Это произошло в школе, на последнем уроке. Матросов до сих пор не знает, зачем ему вдруг пришло в голову пропеть петухом. Пожалуй, ему надоело сидеть за партой подряд столько часов. Ведь с непривычки это не так-то сподручно. А может, решил пошухарить ради забавы. Пусть посмотрят, на что еще способен Сашка Матросов!

Класс, как надеялся Саша, животы не надорвал. Несмотря на то, что он поглядывал на ребят эдаким гоголем... Нате, мол, полюбуйтесь, как это мы можем!

— Матросов, ты того, извинись перед учительницей, — сумрачно поднялся Сивый. — Пока ты это не сделаешь, никто из класса не уйдет.

— Так-таки и не уйдет?

Гнев разлегся зловещей тишиной. Словно стоишь на самом видном месте, на открытом поле или голом холме, и на тебя свирепо и молча надвигается гроза. Казалось, что вот-вот тишина изрыгнет испепеляющие молнии.

С него, конечно, сошла спесь. Но все еще пытался не подавать виду.

— Неужели сами себя лишим гречневой каши?

Никто не отозвался.

— Ну и сидите, а я, например, пошел.

Первым на него двинулся Сивый:

— Советую занять место согласно купленному билету!

Чего ему Сивый? В другое время раз плюнул бы и прошел через него. А тут не до шуток, за ним стоит вон сколько хлопцев!

На какое-то мгновение он растерялся. Не хотелось ему гнуть себя перед ними, так и тянуло пойти наперекор. Но понимал, ему не выдюжить с такой оравой.

— Пусть явится учительница, — выдавил он из себя.

— Ты сходи за ней своими ножками. Да, да, своими ножками, обутыми в казенные ботинки!

Вот сейчас Рыжий напоминает об этом. Он не упускает подобного случая.

— Петухом пропел, и ладно. Чего раздули? — рассуждает Рыжий. — Не то еще бывает! А ты чего? Спасовал перед сопляками. Поверь мне, где только не случалось бывать, но я нигде не слыхал, чтобы такой порядок был — без ужина оставлять. Все это соплячки сами придумали. Ломать это надо!

Рыжий будто держит его сторону, но это только так. Саша не может не понимать, куда клонит шептун. Но ему никак невозможно пойти за Рыжим. Все еще перед его глазами картина, как Ольга Васильевна подсчитывала то, что еще не умеет делать Сашка Матросов в свои шестнадцать лет. Получилось столько «неуменьев», что ни ее пальцев, ни его пальцев для счета не хватило.

— Послезавтра всех вернут в колонию. Может, завтра рискнем? Я, между прочим, уже сговорился с Директором.

— Давай спать!

Еще немного, и Саша сдастся. Ему никак не полагается сворачивать туда, куда не надо. Ералаш в голове — не самый лучший советник. Между прочим, утро вечера мудренее.

По заданию повара Сашка Матросов и Колька Богомолов удят рыбу. Но пока клев неважный.

— Я пойду вон туда, в заливчик, — проговорил Колька, сматывая удочки. — Может, там повезет? Ты тут остаешься?

— Тут.

Саша, естественно, и думать не думает о том, что вскоре ему придется выдержать серьезное испытание.

Оно началось с той минуты, как только на переправу, где сидел Саша с удочкой, внезапно пожаловал Рыжий.

Бросив в лодку вещевой мешок, он воровато оглянулся.

— Припасов на три дня, — прошептал он. — Лодка есть. Самый момент дать деру!

— Куда хочешь податься? — спросил Саша, выигрывая время.

— Что ж ты думал, я прихвачу тебя к своей тетушке?

Где-то в душе уже зарождался гнев: хорош дружок, о себе только и думает.

— Где же Директор? У тебя же с ним был уговор? Разминулся, что ли? — спросил Саша, не зная еще, на что решиться.

Теряя всякое терпение, Рыжий буркнул:

— На кой черт он нам сдался?

Он все время старался обойти Матросова и плюхнуться на сиденье.

— Если, допустим, меня не оказалось тут, на берегу, тоже б бросил?

— Ты — другое дело...

Юлит, заноза! Как только это дошло до его сознанья, Саша взбеленился.

— Отойди, зараза!

— Ты чего, белены объелся?

— Тикай обратным путем!

Но Рыжему вертаться не хотелось. Он было сунулся в лодку, но получил внезапный удар по скуле...

Вдруг на берегу выросла фигура Кольки Богомолова. После этого ничего другого не оставалось делать, как вертаться обратно.

— Чего он приплелся? — настороженно спросил Богомолов, недобрыми глазами провожая Рыжего.

— Коли такой любопытный, спроси у него самого.

«21 мая 1941 года.

В голову лезет всякая дрянь. Раньше, например, разве я задумывался над тем, обидел человека или нет.

А сейчас думать приходится, даже сам себе не веришь. «В шестнадцать лет человек легко раним, — говорит Ольга Васильевна. — Его можно обидеть за какую-нибудь секунду. Чуточку оскорбил его, чуточку унизил — вот тебе и на: пусть весь мир катится, куда надо...»

Разве перед всеми нами стоит такая генеральная задача: не обижать шестнадцатилетних? Нет, по-моему, такой задачи. Я так понимаю, ведь любое наказание так или иначе несет в себе обиду. Возьмем, например, критику. На чем она построена? На том, чтобы сыграть на чувстве самолюбия. Так неужели мы не должны распространять власть критики на шестнадцатилетних?»

«22 м а я 1941 года.

Вчера я наблюдал за мастером столярного цеха. Как только в дверях появился начальник колонии, он так засуетился, что на него обидно было глядеть. Вдруг на лице появилась заискивающая улыбка. Даже голос задрожал.

Чего он трепещет, словно осенний лист?

Стало так неловко, что и сказать нельзя. В такой миг мне хочется очутиться где-то на краю планеты».

«23 мая 1941 года.

«Граждане бывают всякие, — сердится Петр Филиппович. — Например, спесивые бездельники, юркие мещане, классические тунеядцы, — одним словом, такие, какие лишь по ошибке числятся человеком. Не о них я думаю, когда произношу святое слово — гражданин...»

«24 мая 1941 года.

Ни за что не угадаешь, как поступит тот или иной человек в следующую минуту.

У нас шел урок географии. Лидия Михайловна вызвала к доске Митьку Кислорода.

— Покажите, Мамочкин, границы СССР, — просит она.

Тот, конечно, выходит к доске и берет в руки указку. Карта — она, если не уметь ее читать, как иностранный язык. Мамочкин стоит насупившись, не зная, куда ткнуть палочку.

— Не волнуйся, Мамочкин, — пытается помочь Лидия Михайловна.

Выручает положение Матросов: кто бы мог подумать!

— Ну-ка, угомонитесь, — басит он, а потом, обращаясь к учительнице, добавляет: — Разрешите мне.

— Да, Матросов.

Саша вырывает из рук растерявшегося Митьки указку и направляется к карте.

— Правильно, — похвалила учительница. — Молодец.

Возвращая указку Митьке, Саша вдруг с жаром воскликнул:

— Эх ты! Не знаешь, где живешь и где жуешь. А сам еще сын академика!

Я-то знаю, что Митька никакой не сын академика, а потомок самарского парикмахера. Но в классе молчу. Не та обстановочка для выяснения биографий... Где такой барометр, которым можно измерить душевные порывы?»

«25 мая 1941 года.

Мне кажется, что все уголовники — актеры. Любой из них паясничает, одним словом, работает на публику».

«26 мая 1941 года.

Та самая девчонка, которую я от угона спас, прислала письмо. Удивился, конечно.

Разве у нас дадут прочитать письмо, если даже оно от девчонки.

Сообщили, что в моем корпусе кого-то бьют. Пропади все пропадом! Бегу, конечно, вслед за дневальным».

«27 мая 1941 года.

Вдруг сообщают: тебя, Рашит, какая-то девчонка вызывает. Кто же приперся в такое ненастье?

Бегу, конечно.

В проходной никого. А вот за главными воротами в самом деле стоит фигура. Поначалу я не узнал ее. Только тогда, когда она заговорила, признал. Передо мной стояла та самая девчонка, которую я тогда на дороге спасал.

Тогда на телеге я не успел ее разглядеть, не до того было! Сейчас смотрю — ничего.

— Я еле разыскала тебя, — сказала она.

Тут я очнулся и пригласил ее:

— Чего тут под дождем стоим. Пойдем в будку.

На будку она не согласилась. Наверное, меня опасалась. Остались стоять возле главных ворот.

Сперва нам не о чем было говорить. Мы ведь такие чужие друг для друга! Ну что ж из того, что я ее спасал? Это ничего не значит в наше время.

— Те парни еще раз за мной приезжали, — вздохнула она. — Спасибо председателю сельского Совета, он случайно оказался на улице, когда меня пытались укутать тулупом.

— Чего они к тебе прилепились?

— Такая я уж невезучая.

Но что я могу сделать, коли сам вот тут взаперти сижу? Неужто этого не понимает?

И она, конечно, виновата постольку, поскольку симпатичная. И виноват, между прочим, старый-престарый обычай, который позволял умыкнуть приглянувшихся невест. А мне от этого не легче.

Неожиданно она сказала:

— Я понимаю, что из-за меня тут, в заточении, находишься. А чем я могу помочь? Может быть, куда написать письмо?

С этим и ушла. Она забыла назвать свое имя, а я забыл спросить. Не о том же думаешь, когда вот так внезапно встречаешься с девчонкой возле главных ворот».

«Вот бы таким манером работали все отделы кадров, — подумала Ольга Васильевна, невольно залюбовавшись тем, с каким усердием ребята подбирали помощника воспитателя. А такая должность стала просто необходимой, так как отряд разросся.

Наконец, остановились на кандидатуре Александра Матросова.

— Разве что с ним только хлопот наживешь, — буркнул Сивый. — За ним самим, стало быть, надо глядеть в оба.

И он вспомнил все проделки Матросова в цехе.

«Один против», — решила Ольга Васильевна.

— Что с него возьмешь? — спросил Богомолов. — Всего пуще любит он — ужин на сон.

Два «против».

— А что, забыли, как работал он на севе? — заступился Рашит.

«Наконец, первый «за», — отметила про себя Ольга Васильевна.

Так она и сидела среди них, прислушиваясь к горячему и страстному спору. Бедняжке Саше все кости перемыли. Ничего не забыли и не простили. «За», «против», «против», «против».

— Неряха, — говорил один.

— Женщин не уважает, — утверждал второй.

— Как не уважает? — удивилась Ольга Васильевна.

— Я сам слышал, как он говорил: воспитателем должен быть мужчина... Это — не женский труд.

— Допустим, это еще не говорит о том, что он вообще не уважает женщин.

— Он сам все может учинить.

— Ему все трын-трава.

— Все это так, — проговорил Рашит. — Но кто сунул кулаком по скуле Рыжего, когда тот пытался сманить ребят на побег? Тот же Матросов! Кто лучше всех географию знает? Не он ли?

— Все же он — тертый калач, — недовольно говорил Сивый. По всему видно, он против.

— В последнее время международным положением очень интересуется, — вспомнил вдруг Богомолов. — Все спрашивал про судетских немцев и про то, куда подевался австрийский президент...

«Мы не просто подбираем помощника воспитателя, — думала Ольга Васильевна. — Мы еще проходим урок мудрости...»

— Он стал якшаться с Рыжим, — сказал Сивый. — И это мне не нравится. Рыжий сухим из воды выйдет. Весь свет вокруг пальца обведет. Покуда рано Сашку выдвигать.

— Еще неизвестно, кто на кого больше влияет, — дал отповедь Рашит. — Может, Саша хочет на него оказать влияние? По-моему, стоит рискнуть...

«Ему все-таки нельзя служить в отделе кадров, — сказала про себя Ольга Васильевна. — Душа нараспашку! Нельзя быть таким добреньким божьим посредником. И Сивого, пожалуй, нельзя... Видит одно плохое в человеке. А в целом здорово хорошо: «за» и «против», «за» и «против»...

Выслушав всех, она проговорила:

— Рискнем. То, что якшается с Рыжим, — надо проверить: что это за дружба? То, что не стрижет ногти — научим. Кто-то тут говорил, Матросов, мол, не уважает женщин. Это придет. Давайте мы вспомним только одно, каким он к нам пришел и каким стал за это короткое время. Он — любознательный. У него я чувствую желание стать лучше. Теперь он будет под рукой, на виду. И кроме того, мы оказываем ему доверие. Разве это так мало для человека?

— Поручаю тебе ответственное задание, — говорил начальник колонии, придирчиво глядя в глаза Матросову. — По ходатайству ребят я назначаю тебя помощником воспитателя первого корпуса.

— Есть! Разрешите идти?

— Куда так спешишь? Вот эта рука тебе незнакома? — спросил Стасюк, передавая ему в руки записку. — Почерк разбираешь?

— «Обратите внимание на своих активистов, — стал читать Матросов. — Ребята хотят тикать. А кто, сами поищите...»

— Ну и как?

— Фискал! — сумрачно заметил Саша. — Если бы я знал, чья это рука...

— То?

— То дал был взбучку!

— За что? За то, что он сигнализирует о побеге? Делает, в конечном итоге, очень доброе дело?

Саша промолчал.

— Приступай к своим обязанностям. А что за обязанности, расскажет Ольга Васильевна.

Чем больше задумывался подросток над своим назначением, тем яснее понимал, что это принесет ему много неудобств. Но приходилось подчиняться.

Если бы в течение этих двух часов воспитатель мог незаметно наблюдать за действиями своего нового помощника, то, несомненно, был бы крайне удивлен. Почему это Саша побежал на фабрику? Почему он, зорко оглядываясь по сторонам, юркнул в помещение малярного цеха, где сейчас шел ремонт? Почему он, остановившись, приподнял широкую плиту пола и спрыгнул в образовавшуюся яму? Так можно было составить бесконечное число «почему».

А происходило следующее.

...Как-то Рыжий при всех ребятах вызвал Сашу наперегонки: кто раньше вскарабкается на самую вершину дуба. Того самого, на котором, по преданию, вешались осатаневшие монахи.

Им почти одновременно удалось взобраться на дерево. Саша хотел уж спуститься вниз, но Рыжий удержал его:

— Погляди вокруг! Куда спешишь?

Отсюда открывался вид на десятки километров, и в первую минуту ребята молчали, как зачарованные, занятые каждый своими мыслями.

На долину медленно опускались сумерки. Прямо на юге вставала серой тучей Нагаевская гора, на западе, среди зеленого леса, виднелись беленькие домики станции Дема. В заманчивой дали синими дымками лежали дубравы. Внизу, почти под горой, широкая и тихая Ак-Идель соединялась со своей сестрой, бурной, шумной Кара-Иделью. Блестящими полтинниками лежали в долине маленькие озерки, заросшие камышами.