Прилив морской восходит по ручью,

который, встречи алча, торопливо

с утёса отчего спешит, кипящий,

не только испивая соль прилива

5 но в ней и смерть свою, —

хрустальной бабочкой бескрылой он,

лишь пеной окрылён,

стремится на Тефиды* блеск манящий.

Круша песка валы,

10 кентавром многопенным Океан

(одновременно море и поток),

в день дважды попирающий песок,

склон одолеть не в силах, сколь ни рьян,

а пресный спад, ниспадший со скалы,

15 испытывая запоздалый стыд,

как будто вспять спешит.

Не так ли самый резвый из бычков,

с чуть явным полумесяцем рогов

на нежном юном лбу,

20 не выстоит неравную борьбу

с быком, чей рог — угроза ураганам:

на то же пораженье он обрёк

ручей, бушуя в гневе неустанном, —

Отец всех вод в венце зелёной пены

25 и водорослей белых, — так поток

сколь дыбится, столь пятится, смиренный.

На берегу, чей зыбкий окаём —

оправа столь громадного зерцала,

Заря скитальца и гостей застала, —

30 те переплыли устье прошлым днём,

поспев на пир в ковчеге под шатром

из веток краснотала.

Феб камни осветил на мелком дне,

когда возник скрип вёсел в стороне:

35 там в лодке горбились два рыбака,

чья под воду ушла в узлах пенька.[128]

Так соловьёв не услаждало пенье

зелёный дуб, ладьёю ставший днесь,

дабы восход Авроры превознесть,

40 как рыбака напев, в тоске немалый,

сковавший волны и смягчивший скалы.

Напев столь жалостный понудил рать

лишь знаками немотными взывать

к толпе, что, схожий дуб обременяя,

45 им встреч из бухты выплыла, пиная

хрустальную стопами вёсел гладь,

два берега связуя лоскутом

незримой ленты — подвижным мостом.[129]

Усердный сей челнок,

50 с ватагою торопкой

вслед за собой чёлн певуна повлёк,

чей невод в две дуги на воду лёг

свинцом тяжёлым и легчайшей пробкой.

Взойдя на судно большее гурьбой,

55 сие рыбачье братство

шлёт грубоватый свой

привет, нехитрое своё приятство

(их бури хрипло школили тому)

скитальцу, что облюбовал корму

60 ладьи певучей, пусть и небольшой.

Та, убеляя гребни волн, летит,

а эта, малая, плывёт степенно

по глади бухты, чья седая пена,

лаская тёмный брызгами бушприт,

65 как будто горло облекла живое

императрицы перуанской Койи[130]

огорлиями жемчугов бессчётных,

добытых Югом в глуби вод дремотных.

Не больше Солнце высушило слёз

70 на раноутренних фиалках чёрных,

чем намотал жемчужин лодки нос,

столь взор пленяющих, сколь иллюзорных.

Им поклонился гость, и рыбаки

забросили не те большие сети,

75 что, скрадывая много моря, мало

воды удерживают, а — ставки,[131]

нехитрые переплетенья эти,

на лабиринт подводного Дедала*

похожие (не из земли — из льна):

80 при множестве проёмов всё ж стена.

Рыбачьим чаяньям благоволит

лиман своею живностью подводной:

не станет устрице плотоугодной

укрытьем тесный щит,[132]

85 что яства, вкус дразнящие, таит, —

наследье чувственности первородной

той дочери, спокон веков младой,[133]

дитя пучины той,

кого в хрустальной пене

90 жемчужница качала при рожденье.

В пеньковый тюль[134] рядится камбала;

а вёрткого угря, сколь ни была

отменно скользкой кожа, —

на избавленье из сетей надёжа —

95 от пагубной канвы[135] не сберегла.

Тончайшую обременяют сеть,

притом и малой нити не порвав,

лосось, царей изысканная снедь

(коль сам — не царь среди Нептуна трав),

100 и озорной судак, бесценный лов,

в былом — услада консульских столов.

А с ними и другие,

те в скромной чешуе, а те нагие, —

вся живность этих вод, —

105 в узилище наплававшись пеньковом,[136]

нагромоздилась на чёлне дубовом,

что не спеша плывёт

к приюту благостному у ракиты,

чьи не из грубых лоз, —

110 из тростниковых стеблей стены свиты,

а кровлею — рогоз.

И пилигрим, печалью угнетён,

под вёсел мерный плеск, приняв за лиру

ковчег певучий, обратил к Зефиру

115 свой соразмерный стон:

«Когда не ветра слог —

моей недоли слёзные стенанья,

что льются, сердце раня,

то это — стоны крови, кровь души;

120 ты их в своей тиши

храни, о море, ставшее в свой срок

опекой мне, сколь ни ярился Рок.

Ты, море, сберегло

меня верховной властью от невзгоды,

125 с тобой пребудут годы,

которые спасла доска простая,

и плыл я, соль глотая,

а рядом Смерть-галерник, чьё весло —

коса — грозило мне снести чело.

130 Где б ни был — на чужбине

иль обретаясь вновь в родном краю, —

тебе я жизнь свою

отдам, коли её не пресекла

та, что меня на бегство обрекла

135 из плена, дабы цепи я поныне

влёк по пескам, — добро, что не в пучине.

Мой дерзкий ум в Зенит

легко вознёсся, перьями сверкая;

и пусть, молвы алкая,

140 упав, тебя он не нарёк собой,[137] —

но перья, что листвой

опали, как их время ни казнит,

архив небес прозрачных сохранит.

Пять лет провинность эта

145 штурвал сменяла в бегстве ненадёжный

на посох мой дорожный,

жестокое вменяя испытанье

моей несмелой длани —

отсечь крыла греховного обета,

150 будь то в краю Заката иль Рассвета.

Врагиня дорогая,

коль смерть моя тебя не укорит,

пусть запоздалый стыд

обронит краткий вздох мне в утешенье,

155 и на одно мгновенье

пусть даже, проблеснув, слеза скупая

и высохнет, щеки не увлажняя.

Крушенье ли второе

прервёт иль смертной стали остриё

160 скитание моё, —

не мелководье и не горсть земли

меня бы погребли, —

пусть урной Море станет голубое,

а толща Гор — надгробною плитою.

165 Таким пусть возместит

Любовь безмерным склепом мой исход;

в тиши алмазных вод

мои истают кости, и под спуд,

не раздавив, возьмут

170 мой прах вершины гор, коли хранит

волна — молчанье и, как пух, — гранит».

Не глухо море (толкам веры нет):

оно не любит бурей устрашённым

ответствовать или ревёт в ответ,

175 но зыблет множество ушей при штиле,

оратая напевным внемля стонам,

посеянным на ниве,[138] чью всхолмили

поверхность волны, лёгкие чуть свет.

Безмолвной море губкою впитало

180 слезливое сие благодаренье,

из коих благозвучных стоп[139] немало

в своём ревнивом рвенье,

в два росчерка незримого пера,[140]

списал крылатый Нот;

185 а нимфа Эхо*, обратившись в грот,

с украдкой любопытного вора

последний нежный слог, сколь ни был тёмен,

похитила, когда открылся, скромен,

вид хижин в отдаленье.

190 В лагуне островок лежит зелёный,

почти от берега не отделённый,

сравнимый с черепахою ленивой,

у самой суши плавая, не смог

ни разу он поцеловать песок,

195 обласканный волной неторопливой.

Сколь сей в приливы панцирь ни понижен,[141]

на взгорке место есть для бедных хижин,

где скудость обретается святая,

садовницу Помону* почитая.

200 Две хижины — простые с виду клети —

из ветхого сложили матерьяла,

и та, что больше, колыбелью стала

двум братьям кровным, а в другой повети,[142]

помимо дел вседневных, чинят сети.

205 При хижинах скитальца тешит взгляд

просторное подворье, чей уклад

равно далёк от помпы и нужды.

На сходне их встречает у воды

седой отец, сынам и гостю рад, —

210 чем не второй Нерей*! —

не тем, что среди скал его обитель

и он морского братства предводитель,

а что отец шести прелестных фей,

прекрасных несравненно, —

215 морские звёзды, млечных высей пена.

Поклон отвесив гостю, кличет он

(раздвинув кличем тростников заслон)

трёх дочерей цветущих,

для рыб обманы из тесьмы[143] плетущих.

220 Трёх остальных являет сад, их лики —

для лилий снег, румяна для гвоздики.

Так в парке, где искусный слажен грот,

дождь из жемчужных капелек зеваку

обдаст внезапно по чьему-то знаку

225 (коль сам фонтанщик ключ не повернёт) —

не грот — а Водочерпия сосуд:[144]

он плещет, а простак стопою грубой

куда ни ступит — водомёт сугубый,

и там, где с виду сушь, — вода и тут.

230 Смутили гостя взгляд

на зов отца явившиеся шумно

жемчужины[145] (не влажны, но слепят), —

те, что накинули на тростники,

чьи Нот узлы на стеблях нежить рад,

235 свои узлы тугие из пеньки,[146] —

и три другие, чьи в саду Вертумна*

ухоженном кривые лезвия

спасали сад от цепкого репья.

Учтивого скитальца восхитил

240 свет Солнца, что вместился в шесть светил,[147]

и он их пылким одарил приветом

и, усладясь стыдливым их ответом,

он принял старца мудрого совет —

отведать (пусть бы длился сей обед

245 до ужина большого)

обилье рыб, вкуснее коих нет,

не купленных — из своего улова.

День странника младого

чредой заминок скрытых удлинив,

250 старик, под изумрудной сенью ив,

являет гостю пар лебяжьих диво,

они, заслышав старца, торопливо

плывут к нему (равно

домашних кур влечёт к себе зерно).

255 На камышинах, чистых и сухих,

они выводят лебедят своих;

когда она в осоке стоном нежным

оповещает о своей беде,

супруг — свой выводок влечёт к воде,

260 что Спея*, что Несея*,

чья кожа снега белого белее,

завидуют их перьям белоснежным.

Зрит на власах зелёных Гелиады*

пришелец то, что сплёл из лозняка

265 старик, когда был юн, — род клобука

(хотя и груб, а всё ж ласкает взгляды).

Вскарабкавшись легко на гладкий ствол,

сумев на ветках верхних умоститься,

он гнёзда зыбкие умело сплёл,

270 где гулит хрипло, по любви томится

богини кипрской птица.[148]

На мачтах, чей скромнее рост, тесна

корзина[149] — с гроздью лёгких гнёзд она

ни видом, ни искусством не сравнится.

275 Вблизи пленил его не меньше взгорок,

чьи лаврами обрамлены края,

где чуткая, из потаённых норок,

предстала взору прыткая семья

крольчат (им ветер — верная охрана),[150]

280 они в цветах резвятся, сколь ни рано,

но, как ни донимает их тревога,

свинцового не упредят ожога.

Дуплистый ясень ветхий, чей продлён

век милостивой щедростью времён,

285 дабы унизить пробковое древо

живучестью и пустотою чрева,

над скромным долом пышно вознесён,

се — крепость для царицы, но иной,

что вьётся без меча и без короны,

290 подобьем Амазонки* и Дидоны*,

звенящей ратью правя, — неземной

республикой, чьи крепкие валы

из лёгкой пробки; в этом Карфагене[151]

дом тускло золотеющей пчелы,

295 сок пьющей ветров чистых в упоенье,

сбирающей немых созвездий мёд,

душистую испарину высот;

дуплистый ствол кривой — её посад,

жилища — лёгкой пробки ячеи,

300 куда, обшарив островок, спешат

плебейские рои.

Потом пришли на берег, где проливу

не робкий мыс дерзит — крутой утёс,

на чьих мерцают скосах звёзды коз,

305 подобных в небе диву

десятому:[152] его главу венчают

цветы, бока сиянье излучают.

«Те, — старец благостный отверз уста, —

утёс облюбовавшие, и эти

310 (лишь четырёх недостаёт до ста,

их волны стерегут и ветра плети)

пасутся вольно, жадные их зевы

отнюдь не посягают на посевы».

Влеком островитянином седым,

315 с почтеньем отрок следовал за сим

владельцем многих малых дел, но стала

преградой дерзкой их стопам сосна:

своей стопой корявою она

ручья хрусталь текучий попирала.

320 Ручей, как змей придавленный, не яд

в испуге исторгал, а блёсткий град

жемчужин, источающих прохладу,

сперва виясь, свой ток затем спрямив,

цветы он ими кроет, похотлив,

325 дарёные Зефиром вешним саду,

чьи облачает он стволы в свою

сребрящуюся влажно чешую.

Шесть тополей, на чьих стволах вьюнки

(не шесть ли тирсов греческого бога,[153]

330 на свет двураз рождённого двурога,

чьи под гроздями прячутся рожки?), —

вточь юноши, которые сплотили

в дни Бахуса* весёлый хоровод, —

они венчают дол, где в изобилье

335 просыпал Май на землю хлопья лилий,

сколь тополиных крон ни тесен свод.

Здесь шесть сестёр, что красотой равны,

поставили, обидев без причины

скупым пространством щедрый дар Весны,

340 столы из невесомой древесины,[154]

чьей благостынею, веков спокон,

хотя был твёрдым корм,[155] но лёгким сон.

Снег, что соткали дев прелестных длани,

в домашние преображённый ткани,

345 столы уважил блеском скатертей.

Лишь сели, не блюдя обыка всуе,

искусницы на выточенной туе[156]

едой в молчанье обнесли гостей.

Вода, на малых голышах дробясь,

350 хрустальной лютнею вблизи звенела,

а птиц шумливых ладная капелла

плющей зелёных украшала вязь;

намного больше девяти числом,[157]

таили эти музы под крылом

355 изысканные дуги нежных лир,

поющих трепетно, пусть и не в лад,

на языках различных, — по-другому,

чем там, где яства бременят порфир,

где сладостно лишь три Сирены* льстят

360 Юпитеру морскому.[158]

Вслед ужину скупой хвалой старик

ответить Провидению спешит,

а гость глаголет: «Славные седины,

которые не остями плавник

365 расчёсывал, не зубьями самшит,

а истинные тяготы судьбины!

Пусть вас хранит сей грубый изумруд[159]

на зыбком мраморе с его волнами,

и сети обретут

370 покой, а увлажнённый временами

и просыхающий на малый срок

на супротивном берегу песок,

как древняя Камбайя,

для лодки праздной станет впредь далёк,

375 хоть и узка протока, — поминая,

сколь был докучным Океан для Кин,[160]

ветрами чтимых, чьи влекли ветрила

туда, где жаркая мерцала жила

и звёзды в сфере каменных глубин.

380 От бедной хижины до бедной лодки,

как мудрый землемер, сей путь короткий

пусть ваша мнит ступня землёю всей,

не раковины пурпурные ей

помеха, а останки статных шхун,

385 трезубцем кои истерзал Нептун

там, где число обломков не равно

страданьям тяжким канувших на дно».

«О юноша, немало утекло

воды, — старик ответствовал, — когда

390 пеньковые двум братьям невода

я отказал и крепкое весло;

с тех пор рассветов нежных череда

меня под клик будила лебединый,

когда Аврора, от седин Титона*

395 сбежав, румянила мои седины

(хоть стар и я) — не на горе крутой

(где изредка меж скал

увидишь след муфлона,

где коршун редко пика достигал),

400 а на утёсе, над морской водой, —

с него взираю я на театр Судьбины,

прожорливой донельзя, чьи глубины

погостом стали, жадно испивая

то, что в древесных чашах[161] Новый Свет

405 подносит (дань Америк), завивая

надгробья пены лёгкие вослед.

Пусть груб, держу я зорко на примете

то, как Луна меняет облик свой,

при каждой перемене лов иной,

410 и в каждый лов свои потребны сети

с различною бечёвок толщиной, —

я сита[162] эти отдаю сынам

процеживать морскую глубь с ладьи,

и в них, случается по временам

415 (меж безымённой мелюзги плавучей,

что недостойна даже чешуи),

тунец упруго плещется могучий.

Ещё две лодки мне иных милее, —

в одной моя охотница Тифея*,

420 моя Диана*-рыболов в другой, —

двух дочерей земных союз морской;

без тулов и сетей,

они в ловитве пользуют своей

лишь гарпуны без лишних оперений,

425 (не те тупые, коими Протей^*,

взбивая пузыри, пасёт тюленей).

Пусть грузный, но проворный (не шутя

быка морского видели в тюлене),

увидев пурпур вен своих, в смятенье

430 он пашню моря бороздит, пыхтя,

на тросе дрожком, что соединён

с железом, уязвившим тело зверье,

спастись в подводной норовит пещере

иль, острова вдали, меж рифов, он;

435 подобно Паркам, теребящим нити,

дочь бравая вослед тюленьей прыти

то намотает, то отпустит трал,

уловкам зверя ловко потакая,

и ждёт, когда он ей вернёт, сникая,

440 длину пеньки, которую забрал.

Но сдался и, зубцы высоких скал

забрызгав, он утёсу свой нанёс

удар всей тушею (чем не утёс?)

и кровью камни густо заплескал.

445 Эфира, дочка (та, что из янтарной

жемчужницы тебе испить дала

обильный свет, почерпнутый в протоке,

ревнивица отважной Филодоки*,

кровь отворившей бестии коварной),

450 чьи голубая сетка прибрала

златые космы, на своём челне

вернулась наконец в утеху мне.

Не я ль остерегал её, крича

(всё зря!), рыдал, стараясь уберечь

455 не от акулы злобной — палача

торговцев алчных, гибнущих в ненастье,

и не от той, прозвание меча

носящей, что, мои терзая снасти,

вонзить желала и в меня свой меч,

460 а от зелёной и седой напасти —

сатира водяного,[163] что в пучине

на честь девичью посягать привык,

чей гнусен человековидный лик,

а вместо ног кривой плавник дельфиний!

465 Не слыша слов моих, не видя слёз,

она бечёвкой тонкою сдружила

с легчайшей пробкою свинец грузила,

чей от поры до времени заброс —

отвесный иль скользящий по воде —

470 привадой звучной влёк со всех сторон

диковинных созданий легион,

в текучей обитающих среде.

Одно из них в щитках из клейкой стали

(с которой сладит и алмаз едва ли) —

475 в литой кольчуге, блёсткой от хребта

до края раздвоённого хвоста, —

спешит на тень обманного живца

и, лёгкую, глотает торопливо

союзницу отвесного свинца,[164] —

480 а дочь, отринув хрупкое своё

весло, бросает крепкое копьё

и нудит воздух трепетать пугливо,

пока оно к волне спешит ретиво,

а под водой его немой полёт

485 божок влюблённый направляет в цель,

меж двух щитков копьём отверзнув щель:

и там, где крови выход, — смерти вход.

Одну волну другой перекрывая

и горы пены над водой взвивая,

490 зверь уязвлённый (смертный моря страх!)

бунтует, сбросить норовит причину

мученья своего, но как пучину

ни будоражь, хоть и во всех морях, —

ему стальная спица

495 не даст освободиться.

Эфира, между тем, кручёный трос

разумно рубит (коль подбита птица, —

излишне, чтоб за нею гнался пёс).

Она домой плыла, удручена,

500 когда увидела близ валуна,

как, закипая, мерными кругами

расходится волна,

и, выбрав меж другими острогами

ту, что не менее иглы остра,

505 она большого багрит осетра.

Причалила, горда своим уловом,

а на Восходе мы узрели новом

(на близком, за проливом узким, пляже)

то чудище, о коем здешний люд

510 доднесь не ведал, чьей махине даже

благой песок едва сыскал приют».

Засим Зефир морской отнял у них,

в порывистом и трепетном стремленье,

свет дня избытого и речи их,

515 на влажных принеся крылах своих

нежнейшее томленье

двух юных рыбаков в тенётах страсти,

чьи годы одинаковы и снасти.

Крылатый, рассекая хрустали,

520 явился на серебряном овале[165]

внук пены,[166] что вдали

внял отрокам, которые в печали

свои Зефиру поверяли беды, —

таких цевниц перёных[167] (и у Леды*

525 подобных нет) Каистр* не привечал,

Меандр* таких печальных не качал.

И ядом сладким волны отравив,

Амур (чьи вёсла — стрелы)

сопроводил их лодки в те пределы,

530 где с островком целуется прилив.

Меж тем отрада берега — Ликид

и с ним Микон, чей мил округе вид

(их голосам завидуют Сирены:

ведь для немых дельфинов как магнит

535 страдальцев трепетные кантилены),

пеняют горько на свою планиду,

стихами исповедными: Ликиду

по сердцу многоумная Левкиппа^* —

десятый дивный отблеск Аганиппа,[168]

540 другому — Хлорис*, столп из хрусталя, —

подобных див не ведала земля.

Зачем тебя, ты думаешь, челнок

(ты мне, младенцу, бедной люлькой был),

я лебедем к сим берегам повлёк?

545 Чтоб нежным пеньем скрасить свой итог.

И если не спалит тебя мой пыл,

надгробьем, килем вверх, меня, мой чёлн,

накрой, приемля поцелуи волн.

Мой чёлн усталый, всех дерев родня,

550 отец мой, опекающий меня,

чьи подвигают вёсла жизнь мою

туда, где я напевные пролью

стенанья, горестный удел виня, —

плавучей урной сбереги мой стон,

555 моим напевом мерным упоён.

Искал ракушки я, годами млад,

не те, что алчных перлами манят,

не те, чей в море Тирском завиток

свой пурпур пестует[169] века подряд, —

560 когда меня двух солнц твоих ожог

испепелил, чему не счесть примет

там, где от пепла стал твой берег сед.

Ещё не отличал я от челна

фрегата, что избороздил сполна

565 Нептуновы моря, как, тяжелы,

меня любви сковали кандалы, —

сумнясь, прочти, какие письмена

выводят цепи на песках твоих,

сколь ветер с моря ни сдувает их.

570 Подаренный мне щедрым небом лик

(о нежная вражда)[170] — пускай на миг

не льстиво отразит лагуны гладь,

а о достатке можешь ты узнать

у вод морских — насколько он велик:

575 столь я сетей забросил, сколь тенёт

на Иде юный Ганимед* неймёт.

Не гладкая лагуна, не стекло

(чем не вода, застывшая светло?),

а зависть обо мне судить велит

580 младым атлетам, коих злит мой вид;

а в море у меня силков число

не меньше, чем у бога-кабана,

чья в чаще злость ревнивая страшна.[171]

Весь перламутр, оглаженный кремнём,

585 с узором, что кремнёвым остриём

в песчаной мастерильне нанесён,

Ликоте*-нимфе дарит Палемон*,

а та — им украшает дверь в моём

жилье бесхитростном, чьи стены я

590 из ненадёжного сплетал ветвья.

Всегда несхожей формы и длины,

сперва белым-белы, потом красны

без листьев ветки древа[172] в донный грот

Тритон* — морей трубач — своей несёт

595 наяде Нисиде*, — взмыв из волны,

она кораллы эти до зари

крепит любовно на моей двери.

Не у коры узнав, а от камней,

сколь стоек я в любви, — о Гименей,

600 приблизь, свои лодыжки окрылив,

день свадьбы,[173] — молодости бег ретив.

Ликоте, краток день твоих лилей:

шмель, самый невзыскательный, — и тот

с увядшего цветка не взыщет мёд.

605 Коли напрасен волн бессонных труд,

что камни целовать не устают,

где выбита любви моей печать, —

пусть факел брачный не заставит ждать.

О Нисида, пойми, нам годы лгут,

610 цветёт младой миндаль, не зная бед,

а в нём, подобен Парке, — короед.

Пусть и не Ревность — Зависть на балконе

сафирном лучезарные явила

(хотя и эфиопские) светила

615 с двумя Медведицами,[174] масти дивной,

с их жаждою — над морем — неизбывной

в круженье медленном на небосклоне,

но — ах! — поскольку музыкой без меры

круговоротной сферы

620 для этой двойни дикой[175] заглушён

двух юных рыбаков любовный стон,

они бы долу с дочерьми Цифея*

спустились, волн запрет нарушить смея,

когда бы только их небесный пыл

625 Тефиды донный хлад не остудил.

Сплетение пленительных рулад

для гостя стало милостью отрадной!

Лишь для него? — Подобно губке жадной,

нектар обильной нежности был рад

630 впитать утёс, громада из громад.

И разве не испила в упоенье

отроковиц безгрешная чета

яд сладостный крылатого плута,[176]

все слоги пропитавший в кантилене?

635 Пыл благородный

скитальца, в горестной разлуке сходный

с любовью к даме дивной красоты,

велит ему, без выспренней тщеты

витийства, велеречия пустого, —

640 но вдумчивыми обходясь словами, —

просить островитянина седого

наречь зятьями тех, кого нарёк

сей берег много раньше сыновьями,

чем ранил их сердца слепой стрелок.[177]

645 Улыбкою одобрив сей резон,

объятия скитальца принял он

и собственных сынов.

Амур — Меркурий* славного известья[178] —

вмиг молодых повлёк

650 влюблённых рыбаков от их челнов

к худым стопам их будущего тестя.

Слепой Зевесова орла птенец,

верней — крылатый лис, лишённый зренья,[179]

малец-политик, чьи постичь решенья

655 не мог бы ни один министр-мудрец

в том Королевстве топком, где лагуна

муруется, страшась причуд Нептуна![180]

О, сколько нежных у тебя затей

для услаждения не двух богов —

660 двух небожителей меж облаков,[181]

а двух юнцов влюблённых меж сетей!

Ужель седые — матери твоей

ваянья — видятся тебе в бурунах,

что вёсла рыбаков взвивают[182] юных?

665 Проделками твоими уязвим,

дворцы покинул скорбный пилигрим,

чей взор, униженный их высотой,

спешил налюбоваться красотой

архитектуры, что крадёт величье

670 у геометрии и чьё обличье —

из яшмы и порфира; и сейчас

среди сетей он в хижине простой

ютится, жертвой став твоих проказ!

Мчи прочь от укоризн, подобье птичье,[183]

675 но к лодкам прежде юношей верни,

где, о тебе забыв, уснут они!

Лишь только Оры* в облаченьи Дней

на разномастной двоице коней —

игреневом и рыжем — золотую,

680 сверкающую затянули сбрую

с избытком хризолитовых камней, —

как, хижину покинув, пилигрим,

кого напутствовали добрым словом,

сел в лодку к двум счастливым рыболовам,

685 где каждый отрок — за веслом своим.

Сперва их лодка проплыла под сенью

утёсов, с коих так и не смогли

смыть волны давешнюю кровь тюленью,

затем, когда, пересекая плёс,

690 они косили вёслами рогоз, —

на скромном возвышении вдали,

всхолмившем ровный горизонт слегка,

где заросли густые перешли

в то, что ухоженным предстало садом, —

695 открылась светлая стена их взглядам,

чьи камни убелили не века,

не ветхость сединою одарила,

а мрамора паросского белила,

который вряд ли мог от пришлеца

700 скрыть тайное величие дворца.

Сколь жарких кос румяное Светило,

из Океана выплыв, распустило, —

все в зеркалах колонн нашли отсвет

(пусть и округлых): россыпью монет

705 их бликованье землю позлатило.

Пред этой красотой восторг резонный

стал якорем для лодки, побудив

дивиться чудному дворца обличью

(а не громоздкому его величью), —

710 тут звучный рога хриплого призыв

раздался, поначалу отдалённый,

затем вблизи, но столь же потаённый.

Ключом к открытью врат

стал зычный шум, когда на мост подъёмный

715 над узким рвом сокольничий отряд

вступил, в ловецкой страсти неуёмный —

был явный в нём (хотя на первый взгляд

неясный) строй, а голосов задор

для слуха был отрадой из отрад.

720 Был весь в зелёном хор

ловцов, чьё многошумное число

в смущенье берег тихий привело.

Едва широкий к Солнцу лоб воздел

Зефира сын проворный,[184] чей удел —

725 быть крылоногим скакуном на свете

(от ветреного дуновенья мать

плодущая смогла его зачать,

родив средь пряных трав Гуадалете),[185] —

как, жаркий из ноздрей исторгши дым,

730 он ржанием лучи на небосклоне

приветит звонко, и другие с ним.

А рыжие с игреневыми кони,

что колесницу Феба мчат в Зенит,

с небесной сферы отвечают им.

735 Нестройный топот ревностных копыт

не глушит ладный клёкот стаи птичьей

(чей норов услаждается добычей);

от Конго до Норвегии она,

крылатой хитрости сосредоточье, —

740 без света дня, но не во мраке ночи,

без воли, но вольна,[186] —

день повидав, спешит вернуться стая,

от попеченья ветер избавляя —

её опекуна.

745 Сапсан — его молниеносен взлёт,

нападки грозные когтей мгновенны

(гнездо — не на Олимпе[187] ли он вьёт,

не в тучах ли, откуда цаплю бьёт

чью ногу серебрят охлопья пены?);

750 злой Кречет, чьи крыла милует Нот,

кипрянин родом,[188] точно голубицы

твоей, Венера, быстрой колесницы;

могучий Беркут, в буйности жесток,

снискавший честь Зеландии[189] взъярённой

755 (хотя и самый дюжий в стае оной,

но мощь его стальных корявых ног

простейший сдержит кожаный шнурок);

Тетеревятнику всех мест родней

зелёный пепел стылых Пиреней[190]

760 и Геркулесова столпа опора,

которую кусает океан;

летучая услада тех, кто споро

наматывает в Ливии тюрбан, —

Лунь зоркий, чьё крыло,

765 в полях Мельона,[191] храброго влекло

охотника-ливийца

вслед за лисой пугливою (коль скоро

внезапно появившаяся львица

не учинит, Мельонова царица,

770 на небольшой арене

большое горестное представленье);

в Европе нашей рыб нещадный враг, —

не в том ли далеке Орлан-рыбак,

где в раковинах Юга Феб доселе

775 хоронит долгие свои века,

ты корм вкушал туземного царька?

Перечить дерзко ветру, — неужели

ты варваром учён? Не верю я:

и голый Инка в знатном ожерелье,

780 и Мексиканец в перьях — их забота

не знатный обык сей, а лишь тенёта,

будь то на грифа иль на воробья.

На крепкой длани горца молодого

сидит, как будто тонкий прут под ним,

785 и перья клювом теребит кривым

британский Ястреб в ожиданье лова, —

медлительный, так царственно парит

сей, мнивший Талоса* сгубить, Дедал, —

племянника, что куропаткой стал,[192]

790 чью тирский пурпур ногу багрянит.

Шар, в перья сумрачные облачённый,

на жизнь в потёмках местью обречённый

прелестной кражи Стиксова владыки,[193] —

он от перчатки до плеча сокрыл

795 грудь отрока — не счесть ревнивых крыл

вкруг двух топазов,[194] чьи зловещи блики, —

сей грузный призрак стал

последним в стае грозных опахал.[195]

Пёс длинношёрстый (храбрый водолаз,

800 в реку иль в глубь морскую сей же час

нырнуть готовый — поскорей достичь

с небес упавшую на воду дичь,

испепелённую клевком Сапсана,

чей взлёт на небосклон

805 великодушно Лебедем прощён)[196]

шум своры зычным рыком множит рьяно

в ошейнике нарядном (хоть и свит

из шёлка он — его не мягок вид).

Вслед — именитый, голубых кровей,

810 хоть и не крепкой стати

принц, что в природной скромности своей

чуждается высокомерья знати.[197]

Легчайшей пеной Бетиса вспоён,

всей пышностью его державных вод, —

815 конь светозарный истово грызёт

златые удила, что чуть приметно

его смиряют бешеный разгон;

не только звёздами гордится он,

на шкуре светлой мреющими денно,

820 но тем, как беззаветно

к ладоням принца, коль не суверена,[198]

поводья льнут (не эта ли рука

достойна скипетра!). Наверняка

так петли и змея не вьёт на склоне,

825 сколь круча ни скользка,

как резвые оскальзывались кони,

по спуску голому спеша к лагуне,

чей берег при отливах явит ил,

где змеек блёстких больше в полнолунье,

830 чем бед наводит на Египет Нил.

Тростник, что прежде нимфой дерзкой был,[199]

чей ныне скромен вид,

край заводи каймит,

в ней камышовка рада

835 двоить пушок воздушного наряда,

чью белизну и снег не умалит;

от праздности иль в ожиданье зла

летунья клювом точит два крыла,

чьи лезвия она, взмыв с камышинки,

840 скрестить готова с ветром в поединке.

Меж тем гурьба на берег прибрела

спокойного залива,

её завидев, камышовка живо

своей лишила тени зеркала

845 лагуны. Не слетает и стрела

с парфянских сухожилий столь стремливо:

вовек перу на заострённой спице

не уподобиться перу на птице.

Натасканный на лов, венчает тучи,

850 взнесясь на них (хотя его приволье

срамит летящий с ним сверчок гремучий —

искусная оковка с бубенцом),

Тетеревятник, выращенный в холе,

что на высокой, выше сосен, круче

855 добыт, там, где пушистым был птенцом,

а Бетис под утёсом был юнцом —

простым ручьём, не боле.

Не только примечает гость, как птица

парит, готова к жертве устремиться,

860 но он свободно всякий счесть бы мог

в лагуне камышовый стебелёк,

который жемчугом росы искрится.

Он за испанцем роковым следит,[200]

который хищно воздух бороздит,

865 чтоб закогтить снежок, в холодном страхе

метнувшийся в камыш,[201] не столь густой,

чей на ветру колеблющийся строй —

не лучшее укрытие для птахи.

Здесь чает беззащитная спастись,

870 сочтя, что эта штора

надёжнее, чем высь,

но шумно гонят зоркие ловцы

её к тому, чьи в перьях смолкнут скоро

подвязанные к лапам бубенцы.

875 Едва он сел, как в трауре своём,

вполне уместном рядом с казнью оной,

ворона жадная, в траве зелёной

таящая багрянку[202] под крылом, —

щербатую соперницу рубина,

880 чья жарко пламенеет сердцевина, —

ракушку завитую прячет, злая,

в цветах, заслышав гон,

своим сердитым карком поднимая

тьму чёрную ворон,

885 чьи перья — сочной зелени позор,

лик Солнце застится от их обилья.

Почуяв ночь, раскрыл Аскалаф крылья,

он грузно опустился на бугор,

где гравий и травинки сплочены,

890 как мрамор, чьи прожилки зелены.

Быстрей, чем крылья мрачные простёр

сутулый соглядатай Прозерпины*,[203]

взвилась, небесный затемнив простор,

орда, чей гнусен ор;

895 клубясь подобно тучам, их лавины

на взор златой обрушились[204] тотчас,

отнюдь не из вражды к иной породе,

а из корысти алчной — искони

доныне, сколь сверкает звёздных глаз, —

900 их на небесном своде

все выклевать хотели бы они.

Воздушная, едва могла арена

вместить сей алчный сброд,

но снят клобук — и взыскан день мгновенно

905 злым Беркутом, чей вертикален взлёт

(он гарпия*, но — северного края),[205]

сверлит он тучу ложную,[206] взмывая

туда, где свет правдив, и там парит, —

над бегством сброда истинный Зенит.

910 Помочь зависшему над алчной тучей

немедля Кречет вылетел могучий,

не пулей, — хитрые вия витки,

так, словно бить беглянок нет резона

(они притом изрядно далеки, —

915 ну, хитрый грек!).[207] Меж тем одна ворона,

клевком испепелённая, ниспала,

чуть не дымясь, почти не слыша звона,

что изнизу грозит,[208] — мечась устало

меж двух когтистых тропиков,[209] она,

920 своей орбиты вольной лишена,

вновь высоты взыскует, где её

ждёт давешнего клюва остриё.

На вздутый небольшой комок, чья кожа

черна, подверженный попеременно

925 ударам лютым в голубой пустыне,[210]

летунья изморённая похожа

меж стен текучих в роковой теснине,

где элемент прозрачный столь смиренно

поддерживает сдвоенную злость,[211] —

930 всё зрение своё им отдал гость.

Злой Кречет (в круге первом, над землёй,

он чистотой не блещет) ждёт, жесток,

пощипанный, едва живой комок,

чтоб нанести ему удар стальной:

935 так воздуху свой долг вернула птица,

успев последним хрипом с ним проститься.

Воздушных сцен занятный вид прельстил

чужанина, что с рыбарями плыл

у самой кромки берега (их судно

940 усталым ловчим двигалось сопутно,

и вёсла, с их шагами наравне,

песок царапали на мелком дне),

не упустил из виду

того, кто вечно догоняет свиту,

945 птиц подбирая ловчих в стороне.[212]

Убогие, стоящие поврозь,

возникли слаженные вкривь и вкось

лачуги — там рыбачьи, здесь пастушьи, —

промеж воды и суши,

950 где заводи в поля

вдаются в той же мере,

в которой, почитая волн доверье,

вдаётся в море косами земля.

Беспёрые цыплята (чья охрана —

955 наседки, что топорщат грозно перья)

вокруг лачуг безлюдных неустанно

снуют: их обитатели подались

в лагуны Главка*, в луговины Палес.

О, сколько лютых сотворила лих

960 чета корсаров злых:

то коршуны — коварны их круги

(по счастью, втуне зломышленья их)

над мельтешеньем жёлтой мелюзги,[213]

что с писком ищут матерей подол,

965 чей глас — труба, а перья — частокол.

Меж тем в галопе рьяном

скакун, чей скраден блёсткий пот туманом

его дыхания, достиг устало

стен (так и называть их не пристало)

970 из перевитого рогозом дёрна.

Постанывая тихо, вновь покорно

вернувшийся с высот,

норвежский ураган[214] к перчатке льнёт.

Расправил шумные крыла страшила, —

975 мрак воздуха срамной

и ясности денной, —

чья сплетня Сицилийскую лишила

богиню нежной дочери родной,

что стала богу Гадеса* женой.[215]