«Упанишады» наполнили душу, как чашу, теплом.
Устремление более поздних годов родилось в миге чтения, наполняя всю душу, как чашу; теплом отразились два глаза – Стоящего над душой: –
– устремленье годов родилось «мигом» чтения; бросило блески лучей –
– в непросветные дали былого; –
– бросило блески лучей в непросветные дали грядущего; –
– там проблистала Высокая Гита светлейшими текстами.
– и бросило блески лучей в сверх-сознанье –
– и –
– бросило блески лучей в мои бездны, откуда грозился Гонитель –
– «Упанишады», светлейшие тексты.
– В моем бессознании сетью сознания подняли: –
– том Шопенгауэра я развернул; и –
– отдался ему!
Все сказали бы: –
– Шопенгауэром начертались мои философские вкусы –
– о, нет! –
– устремление более поздних годов начерталось Ведантою: Упанишадами; и
– Шопенгауэр был зеркалом; в нем отразилась Веданта; так именно, как отразился в Веданте –
– Я, Сам!
. . . . .
Откровением пересеченных пустот прозвучал Шопенгауэр: рассказом о воле –
– о – «Я»!
«Я» – космически мучилось, строя падение: в
тело –
– падение тел, тяготение, шаровая планетная форма и слепость мучений в ней «Я» – подсмотрел, и –
– воочию убедился, что – так: прочитал Шопенгауэра я, как рассказ о себе.
И настигла меня бесприютность, как память о прежнем: открылись уюты пустот, отделяющих дух человеческий от телесного мира, и – близящих к родине.
Чтением Шопенгауэра сжег в себе Боклей и Смайльсов; разрушились правила трезвой морали; так я перешел за черту:
Я узнал, –
– что нет радости в перегородках внушаемых правил; я жил ощущением: после сверкнувшего мига в стенах моих комнат открылся пролом: –
– возвращаясь домой (из гимназии), я затворял двери комнаты: броситься духом в ничто –
– и восчувствовать знание той стороны…
. . . . .
Если влить струевое кипение жизни в пульс времени, самое время бежит, точно музыка; нотными знаками возникают события жизни; и гамма звучит о пространстве ином, подстилающем наше; звук жизни, построясь на гамме, стоит точно образ, запавший из родины; –
– гаммы поют, высотою Нирваны, а звуки мелодий, – Ведантою…
. . . . .
Вечером, делая вид, что готовлю уроки, порой замечал, что часами сижу, отдаваясь в ничто, и внимая полетам мелодий, звучащим мне издали; я замечал, что отдача – особого рода наука: летанья на звуках; –
– все это росло мне вопросом, как жить; и в летаньях на звуках учился я памяти: –
– «Да, это – было!»
– «Где было?»
– «Росло» –
– и росло, и росло, застилая все прочее; бросил науку; и вот педагоги отметили, что воспитанник Б. – стал лентяем; он стал –
– пессимистом, буддистом: –
– и Фет стал любимым поэтом его с этих пор.
Я, измученный жизнью, которой учили меня, прозревал; в пустоте!
Пессимизм был несознанным переходом к
богатой, клокочущей жизни, которая вскрылась во
мне очень скоро потом.