скотт, герцог Монмут, побочный сын английского короля. Дело в том, что во французскую армию был включен небольшой отряд английских войск, отряд, впрочем, весьма символический, поскольку он насчитывал всего два десятка «джентльменов», среди которых был Джон Черчилль, будущий герцог Мальборо, и эскорт из тридцати «телохранителей». Д’Артаньян, который, согласно диспозиции, был особо приставлен к личной охране короля, как генерал-майор подчинялся Монмуту.

На следующий день около 10 часов 18 батарей, стоявших на горе С в. Петра, осветили небо своим огнем, в то время как в долине бесшумно сосредоточивались королевские войска. Атакой слева должен был командовать Месье, герцог Орлеанский, вместе с генерал-майором г-ном де Монталем. Оставалось лишь произвести отвлекающий маневр силами «черных» мушкетеров и полка дофина. Основная атака на Тонгрские ворота, где находился сам Людовик XIV в сопровождении д’Артаньяна, должна была осуществиться совместными силами войск короны, королевского полка под командованием бригадира от инфантерии г-на де Монброна, корпуса из 300 гренадеров, 100 мушкетеров первой роты и некоторого числа отрядов из второй. «Все вертелось вокруг г-на д’Артаньяна, нашего столь известного и ценимого всеми командующего», – рассказывает в своих Мемуарах граф Каррэ д’Алиньи.

Внезапно по приказу командиров солдаты рванулись вперед и под бой барабанов, с поднятыми знаменами через ходы и окопы бросились на штурм равелина. В адском грохоте сражались за каждый клочок земли. Солдатам никогда еще не приходилось слышать столь большого числа взрывов. За несколько минут взорвались две большие мины и шесть тысяч гранат. Голландцы сопротивлялись, бросая фугасы, горящую смолу и стреляя из мушкетов. Однако им пришлось отступить перед неистовством атаки. Отдельной задачей мушкетеров первой роты был штурм равелина, в то время как мушкетеры второй роты должны были пройти между равелином и угловым укреплением. Это было одно из самых блестящих сражений. Кто под градом пуль дерзко водрузил на парапет знамя с цветами лилий? Д’Артаньян? Черчилль? Это неизвестно. Однако менее чем через полчаса французы захватили равелин и небольшой «сарай» справа от него. Но потери были велики: семь или восемь офицеров убиты, многие ранены, среди них – г-н де Мопертюи; в этом бою сложили головы в общей сложности около сотни солдат. «Я был счастлив, что не ранен, – рассказывает д’Алиньи, – не был ранен и д’Артаньян, хотя мы вовсе себя не щадили, (чем) король был весьма доволен». Противник, со своей стороны, потерял около 400 человек убитыми и пленными; был убит их подполковник.

Монмут имел приказ только удерживать крытую траншею вокруг равелина. Тем не менее он решил воспользоваться преимуществом и захватить укрепление и траншею. Саперы с помощью солдат и мушкетеров снова стали откатывать тележки с землей, укладывать фашины, устанавливать перекрытия. Затем неистовых, взмокших от пота мушкетеров сменила французская гвардия, а те отошли под прикрытием ночи, чтобы получить заслуженный отдых.

Утром 25 июня над долиной поднялось сияющее солнце и разогнало тучи дыма, плывшие над извилистыми излучинами Мааса. Посреди темнеющих силуэтов палаток д’Артаньян созерцал в сиянии нарождающегося утра купола и колокольни осажденного города, не зная, что всего несколько часов отделяют его от смерти. Его мечтания прервал подошедший Монмут, одетый в сверкающую кирасу.

– Сударь, – сказал он, – следует послать офицера к господину де Монталю, чтобы узнать, как там обстоят дела.

– Мой принц, – сразу же ответил д’Артаньян, – нужно послать д’Алиньи. Он – друг господина де Монталя.

Так и сделали. Д’Алиньи отправился на левый фланг, где дела обстояли не так хорошо. Там уже погибли 200 или 300 человек. Бедный Монталь признался, что хотел сделать больше, чем приказано, и вместо отвлекающей атаки произвести настоящую. Не имея достаточной поддержки, он был жестоко отброшен.

К 8 часам, вернувшись к своим, д’Алиньи стал свидетелем небольшой стычки между упрямым Монброном и раздраженным д’Артаньяном. Первый настаивал, что следует, не откладывая, соорудить вдоль равелина деревянный барьер и укрепить его землей до новой атаки неприятеля. Он утверждал, что г-н де Лафейяд, который должен был в этот вечер сменить герцога Монмута, обязательно прикажет это сделать.

«Г-н д’Артаньян, разбиравшийся в этом лучше его, – пишет д’Алиньи, – ответил: – Мы захватили равелин и контрэскарп. Господин де Фейяд поступит сегодня вечером так, как сочтет нужным, а мы ограничимся тем, что выпьем за здоровье короля. – Мой принц, – сказал он Монмуту, – нам не следует всем обедать одновременно, чтобы каждый офицер из траншеи мог поднять тост за здоровье короля».

Монброн вновь начал говорить о барьере, который следует безотлагательно построить.

– Господин де Лафейяд, – повторил вышедший из себя д’Артаньян, сделает то, что сочтет нужным, когда примет командование. Если же сейчас послать людей, то их увидит неприятель. Вы рискуете тем, что множество народу погибнет ни за что. Кроме того, подобные приготовления при свете дня могут внушить осажденным желание совершить еще одну вылазку, которая будет нам дорого стоить.

Однако Монброн упорствовал:

– То, что можно сделать сегодня, не следует откладывать на завтра.

Взбешенный таким упорством д’Артаньян, которого теперь трясло от злости при малейшей попытке перечить ему, вспылил, дал волю своему гневу и наконец уступил:

– Пожалуйста! Пусть так! Составляйте отряд, но еще раз вам говорю: боюсь, вы намеренно втягиваете нас в гиблое дело.

Спустя 3 часа палисад был действительно воздвигнут, но на все еще удерживаемом голландцами равелине разгорелся яростный бой.

Генерал-майор вместе со своими мушкетерами оставался в арьергарде, не желая вмешиваться в эти действия, которые считал бесполезными. В абсолютном спокойствии он пообедал вместе со своими офицерами. «В конце нашего обеда, – рассказывает далее д’Алиньи, – г-н д’Артаньян, который постоянно присматривался к происходящему, сказал нам: – Смотрите, на том равелине огонь; следовало бы отбить равелин, пока противник там не закрепился».

Этот взрыв стал сигналом к контрнаступлению голландцев. Фарио со шпагой в руке, ведя за собой несколько сот человек, опрокинул французскую гвардию, которая смогла удержаться лишь на краю укрепления. Продолжая начатый штурм, осажденные предприняли массированную вылазку со стороны реки Яар. После нескольких удачно проведенных атак почти все достижения предыдущего дня были сведены на нет. Гг. де Лафейяд и де Монброн находились неподалеку. В отсутствие герцога Монмута, который, как и д’Артаньян, утром удалился, они сразу же отдали приказ французским гвардейцам отбросить нападающих. Однако было очевидно, что уставшие солдаты уже не в силах вновь захватить потерянные укрепления. Чувствовалась острая необходимость в подкреплении. Такого мнения придерживался и Монмут, явившийся в этот момент.

Капитан мушкетеров не был в это воскресенье 25 июля «дежурным» и рассчитывал отдохнуть от утомления после трудов предыдущего дня. Однако узнав о стремительном отступлении гвардии, он оставил своих сотрапезников и сразу же отправился в штаб г-на Монмута. Именно тогда он принял решение, стоившее ему жизни. Увидев, в какой растерянности пребывают другие командующие – Монмут, Лафейяд и более всех Монброн, в большой степени сам виноватый в неудаче, – он, по словам англичанина лорда Алингтона, «повел себя с редкостной бравадой»: без королевского или чьего-либо еще приказа, несмотря на то, что ничто не обязывало его возобновлять бой, он послал вестового в базовый лагерь мушкетеров, чтобы собрать все имеющиеся подкрепления. После этого он попросил поручить г-ну д’Алиньи командование 30 мушкетерами и 60 гренадерами.

– Атакуй равелин с той стороны, с которой мы атаковали прошлой ночью, – сказал он д’Алиньи, – ты скоро получишь известия от меня.

В то время как д’Алиньи направился к краю укрепления, д’Артаньян повел остальных своих людей к знаменитому барьеру, расположенному подле горловины равелина. Там к нему присоединился герцог Монмут со своими «телохранителями». Небольшое пространство от баррикады до равелина можно было преодолеть, только пробежав по открытой местности. Предприятие было тем более опасным, что через узкий проход на баррикаду можно было проходить только по одному. Англичанин счел, что для того, чтобы спуститься в траншеи и так добраться до штурмуемого укрепления, у них нет времени. Он хотел провести своих людей поверху.

Герб д’Артаньяна

– Через открытую местность?! И не думайте, мой принц! Это было бы глупой неосторожностью! Нас перебьют, прежде чем мы достигнем цели! – воскликнул д’Артаньян.

– Неважно, у нас нет времени, – ответил сын Карла II.

И он выхватил шпагу, торопясь броситься в проход.

Д’Артаньян остановил его жестом:

– В таком случае, я с вами!

И вот они сумасшедшим броском преодолели баррикаду, ведя за собой бежавших людей и не отводя взгляда от вражеского укрепления, которое встретило их картечным залпом.

Спустя несколько минут ожесточенного боя равелин был снова взят.

«Мушкетеры проявили чудеса исключительной храбрости, – рассказывает Пеллиссон, – ни один из них не отступил. Многие были убиты, а у оставшихся в живых после тех ударов, которые они наносили, шпаги были погнуты и залиты кровью вплоть до рукоятей».

Когда Людовик XIV лично прибыл к траншее, там подсчитывали потери: 50 офицеров убитыми или ранеными, 100 убитых гвардейцев, 300 человек ранено, из них 60 мушкетеров. Те, кто остался в живых, были охвачены горем при виде своего командира, лежавшего посреди гласиса. «Он был мертв, и его опознали по оружию». Рядом с ним на земле распростерлось вышитое серебром знамя роты.

«Его убили выстрелом в голову, – уточняет лорд Алингтон, – после чего герцог (Монмут) и я прошли рядом с тем местом, где г-н о’Брайен был ранен выстрелом в ноги. Солдаты яростно сражались, герцог дважды вел их вперед с великой храбростью (…) Некоторые из старых генералов говорят, что это была самая смелая и самая стремительная операция, которую они когда-либо видели в жизни».

Уважение мушкетеров к своему капитану оказалось столь велико, что многие из них сразу вызвались вынести его тело из-под огня противника. Четверо были убиты или ранены, после чего это удалось сделать первому квартирмейстеру роты г-ну де Сен-Леже. В награду за этот мужественный поступок король пожаловал ему целых 30 тысяч ливров.

Д’Артаньяна единодушно оплакивали при дворе, где его бесконечно уважали. Старшая Мадемуазель, все еще влюбленная в своего «маленького Лозена», «была весьма огорчена», поскольку, как она сказала, «это был человек, с которым король, вполне вероятно, мог бы как-нибудь заговорить о г-не Лозене, и он был не из тех, кто оказал бы ему плохую услугу».

Пеллиссон, некогда находившийся у него под арестом, а затем ставший льстивым историографом «Великого короля», записал 26 июня 1673 года: «Невозможно выразить, в какой степени все сожалели о нем, и в особенности король, который многократно говорил об этом с большим уважением и горестью».

Рассказывают даже, что Людовик XIV велел отслужить в своей личной часовне заупокойную службу в его память, скрыв это ото всех офицеров. 3 июля в королевском шатре опять вспоминали о храбром солдате. «Король, – сообщает Пеллиссон, – говорил исключительно хорошо о г-не д’Ар-таньяне и особенно восхвалял его за то, что он почти единственный человек, который сумел заставить людей любить себя, не делая для них ничего, что обязывало бы их к этому; при этом он имел в виду г-на Фуке, которого д’Артань-ян весьма строго содержал под стражей, и г-на д’Юмьера, чей пост он занимал».

Гибель д’Артаньяна заставила бравых мушкетеров проливать слезы. Не было ни одного, кто не сожалел бы горько о своем любимом капитане. «Если бы от горя умирали, то, по правде сказать, я был бы уже мертв, – пишет д’Алиньи. – Если бы не стали строить этот проклятый барьер, он был бы сейчас жив, ибо то, что было там сделано, сработало против нас, и он был убит наповал именно в тот момент, когда перелезал через этот барьер. Мало кто стал бы участвовать в столь опасном предприятии, в котором он принял участие, однако при том положении вещей, вопреки всему, что говорят придворные, будто бы это похоже на безрассудство юнца, именно великая доблесть г-на д’Артаньяна и бравых мушкетеров принесла королю Маастрихт, и Его Величество написал письмо королеве, упоминая его в следующих выражениях: – Мадам, я потерял д’Артаньяна, которому в высшей степени доверял и который годился для любой службы».

Далее д’Алиньи, говоря в своих Мемуарах о маршале д’Эстраде и о том человеке, который был в течение многих лет его командиром, добавляет: «Лучших французов трудно найти».

Друг д’Артаньяна из Лилля барон Михель-Анхель де Верден написал в его память хвалебную латинскую эпитафию. Что до поэта Джулиани де Сен-Блеза, то он сочинил в его честь несколько наивных стихов, которые, впрочем, следует признать, стоили всех надгробных речей:

После сражения, в присутствии двух кузенов д’Артаньяна, Пьера и Жозефа де Монтескью д’Артаньян, тело капитана мушкетеров было погребено в голландской земле у подножия стен Маастрихта.

Его должность, одна из наиболее значительных при дворе, сразу стала предметом соперничества честолюбцев. 30 июня неумный и тщеславный капитан легкой конницы дофина Лавальер весьма униженно молил своего друга Лувуа вмешаться с тем, чтобы обеспечить эту должность ему. «Мне так нужно, чтобы король оказал мне милость, – стенал он и предлагал взять в уплату 50 тысяч экю из приданого его жены, – ибо „у меня самого ничего нет“». Его просьба была сразу же отклонена.

Кузен д’Артаньяна бригадир королевской армии и младший лейтенант мушкетеров Жан-Луи Кастерас де Ларивьер был в числе соискателей этой должности, однако ему недостало надежных рекомендаций. Людовик XIV отвел также и его кандидатуру, поскольку год назад во время вторжения в Голландию ему не понравилось то расслабляющее влияние, которое он оказывал на окружающих. Уязвленный отказом, де Ларивьер ушел из мушкетеров и получил в качестве компенсации необычайно большое денежное вознаграждение.

В конце концов должность капитан-лейтенанта первой мушкетерской роты досталась майору лейб-гвардии шевалье де Форбену, который сумел получить за нее 50 тысяч ливров ренты, «но, поскольку он многократно обкрадывал собственную роту, случилось так, что его уже не любили так, как любили его предшественника».

Жозеф д’Артаньян долго выжидал, прежде чем сообщить Полю де Кастельмору о гибели его брата 11 июля он отправил ему из лагеря при Ниссе, куда мушкетеры отошли после своих славных подвигов при Маастрихте, следующую записку: «Я не хотел быть в числе первых, кто принес Вам жестокое известие, которое Вы теперь уже получили, но уверяю Вас, что в мире нет человека, который переживал бы это несчастье сильнее меня. Дело не в том, что я возлагал на него надежды в связи со своим продвижением по службе, а в том, что, потеряв его, я потерял отца. Я думаю, что даже Ваше горе не будет столь велико, как мое. Следует сделать усилие и пережить это случившееся с нами несчастье и не допустить, чтобы случилось еще одно, если Вы слишком предадитесь скорби, ибо Ваши племянники нуждаются в Вас и во мне».

По смерти супруга г-жа д’Артаньян, считая, что пришло время потребовать вдовью часть имения, покинула свое уединенное поместье в Бургундии и поселилась в Париже на улице Сены рядом с бывшим дворцом королевы Марго в гостинице «Коронованная Маргарита». В декабре того же года советник короля и гражданский лейтенант города Парижа мессир Жан Лекамю снял печати с квартиры на Паромной улице и приступил к инвентаризации имущества покойного. Он обнаружил, что дом находится в страшном беспорядке, и это, несомненно, доказывает, что д’Артаньян не был особо аккуратен в своей частной жизни – об этом нетрудно было догадаться! Секретарь суда крупным округлым почерком написал подробный список предметов, которые он наугад извлекал из захламленных комнат. Перечисление достойно поэмы Превера: две пары сапог, печать и уздечка, кожаная перевязь, попона для лошади, два ящика с пистолетами, культовые предметы, табакерка – ага! д’Артаньян нюхал табак! – естественно, не были забыты и две большие рапиры: одна с рукоятью из матового золота с латунным лезвием, другая – из потемневшего железа. Любители древностей и исторических курьезов явно будут разочарованы: из всего этого ничего не сохранилось.

В сундуках и коробах вместе с безделушками лежали оружие и одежда всех видов. Были найдены официальные бумаги, подписанные королем и его министрами и датированные временем процесса над Фуке. Стоило ли разгребать еще не остывшую золу? Может быть, покойному были известны какие-нибудь государственные тайны? Осторожный по натуре и наученный опытом своей профессии почтенный мес-сир Лекамю поспешил сообщить об этом своему начальнику г-ну Кольберу.

«Сняв печати, наложенные на имущество г-на д’Артаньяна после его смерти, – написал он, – мы обнаружили несколько спрятанных пакетов и из нескольких слов на конверте поняли, что в них находятся различные указы короля, касающиеся дела г-на Фуке. Я приказал, чтобы их не раскрывали, прежде чем не узнаю от Вас, что Вы считаете правильным сделать».

Кольбер распорядился, чтобы все было разобрано. Государственные бумаги были отправлены в королевский архив. Все прочее, перечисленное в инвентарной описи, включая две кареты, гобелены и одежду покойного, было оценено в 4500 ливров. Какая нищета!

Можно держать пари, что Анна-Шарлотта пожалела о том, что покинула свое уютное имение Сент-Круа ради столь жалкого наследства. Не было ни книг, ни дорогой мебели, ни одного предмета искусства или просто ценного предмета, даже ни одной картины известного мастера из тех, что составляли богатство и очарование жилых помещений века Людовика XIV. Супруг Анны-Шарлотты ушел из жизни почти столь же бедным, каким явился в Париж около 40 лет тому назад. Более того, д’Артаньян еще оставил долги. Так что, будучи женщиной мудрой и осмотрительной, вдова неисправимого гасконца предпочла сразу же отказаться от этого «более обременительного, нежели выгодного» наследства, оставив за собой лишь «приданое, вдовью часть имения и имущество, приобретенное до вступления в брак».

19 декабря 1673 года мессир Лекамю составил акт об опекунстве над двумя детьми д’Артаньяна, которым в ту пору было 12 и 13 лет, в присутствии смотрителя гардероба Месье г-на Жана-Франсуа де Шанлеси, кузена Шарлотты, друзей семьи: г-на Жюльена-Сезара Фора, владельца Шампа, Франсуа Руайе графа де Сен-Мико и брата покойного – люпиакского кюре аббата Арно де Кастельмора. С всеобщего согласия опекуном было решено объявить Поля де Кастельмора, но, поскольку он жил уединенно в своем имении в Гаскони, был назначен опекун-надзиратель в лице кузена Кастераса де Ларивьера. 22 декабря каноник Ферран, служащий в святой капелле Венсеннского замка, принял его предложение стать действительным опекуном. В начале следующего года г-жа д’Артаньян, надев свое лучшее платье, пришла на аудиенцию в Версаль. Газета рассказывает, что Его Величество «засвидетельствовал оказанием разного рода милостей вдове и детям то удовлетворение, с которым он относился к службе покойного».

Всехристианнейшего короля печалило лишь одно: из-за разногласий со своим оплакиваемым супругом Анна-Шарлотта не сочла в свое время возможным крестить своих сыновей. Это упущение было восполнено: 3 марта и 5 апреля 1674 года молодые люди были торжественно крещены в церкви С в. Юлиана в Версале лично монсеньором Боссюэ. Крестными отцом и матерью старшего сына Луи стали Людовик XIV и королева Мария-Терезия; крестными родителями второго сына, также носившего первое имя Луи, стали Великий дофин и Мадемуазель де Монпансье. Как видим, сироты получили самых высоких покровителей. Они долгое время жили на улице Сент-Андре-дез-Ар в старых меблированных комнатах своей матери под надзором добродушного кузена Ларивьера. Что до Анны-Шарлотты, которая могла теперь не без высокомерия именовать себя «вдовой высокородного и могущественного сеньора мессира Шарля де Кастельмора, графа д’Артаньяна», то она сразу же вернулась в свою родную провинцию Брес. Там она продолжала увеличивать свое имение, прикупила за 20 тысяч экю земли Шанлеси, которые достались по наследству ее брату, и скончалась 31 декабря 1683 года.

Д’Артаньян – «высокородный и могущественный сеньор»? Явно не все были такого же мнения, в особенности же те дотошные представители интенданта Монтобана, которым было вменено в обязанность сосчитать дворянские поместья и выявить узурпаторов родовых титулов, входящих во Французский гербовник. Вызванный в следственную комиссию Поль де Кастельмор не смог предъявить ни единого реального доказательства своих претензий. И понятно почему! Скромные люпиакские купцы не оставили в своих котомках ни жалованных грамот, ни генеалогических древ! Так что 15 января 1702 года брат д’Артаньяна был приговорен управителем округа города Монтобана к выплате 2030 ливров штрафа. Отказываясь признать себя побежденным, старый губернатор Наварранса направил непосредственно королю следующее прошение:

«Государь, Поль, владелец Кастельмора, покорнейше напоминает Вашему Величеству, что имел честь служить покойному блаженной памяти королю Вашему отцу и Вашему Величеству… Его преклонный возраст и долгая служба, которую он будет нести до последнего вздоха, а также служба покойного г-на д’Артаньяна, его младшего брата, погибшего при осаде Маастрихта в 1673 году, где он командовал первой ротой мушкетеров, позволили ему взять на себя смелость просить Его Величество отменить предвзятое судебное решение, вынесенное против него г-ном интендантом Монтобана по вопросу о его благородном происхождении…»

Людовик XIV, умевший быть справедливым, согласился удовлетворить эту просьбу. Он велел интенданту Лежандру прекратить какие бы то ни было преследования и оставить в покое семью его старого и верного слуги.

Старший сын д’Артаньяна сначала был взят пажом в королевские конюшни. В течение нескольких лет он был знаменосцем, затем лейтенантом в полку французской гвардии, где служил с храбростью и отличием. Получив ранения в битве при Сен-Дени в 1678 году, а затем в битве при Валкуре в 1689 году, он оставил военную службу и после смерти дядюшки Поля обосновался в Кастельморе. Он умер в 1709 году в возрасте 49 лет. По причине слабого здоровья он так и не женился.

Младший сын, по словам маркиза де Сурша, «юноша весьма хорошего сложения», стал младшим лейтенантом гвардии, компаньоном Монсеньора дофина, полковником в одном из кавалерийских полков и кавалером ордена С в. Людовика. Весной 1707 года он, уже седеющий сорокалетний мужчина, женился на честной буржуазке Марии-Анне, старшей дочери покойного Жана-Батиста Амэ, торговца винами и королевского советника в президиальном суде Реймса. Став после смерти брата графом д’Артаньян, он прожил остаток своих дней в Бургундии на милой его сердцу земле Сент-Круа, которую унаследовал от матери.

У него было два сына: Луи-Габриэль и Луи-Жан-Батист, опекуном которых стал губернатор Арраса маршал Пьер де Монтескью.

О Луи-Жане-Батисте не известно почти ничего; похоже, что он умер молодым. Напротив, послужной список его старшего брата, крещенного 23 января 1710 года в приходской церкви Сент-Круа, сохранился. Сначала он был мушкетером, потом капитаном в Николаевском драгунском полку. Он занимал пост помощника майора жандармерии в лагере Менай близ Льежа. Это было уже в правление Возлюбленного. Луи-Габриэль был блестящим офицером, отличавшимся некоторой манией величия и помпезно именовавшим себя «графом де Бац д’Артаньян, шевалье, маркизом де Кастельмор, бароном де Сент-Круа и де Люпиак, владельцем Эспа, Аверона, Мейме и других мест».

Его подчеркнуто родовитое дворянство показалось подозрительным в Бургундии, где его заставили обстоятельно объясниться на предмет происхождения этих явно фантастических титулов. В конце концов его признали «добрым дворянином» и «из прославленной семьи», поскольку «его отец, офицер полка французской гвардии, и его дед по отцу, мессир Шарль де Кастельмор, граф д’Артаньян, барон Сент-Круа, капитан-лейтенант королевских мушкетеров», имели записи в дворянской палате Бургундских штатов, где они «подавали свои голоса по поводу рассматриваемых там дел». Его герб – на красном фоне три серебряные башни на ажурном поле – был включен в гербовник бургундского дворянства.

Был ли Луи-Габриэль расточителен? Во всяком случае, его состояние вряд ли было под стать его титулам и патрицианским претензиям. Нуждаясь в деньгах, он в 1741 году продал Сент-Круа «согласно праву высшему, среднему и низшему». Эта замечательная сделка принесла ему 300 тысяч ливров, которые он неизвестно как прокутил, ибо на следующий год оказался не в состоянии заплатить за должность младшего лейтенанта жандармерии, которую получил. Вскоре после этого он оставил военную службу и задешево уступил поместье Кастельмор, колыбель своих предков, некоему советнику налогового ведомства в Монтобане. Он решительно обосновался в столице, где 12 июля 1745 года женился на очаровательной баронессе Констанции-Габриэль де Монсель де Лурэй, даме де Вильмюр. Из-за отсутствия средств последние дни своей жизни он прожил в меблированных комнатах в Париже.

У него был один сын, родившийся в 1747 году и крещенный в церкви С в. Евстахия. Его звали Луи-Константен де Бац, граф де Кастельмор, и он стал помощником майора в иностранных королевских войсках. В армии его ценили как хорошего подчиненного, весьма любившего свое дело, но полного «живых страстей». Он стал последним отпрыском мужского пола в роду д’Артаньянов, но уже не носил имени своего прадеда.

Наступила Революция. В эту бурную эпоху история младшего сына из гасконского рода, приехавшего в Париж без гроша за душой и ставшего благодаря своей доблести в один ряд с первыми дворянами королевства, была забыта. Даже поддельные Мемуары г-на Гасьена Куртиля де Сандра, пользовавшиеся большим успехом в первой половине века, оставались никому не нужными под слоем пыли в библиотеках, ожидая появления искусного сочинителя захватывающих романов Александра Дюма, который одним росчерком пера сумел поднять историю этого скромного и прекрасного героя на высоту национальной эпопеи.

«Хороним славу вместе с д’Артаньяном», – написал поэт Сен-Блез в героическом ключе о «доблести французов». Он не мог предвидеть, что менее чем через два столетия другая слава – на этот раз чисто литературная – вырвет д’Артаньяна из могилы и ненароком подарит ему бессмертие.

Жан-Кристиан Птифис