В садах Элизия, у вод счастливой Леты,

Где благоденствуют отжившие поэты,

О Душенькин поэт, прими мои стихи!

Никак в писатели попал я за грехи

И, надоев живым посланьями своими,

Несчастным мертвецам скучать решаюсь ими.

Нет нужды до того! хочу в досужный час

С тобой поговорить про русский наш Парнас,

С тобой, поэт живой, затейливый и нежный,

Всегда пленительный, хоть несколько небрежный,

Чертам заметнейшим лукавой остроты

Дающий милый вид сердечной простоты,

И часто наготу рисуя нам бесчинно,

Почти бесстыдным быть умеющий невинно.

 Не хладной шалостью, но сердцем внушена,

Веселость ясная в стихах твоих видна;

Мечты игривые тобою были петы;

В печаль влюбились мы. Новейшие поэты

Не улыбаются в творениях своих,

И на лице земли всё как-то не по них.

Ну что ж? поклон, да вон! увы, не в этом дело;

Ни жить им, ни писать еще не надоело,

И правду без затей сказать тебе пора:

Пристала к Музам их немецких Муз хандра.

Жуковский виноват: он первый между нами

Вошел в содружество с германскими певцами

И стал передавать, забывши божий страх,

Жизпехуленья их в пленительных стихах.

Прости ему Господь! – Но что же! все мараки

Ударились потом в задумчивые враки,

У всех унынием оделося чело,

Душа увянула и сердце отцвело.

Как терпит публика безумие такое? –

Ты спросишь. Публике наскучило простое,

Мудреное теперь любезно для нее:

У века дряхлого испортилось чутье.

 Ты в лучшем веке жил. Не столько просвещенный,

Являл он бодрый ум и вкус неразвращенный,

Венцы свои дарил, без вычур толковит,

Он только истинным любимцам Аонид.

Но нет явления без творческой причины:

Сей благодатый век был век Екатерины!

Она любила Муз, и ты ли позабыл,

Кто Душеньку твою всех прежде оценил?¹

Я думаю в садах, где свет бессмертья блещет,

Поныне тень твоя от радости трепещет,

Воспоминая день, сей день, когда певца,

Еще за милый труд не ждавшего венца,

Она, друзья ее, достойно наградили

Я скромного его так лестно изумили

Страницы Душеньки читая наизусть.

Сердца завистников стеснила злая грусть

И на другой же день расспросы о поэте

И похвалы ему жужжали в модном свете.

 Кто вкуса божеством теперь служил бы нам?

Кто в наши времена, и прозе и стихам

Провозглашая суд разборчивый и правой,

Заведывать бы мог Парнасскою управой?

О, добрый наш народ имеет для того

Особенных судей, которые его

В листах условленных и в цену приведенных

Снабжают мнением о книгах современных!

Дарует между нас и славу и позор

Торговой логики смышленный приговор.

О наших судиях не смею молвить слова,

Но слушай, как честят они один другого:

Товарищ каждого глупец, невежда, враль;

Поверить надо им, хотя поверить жаль.

 Как быть писателю? в пустыне благодатной,

Забывши модный свет, забывши свет печатной,

Как ты, философ мой, таиться без греха,²

Избрать в советники кота и петуха,

И, в тишине трудясь для собственного чувства,

В искусстве находить возмездие искусства!

 Так, веку вопреки, в сей самый век у нас,

Сладкопоющих лир порою слышен глас,

Благоуханный дым от жертвы бескорыстной!

Так нежный Батюшков, Жуковский живописной,

Неподражаемый, и целую орду

Злых подражателей родивший на беду,

Так Пушкин молодой, сей ветреник блестящий,

Всё под пером своим шутя животворящий

(Тебе, я думаю, знаком довольно он:

Недавно от него товарищ твой Назон

Посланье получил³) любимцы вдохновенья

Не могут победить сердечного влеченья

И между нас поют, как некогда Орфей

Между мохнатых пел, по вере старых дней.

Бессмертие в веках им будет воздаяньем!

 А я, владеющий убогим дарованьем,

Но рвением горя полезным быть и им,

Я правды красоту даю стихам моим,

Желаю доказать людских сует ничтожность

И хладной мудрости высокую возможность,

Что мыслю, то пишу. Когда-то веселей

Я славил на заре своих цветущих дней

Законы сладкие любви и наслажденья:

Другие времена, другие вдохновенья;

Теперь важней мой ум, зрелее мысль моя.

Опять, когда умру, повеселею я;

Тогда беспечных Муз беспечного питомца,

Прими, философ мой, как старого знакомца.