О, если все ж, любимый мой,

я после всех страданий

в груди для жалоб сохраню

последнее дыханье,

и в еле тлеющей золе

моих надежд умерших

воскреснет, чудом уцелев,

хоть веточка надежды,

и жизни слабый ветерок

вдруг на меня повеет,

и склонишь ты ко мне свой слух

на краткое мгновенье,

и, спрятав ножницы свои,

безжалостная Парка

еще на миг мне жизнь продлит

бессмысленным подарком, —

к моей печали прикоснись, —

в моих словах ей тесно;

как лебедь, покидаю жизнь

я с лебединой песней.

Уж вечная подходит Ночь,

услышь меня ты прежде,

чем Ночь замкнет своим ключом

мне трепетные вежды;

обнимемся в последний раз:

пусть нежность нас задушит

в своей петле и, слив тела,

сольет навечно души.

Пусть отзовется голос твой,

дрожа тоской прощальной,

но пусть невысказанных слов

не оборвет рыданье.

Ты к моему лицу свое

мне приложи печатью

и холод щек моих омой

потоком слез горячих,

и, смешивая слезы, мы

ни от кого не скроем,

что в двух сердцах рождает их

одно и то же горе.

Соединенье наших рук

и сомкнутость ладоней

пусть скажут то, о чем язык,

увы, сказать не волен.

Хоть в час прощания, молю,

всецело мне доверься

и дай мне вексель губ твоих

и дарственную сердца,

чтоб, к водам Стикса подойдя,

могла твоим оболом

я заплатить за перевоз

угрюмому Харону.

Мою любовь, молю, прими:

она в тоске предсмертной

из хладной вырвется груди

с последним стуком сердца;

пусть перейдет к тебе ее

животворящий пламень,

в надежду превращая боль,

как хаос — в мирозданье.

Ты дай ей сладостный приют

в обители сердечной

и пребывай моей любви

хранителем навечно.

Прощай, любовь моя, прощай

и скорбь мою прости мне:

уходит милый от меня, —

я ухожу из жизни.