У скамьи стояла крошка,

в крике гнулась, корчилась.

«Помолчи ты, хоть немножко,

цыганенок порченый!»

«Жду: придет с работы батя, —

печь еще не топлена,

не даешь ты мне, проклятый,

жить своими воплями!»

«Вот гусарик, вот петрушка,

петушок хорошенький!

На! Играй!» — Но все игрушки

бац! и в угол брошены.

И опять надрывным криком

несмышленыш нудится;

«Погоди ж, чертенок! Мигом

вызову Полудницу!»

«Эй, Полудница, приди-ка,

век мне с ним, что ль, маяться!»

Глядь — пред кем-то двери тихо

сами открываются.

Появилась на пороге

с темным ликом карлица;

кривы руки, кривы ноги,

голос громом катится!

«Подавай дитя!» «Всевышний!

пусть того не сбудется!»

Мать от страха еле дышит, —

к ней идет Полудница!

Подбирается бесшумно,

дымной тенью стелется;

мать уже полубезумна:

глянуть не осмелится;

сжав дитя, его колышет,

темен взор безрадостный,

а Полудница все ближе,

вот совсем уж рядом с ней.

Простирает клешни-руки. —

Мать без сил, без памяти:

«О, Христа святые муки!»

и — на землю замертво.

Раз, два, три... Часы бьют полдень

звон их чуть кончается, —

двери дрогнула щеколда:

муж домой является.

Женщина, ребенка стиснув,

пала, как обрушена;

мать еще вернули к жизни,

а дитя — задушено.