Сестрица Марика,

на праздники нас

никто не заставит

отправиться в класс.

Ты юбку с жилеткой

наденешь цветной

и сетку приладишь

под гребень резной.

Я в новой сорочке

играть побегу

и в куртке, которую

так берегу,

да бабкин подарок

пасхальный возьму —

берет, и к берету

прилажу тесьму,

святую тесёмку,

алее всех роз, —

её мне сосед

с богомолья привёз.

Мы к мессе с тобою

поспеем с утра,

даст денежку тётя —

жена глинчара.

Мы купим на полдник

(но только молчок!)

турецких бобов

и люпина кулёк,

а под вечер в сквере

мы станем играть,

я — в тореадора,

ты — в дочки и мать

с сестрой Мадаленой,

с Хуаной сестрой,

с кузиной Марикой

и Лолой кривой,

а вынесет мать

кастаньеты на двор,

ты будешь до ночи

плясать для сестёр.

Малышка Андреа

под бубен споёт:

«Не верю я, мама,

в траву-приворот!..»

А я из бумаги

ливрею скрою

и тутовым соком

её побагрю,

и шапку с зубцами,

а к ней на бока —

два чёрных пера

из хвоста петушка,

которого мы

перед самым постом

в саду апельсинами

насмерть забьём.

Потом на тростинку

я флаг нанижу,

две белые кисти

к нему привяжу,

из кожи я вырежу

морду коня

и к палке прилажу

узду из ремня,

помчусь на дыбках,

а за мной полетят

на площадь соседнюю

тридцать ребят,

скрестим камышинки

мы в честном бою,

и, может, Барболу

я встречу мою,

дочь пекаря — ту,

что живёт за углом,

она мне пирожные

носит тайком —

пирожные с кремом,

не сыщешь вкусней,

блудить[290] за дверями

мне нравится с ней.