В Италии где то, но в поле пустом

(Не зрелось жилья на полмили кругом),

Меж древних развалин стояла лачужка;

С молоденькой дочкой жила в ней старушка.

С рассвета до ночи за тяжким трудом,

А все-таки голод им часто знаком.

И дочка порою душой унывала;

Терпеньем скудея, на бога роптала.

«Не плачь, не кручинься ты, солнце мое! –

Тогда утешала старушка ее; –

Не плачь, переменится доля крутая:

Придет к нам на помощь Мадона святая.

Да лик ее веру в тебе укрепит:

Смотри, как приветно с холста он глядит!»

Старушка смиренная с речью такою,

Бывало, крестилась дрожащей рукою,

И с теплою верою в сердце простом,

Она с умиленным и кротким лицом

На живопись темную взор подымала,

Что угол в лачужке без рам занимала

Но больше и больше нужда их теснит;

Дочь плачет и ропщет, старушка молчит.

С утра по руинам бродил любопытный:

Забылся, красе их дивясь, ненасытный.

Кров нужен ему от полдневных лучей:

Стучится к старушке и входит он к ней.

На лавку садился пришелец утомленный,

Но вспрянул, картиною вдруг пораженный.

«Божественный образ! чья кисть это, чья?

О, как не узнать мне! Корреджий, твоя!

И в хижине этой творенье таится,

Которым и царский дворец возгордится!

Старушка, продай мне картину свою,

Тебе за нее я сто пиастров даю».

– Синьор, я бедна, но душой не торгую;

Продать не могу я икону святую. –

«Я двести даю, согласися продать».

– Синьор, синьор! бедность грешно искушать. –

Упрямства не мог победить он в старушке:

Осталась картина в убогой лачужке.

Но вскоре потом по Италии всей

Летучая весть разнеслася о ней.

К старушке моей гость за гостем стучится,

И, дверь отворяя, старушка дивится.

За вход она малую плату берет

И с дочкой своею безбедно живет.

Так, веру и гений в едино сливая,

Равно оправдала их дева святая.